Война и мир среди сан Калахари
(Матиас Гюнтер - Guenther, M. (2014). War and peace among Kalahari San // Journal of Aggression, Conflict and Peace Research, Vol. 6 Iss 4 pp. 229–239)
Цель - объяснить расхождение между этноисторическими свидетельствами о сан северо-западной Калахари XIX – начала XX века и недавними этнографическими описаниями, причем первые изображают сан как крайне воинственных, а вторые - как по сути миролюбивых. Результаты – Воинственные обычаи сан Калахари в XIX веке были реакцией на вторжение, доминирование и инкапсуляцию со стороны поселенцев. Это вызвало сопротивление - процесс, который привел к быстрой политизации и милитаризации групп сан, оказавшихся в сфере влияния захватчиков (особенно в созданной ими «племенной зоне»), как в социальном, так и в идейном плане. Это вылилось в междоусобные войны, в частности набеги и вражду, между группами и племенными объединениями сан.
Ограничения и последствия исследования – Хотя сан Калахари в XIX веке действительно были воинственны и агрессивны как по отношению к захватчикам, так и друг к другу, этот факт не дает оснований для вывода о том, что эти «простые» охотники-собиратели обладают агонистической предрасположенностью. Вместо того чтобы быть неотъемлемой частью их социальности, воинственность исторически обусловлена. В отсутствие исторических обстоятельств, подпитывающих агрессию и войны сан, как это было до и после их столкновения с захватчиками-гегемонами и сопротивления им, общество и этос сан, в соответствии с социальной структурой и ценностной ориентацией простых эгалитарных групповых обществ, по сути миролюбивы.
Оригинальность и ценность – Вносящее ясность исправление текущих недоразумений и дезинформации о войнах охотников-собирателей.
«Как и все бушмены, ауен очень воинственны. Каждый мужчина и юноша, способный носить оружие, является воином», - сообщал немецкий колониальный солдат и администратор XIX века Ганс Кауфман (1910/2005, p. 81) о !кунгоязычных сан региона Омахеке в Германской Юго-Западной Африке. Говоря о том же народе, современник и соотечественник Кауфмана Зигфрид Пассарге отмечал, что «смертельная вражда и убийства - повседневное явление [...] между различными племенами» и что «в Ганзи бушмены гцам [≠ау//ейси] [...] убивают любого бушмена из Ганзи. Кауксаи [≠ау//ейси] из Гцам граничат с джукоаси [джу/’хоанси], и между ними постоянно происходят пограничные стычки» (Passarge, 1899/1997, p. 54). В другом месте Пассарге говорит о «семейных распрях» из-за убийств, территориальных и охотничьих прав или прелюбодеяния, которые вели к междоусобным боям между группами в форме набегов, «очень рано, на рассвете, что вело к уничтожению целых групп» (Passarge, 1907, p. 115). Выжившие бежали в соседние группы.
Как согласовать такой образ сан Калахари XIX и начала XX века с тем, что сообщалось о них несколькими десятилетиями позже в этнографических отчетах, представивших !кунг как в принципе эгалитарное общество, в котором люди - названные одним из этих авторов (Thomas, 1959) «безобидным народом» - делились и сотрудничали в относительной гармонии и мире? Были ли безобидность, гармония и мир постколониальных сан Калахари навязаны извне воинственному племенному народу колониальными и доколониальными, государственно организованными, захватчиками-гегемонами, которые их усмирили, или же миролюбие есть нечто, проистекающее из социальности этих людей и других подобных им собирателей? Этот вопрос и два противоположных ответа на него находятся в центре нынешних дебатов о человеческой склонности к войне - или миру - и обострили поляризацию на «ястребов» и «голубей», которая существует среди исследователей этого вопроса уже два-три десятилетия (Otterbein, 1999, p. 801).
Этот вопрос находится в центре внимания и данной статьи. В ней доказывается, что, хотя сан Калахари XIX и начала XX века действительно были воинственны и жестоки как по отношению к захватчикам их земель, так и друг к другу, этот факт не дает оснований для вывода о том, что эти охотники-собиратели имеют некую врожденную предрасположенность к агрессии и войне, как утверждают некоторые авторы из лагеря «ястребов». Напротив, воинственность сан - это вопрос исторических обстоятельств: сопротивление инкапсулированного, окруженного коренного народа в котле «племенной зоны» мощным и агрессивным захватчикам, стремящимся к их угнетению и экспроприации. Именно эти обстоятельства - агрессия, инкапсуляция, сопротивление - политизировали и милитаризировали сан в социальном и идейном плане. Без них, до и после их столкновения с захватчиками-гегемонами и сопротивления им, именно мир, а не война был «активным состоянием» в обществе и этосе сан.
Война среди сан Калахари в XIX веке
Кауфман и Пассарге были двумя из ряда немецких колониальных писателей, описывавших народ сан Юго-Западной Африки как воинственный и жестокий, в отчетах, которые требуют и, в целом, выдерживают критический анализ (Guenther, 2005, pp. 27-31; Guenther, 2013). Описываемыми людьми были такие !кунгоязычные сан Калахари, как кхунг, о!!кунг, джу/’хоанси и ≠ау//ейси в северных и южных районах региона, а также другие группы сан: хай//ом и кхой на севере Намибии и наро (нхаро) на Ганзивельде в центрально-западной Ботсване. Свидетельством их предполагаемой воинственной природы были такие социальные и идейные черты, как воинственный этос, представления о территориальном посягательстве, суровые наказания, применявшиеся к нарушителям границ, ворам и прелюбодеям, которых всех без исключения казнили, причем первых - «на месте».
Согласно отчетам, особенно острой и эндемичной была междоусобная война, проявлявшаяся в практике кровной мести, вражды и набегов, которые были распространены и приукрашены в ранних сообщениях. Набеги были направлены как против захватчиков-не-сан, так и против других групп сан, среди которых «скрытое состояние войны» («latenter Kriegszustand»), как сообщалось, делало межгрупповые отношения нестабильными и напряженными (Lebzelter, 1934, p. 60). Вражда, кровная месть и межгрупповые набеги - включая рассветный набег с целью геноцида, совершенный группой ≠ау//ей, «на тропе войны», при котором «убивают всех мужчин, а также мальчиков, из страха перед кровной местью» (Schapera, 1930, p. 158) - также являются заметными темами в рассуждениях Исаака Шаперы о политике бушменов и межгрупповых отношениях в его книге «Койсанские народы Южной Африки» (1930, pp. 152-59). Написанная в конце 1920-х годов, за десятилетия до периода этнографических полевых исследований среди сан Калахари, классическая книга Шаперы черпала информацию преимущественно из этноисторических источников и отражала воинственный тон этих источников.
Более поздние исследования устной истории кхой из Окаванго, проведенные немецким антропологом Освином Кёлером, показывают, что набеги сан друг на друга являются повторяющейся темой в устных преданиях кхой Окаванго. Многие из набегов совершались в контексте работорговли, которая велась на их территориях и вокруг них несколькими региональными бантуязычными племенами на протяжении всего XIX века и вплоть до XX (1920-х годов). Не только сан подвергались набегам со стороны этих внешних торговцев-разбойников, но и кхой совершали набеги на кхой, а также на две соседние группы сан: !кунг на севере и джу/’хоанси на юге (Wilhelm, 1955, pp. 20, 26; Köhler, 1989, pp. 38-43, 342, 344-45, 414-15, 425-26, 459-630). Набеги организовывались вождями групп кхой, которые нападали на соседние группы по приказу работорговцев мбвела из Анголы на западе и обменивали своих пленников на различные желанные торговые товары, такие как одеяла, ткани, рубашки, куртки, медные обручи, раковины каури и, что самое главное и вожделенное, на оружие и боеприпасы. Эти торговые товары были настолько желанны для сан северо-западной Калахари, что сто лет спустя старейшины джу/’хоан, беседуя с Ричардом Ли о торговле в старые времена, вспоминали то сильное чувство зависти, которое эти товары вызывали у их предков джу, чьи «сердца печалились, потому что у них не было этих "чудесных вещей"». На самом деле, «так сильно» они хотели этого, сказал Ли один из сан, что «они даже готовы были драться с другими джу за это» (Lee, 2003, p. 194).
Вражда - это воинственное действие, на котором Кауфман особенно останавливается в своем описании политики и права ≠ау//ей, которые подпитывались кровной местью, «фундаментальной концепцией, пронизывающей их представления о праве» (2005, p. 83). Она также пронизывает социальные отношения внутри и между группами, мужчины в которых с детства растут с обязательствами кровной мести, внушенными им членами их группы. От них требуют и получают «вооруженную помощь», когда молодые мужчины отправляются совершать набеги или защищаются от них. Все мальчики и мужчины имеют такие обязательства, или эти обязательства имеются против них самих, настолько, что «клубок обязательств кровной мести» начинает пронизывать внутри- и межгрупповые отношения. Таким образом, их взаимодействия во время фазы агрегации, которая, как отмечает Кауфман, собирает вместе до 1000 ≠ау//ейси, превращаются в пороховую бочку, которая может «легко привести к кровавым актам», поскольку накопленные и отложенные обязательства кровной мести провоцируют обширную, интенсивную и затяжную вражду. Этот заряженный напряженностью социальный климат в фазе агрегации колониального общества групп ≠ау//ей резко контрастирует с тем, какой эта фаза в сезонном цикле группы, вероятно, была в доконтактные времена, когда, несмотря на потенциал и периодическое присутствие социальной напряженности, она была социальной ареной преимущественно для позитивно заряженного «плотного морального взаимодействия» (Lee, 1979, pp. 365-8; Guenther, 1999, p. 25).
Конфликты с поселенцами в Намибии и на северо-западе Ботсваны в XIX веке
Все эти воинственные действия !кунг Калахари и их соседей полтора века назад - наряду с тем фактом, что сан в предшествующие и последующие века, очевидно, не были воинственны - могут быть поняты только при рассмотрении исторического контекста сан XIX века, в частности их контактов с агрессивными, экспансионистскими группами поселенцев, которые вошли в Намибию и Нгамиленд (на северо-западе Ботсваны) в конце XVIII – начале XIX веков и совершали все более масштабные и решительные вторжения на территории автохтонных сан.
Как описано в других работах (Guenther, 2013), потрясениям намибийского колониального периода, с конца 1880-х до середины 1910-х годов, предшествовал доколониальный период, уходящий корнями в начало 1800-х годов, отмеченный еще большими потрясениями. Он был спровоцирован вторжением групп поселенцев различных нама- и бантуязычных народов, большинство из которых были экспансионистскими и взаимно враждебными зарождавшимися мини-государствами, такими как орлам на юге, гереро, мбукушу и другие племена каванго на севере и тавана на востоке. Их борьба за власть, набеги и контрнабеги, в основном за скотом для торговли на юг, в Кейп, в обмен на оружие, затронули сан во внутренних районах Калахари, на северо-востоке Намибии и северо-западе Ботсваны, втянув некоторых из них в сферу влияния этих региональных государств. Когда во второй половине XIX века слоновая кость и страусиные перья стали основными торговыми товарами, скотоводческие поселенцы напрямую вторглись на территорию сан в виде конных масштабных хищнических охотничьих экспедиций в Бушменленд на востоке и северо-востоке, истребляя слонов и крупную дичь.
Они также привели свой скот и создали в Калахари скотоводческие посты, что способствовало сокращению поголовья дичи (частично из-за восприимчивости некоторых диких животных к болезням скота). Это оказало пагубное воздействие на систему жизнеобеспечения охотников-собирателей автохтонных сан, тем более что в доколониальные времена она в значительной степени опиралась на охоту на крупную дичь. Наиболее прямой эффект - пищевой стресс в результате истребления дичи - приводится Пассарге в качестве объяснения резкого сокращения численности населения - и даже Aussterben (вымирания) - сан западной Калахари, когда он обследовал этот регион в конце 1880-х годов (Passarge, 1907, p. 10; see also pp. 75-6, 119).
На севере война между орлам и скотоводами гереро привела к смещению последних на северо-восток, снова на территорию бушменов, на которых гереро нападали свирепо и безжалостно (в повторении универсальной, квазибиблейской вражды между скотоводами и охотниками).
Сопротивление и политизация сан
Эти вторжения скотоводов, коммерческих охотников и разбойников с юга, запада и востока встретили сопротивление различных групп сан в разных регионах северо-западной Калахари. Отступление - возможно, «типичный» стратегический ответ охотников-собирателей на вторжение скотоводов и колониальных поселенцев (Fry, 2007, pp. 18, 67-8, 2013, p. 10; Woodburn, 1988; Bodley, 1999, p. 468), к которому прибегали сан в других регионах, - не являлось возможным вариантом для рассматриваемых здесь групп сан. Они были окружены и инкапсулированы, как в клещах, скотоводческими и колониальными захватчиками с юга, востока и запада, и их отступление в северные и восточные внутренние районы было заблокировано либо географическими барьерами, либо враждебными, лингвистически иными группами сан, пришедшими сюда из других мест.
Сопротивление, оказываемое в те смутные времена региональным доколониальным протогосударствам, а в конце века – и западному колониальному государству группами сан Калахари, привело к нарастающей политизации сан. Политический компонент доселе эгалитарного, рыхлого и открытого группового общества этих «простых» присваивающих обществ стал более четко выраженным, и вместе с ним - и благодаря ему - в социальность сан была привнесена воинственная черта. Это изменило то, что до этих смутных времен было рыхлым, открытым обществом с немедленной отдачей - вариантом «эгалитарной присваивающей группы» - во что-то в социально-политическом плане иное и более сложное. Изменения в социальной и политической организации сан проистекали из одного ключевого фактора: централизации и статусной дифференциации лидерства. В ряде случаев лидерство принимало форму военных вождей, обладавших деспотической властью и владевших, торговавших или, чаще, совершавших набеги на скот и лошадей, наряду с «арсеналами» копий и винтовок. Похоже, что некоторые из них командовали несколькими сотнями вооруженных последователей в набегах на соседние группы для сбора дани. Проявляя «железную волю» автократа (Passarge, 1907, pp. 80, 117), некоторые из этих лидеров сан также мобилизовали труд своих последователей на такие проекты «общественных работ», как возведение многокилометровых воронок-заборов для дичи и ям (Chapman, 1971/1868, p. 2, 80-1; Stow, 1905, pp. 149-50) или, в одном случае, прочных частоколов вокруг деревень высотой в три метра (de Almeida, 1965, pp. 17, 21-2). Помимо нападения на другие группы сан в контексте карательных набегов или вражды, целями набегов под предводительством лидеров в разбойничьем стиле также были вторгшиеся нама, банту и их скот, а позже и европейские поселенцы. Многогрупповые объединения, собиравшиеся вокруг таких лидеров и включавшие покоренных сан из других лингвистических групп, насчитывали до тысячи человек. Помимо структурных социально-политических изменений, эти события создали питательную среду для воинственного этоса наряду с представлениями о посягательстве.
Результатом этой взрывоопасной смеси структурных и идейных изменений в политике и социальности сан стала милитаризация ранее неформального, эгалитарного общества. Вражда вошла во взаимодействие людей с другими, соседними обществами сан: группы, до этого взаимодействовавшие друг с другом через такие социализирующие процессы, как торговля и взаимный доступ к территориям и ресурсам друг друга, взаимные визиты и межгрупповые браки, усыновление детей извне и сезонное участие в групповых ритуалах, теперь также начали враждовать и совершать набеги друг на друга. Набегам также подвергались скотоводческие и колониальные захватчики, теснившие их со всех сторон; более того, набеги, как показано ниже, можно рассматривать как их основной способ сопротивления.
Следует отметить, что процессы политизации и милитаризации !кунг и их соседей, а также внутри- и межплеменных набегов были регионально ограничены. Похоже, они затронули не все группы сан Калахари, а только те, что оказались в политической и экономической сфере влияния скотоводческих захватчиков и подверглись их влиянию прямо или косвенно. Двумя непосредственными эффектами, на которые отвечали прямым сопротивлением, были набеги и военизированные охотничьи экспедиции на крупную дичь во внутренние районы Калахари, принадлежавшие государствам орлам или банту. Двумя наиболее значимыми косвенными эффектами были занесение чужеродных болезней и появление желанных торговых товаров: первые истребляли популяции людей и дичи, неся с собой голод и демографические катастрофы, порождающие конфликты; вторые вызывали завистливые чувства, потенциально, а порой и фактически, выливавшиеся в вооруженные конфликты между разбойниками и их жертвами (в том числе за рабов). Группы сан в районах за пределами этой «племенной зоны» - региона, периферийного по отношению к колониальному государству, который не находится под его прямым управлением, но тем не менее «постоянно испытывает на себе его близость» (Ferguson and Whitehead, 1999, p. 3) - сохранили свой доконтактный социальный уклад, который, вероятно, соответствовал простой эгалитарной группе (к этому моменту я еще вернусь).
Одним из таких районов был регион Добе-Най Най* в восточном Каукаувельде - возможно, так оно и было, по мнению некоторых исследователей Калахари, поскольку именно этот регион стал предметом спора в дебатах о ревизионизме в Калахари в 1980-х и 1990-х годах. Другим районом, возможно, была центральная Калахари на юго-востоке Ганзивельда, где присваивающий уклад жизни, по-видимому, автохтонного происхождения, наблюдался среди таких местных групп сан, как г/ви (Silberbauer, 1981) и !ко (Heinz, 1994), а также, возможно (Osaki, 2001), //гана (Tanaka, 1980).
[* Интересно, что А. Казанков отмечает нюанс: в ботсванской части Най Най (район Добе), где степень аккультурации бушменов соседями банту была выше, при этом был ниже уровень убийств, чем в менее контактной намибийской части Най Най. Казанков полагает, что именно аккультурация могла привести к снижению числа убийств в данном районе (Казанков А. (2002). «Агрессия в архаических обществах (на примере охотников-собирателей полупустынь)» - Прим. пер.]
Историческая обусловленность набегов и вражды сан
Этноисторические данные с северо-запада Калахари позволяют предположить, что как набеги, так и вражда были формами враждебного межгруппового взаимодействия, которое его жители-сан, вероятно, не практиковали в значительной степени - если вообще практиковали - до этого смутного века (и не практиковали после, как видно из этнографии XX века). Кажется также, что в рассматриваемом случае набеги предшествовали вражде, будучи изначально направленными не на соплеменников-сан, а на вторгающихся поселенцев и их скот. И то, и другое приводило ко все более резкому сокращению поголовья дичи на захваченных территориях сан, вызывая как голод, так и негодование. Набеги за скотом были ответом на оба эти фактора: чтобы утолить голод и сдержать и отразить вторжения поселенцев, убивая или угоняя их самый ценный ресурс. Набеги на крупный или мелкий рогатый скот были для (до)колониальных сан региона столько же экономическим действием по добыче пищи - что они явно связывали с охотой на животных, заменивших сильно сократившуюся дичь, - сколько политическим актом сопротивления поселенцам.
Здесь я в скобках отмечу, что этот процесс трансформации и, следовательно, политизации «промыслового скотокрадства» сан в «скотокрадство сопротивления» полтора века назад также произошел среди сан Кейпа и Дракенсберга. Как отмечает историк Шула Маркс, скотокрадство приобрело для колониальных сан Кейпа XVIII века «политическую мотивацию» (Marks, 1972, p. 71), став для них актом сопротивления поселенцам, ударом по их наиболее уязвимому месту: их драгоценному и любимому beeste [африкаанс со значением «скот» - Прим. пер.]. Оно было развито в «тактику», включавшую элемент избыточного забоя, при котором угонщики-разбойники калечили или забивали скот или овец с явным превышением своих потребностей на виду у преследующих их буров, которых они дразнили и которым угрожали словесно (Adhikari, 2010, p. 38; Stow, 1905, p. 214).
Показательным примером, снова на северо-западе Калахари, является недолговечное поселение трек-буров Апингтония недалеко от Гротфонтейна на северо-востоке Намибии в 1885 году, где скотокрадство, как предполагает Роберт Гордон, было ключом к «хорошо спланированному и успешному сопротивлению» сан поселенцам-бурам (1992, p. 41). Вооруженные винтовками хай//ом безжалостно угоняли стада бурских поселенцев, за один набег забирая до 500 голов скота, «нападая почти ежедневно», а также убив как минимум двух поселенцев (Dieckmann, 2007, p. 49). Менее чем через год после основания своего поселения все 500 поселенцев были изгнаны.
Несмотря на то, что большая часть «Бушменленда» к северо-востоку от колонии была оцеплена колониальными властями как приграничная, контролируемая полицией территория, набеги на скот участились и усилились на протяжении второй половины XIX века, продолжаясь два-три поколения в Омахеке и на Ганзивельде и два-три десятилетия на северо-востоке Намибии, особенно когда захватчики активизировали свои карательные акции против разбойников (Seiner, 1913, pp. 301-4; Köhler, 1957; Gordon, 1992, pp. 57-9; Guenther, 2005, pp. 27-8).
Жертвы были с обеих сторон, и целью набегов теперь был не только скот, но и его владельцы (и местные батраки, которые были наиболее уязвимой целью для нападений). В этом процессе набеги переросли в форму партизанской войны - короткие, резкие, спорадические засады относительно небольших отрядов (Whitehead, 1999, p. 143), обычно ночью. Они использовали оружие, привычное им как охотникам: луки, отравленные стрелы и копья, добавив огнестрельное оружие в свой арсенал, как только оно было добыто в результате набегов или торговли, а также, в некоторых случаях, лошадей, полученных в качестве трофеев.
Развившись как военная тактика по отношению к доколониальным и колониальным захватчикам, набеги стали направляться и на соседние группы или племена сан, когда между ними развивались враждебные отношения и разрушались традиционные социальные связи в котле племенной зоны, кипевшем от междоусобиц. По мере эскалации этой напряженности раскручивалась спираль насилия, создавая почву для вражды и ее близнеца - кровной мести.
Кровная месть (feud), будучи структурно связанной с корпоративными группами, обществами, сегментированными по линиям или кланам (Kelly, 2000, pp. 138-59; Fry, 2007, pp. 94-5, Fry and Söderberg, 2013a, p. 272; Boehm, 2013, p. 323) или «группами братских интересов», которые они могут образовывать (Otterbein, 2005, pp. 83-5), не является чем-то, чего можно было бы ожидать в обществе охотников-собирателей, таком как сан, которое имеет эгоцентрические, билатеральные и «универсальные» родственные сети (Barnard, 1992, pp. 243-5), а не сегменты линий. В том единственном случае, когда вражда была описана этнографами среди эгалитарных сан XX века, джу/’хоанси !кунг (Lee, 2003, pp. 115-18), она, по-видимому, была направлена на конкретных индивидов, нарушителей, а не на всю их родню (Fry, 2007, pp. 163-4, Fry and Söderberg, 2013b, pp. 6-7, 26). Целенаправленное, краткосрочное поведение, подобное кровной мести, такого рода следует ожидать в обществе со слабыми корпоративными родственными группами, по отношению к которым индивид испытывает мало «долгосрочных обязательств и зависимостей» (Woodburn, 1982, p. 434).
Однако, помимо социально-структурных факторов, кровная вражда может также быть спровоцирована общим состоянием социокультурной дезинтеграции, которое племенная зона приносит живущим в ней коренным народам. Фергюсон перечисляет ряд таких культурно-разрушающих механизмов. Традиционные механизмы социального контроля могут быть подорваны или полностью устранены. Более крупные социальные структуры могут быть разрушены. Или, в рассматриваемом случае - как перевернутое следствие тезиса Фергюсона - они могут быть созданы в виде постоянных, пронизанных напряжением многогрупповых объединений, состоящих из нескольких групп или кластеров групп или даже других лингвистических группировок сан, создавая питательную среду для склонной к вражде социальной сегментации. Межличностная конкуренция может усилиться из-за материальных и культурных ресурсов, поступающих от колониального государства. Может быть внедрен «комплекс чести», взращенный «чувствительностью к оскорблениям и готовностью отвечать на любое личное пренебрежение насилием» (Ferguson and Whitehead, 1999, p. 30, note 19). Как видно из вышесказанного, эти факторы, порождающие вражду, в разной степени действовали и среди популяций сан в племенной зоне северо-восточной Намибии XIX века.
Вывод из всего этого заключается в том, что набеги и кровная месть были новыми формами межгруппового конфликта для !кунг и других групп сан, которые выросли из процесса политизации сан северо-западной Калахари по мере того, как они сопротивлялись вторжению поселенцев на протяжении доколониального и колониального периодов.
Социальность сан до эпохи племенной зоны
Способ проверить мое утверждение о том, что набеги и кровная месть, а также политизация общества сан через развитие централизованного лидерства и осуществление воинственной власти исторически обусловлены, а не являются неотъемлемой частью социальности сан, - это рассмотреть ее в доконтактные времена. В рассматриваемом случае, на северо-западе Калахари, это сложно, поскольку почти нет этноисторических источников о народе сан в этом регионе Южной Африки до конца XVIII века. Существуют скудные археологические данные по Калахари, восходящие к охотникам-собирателям позднего каменного века, вероятным предкам современных сан, состоящие из ряда стоянок, которые археологи анализировали с точки зрения этнографической аналогии, отсылающей к современным джу/’хоанси. Это подразумевает, хотя и косвенно, что их простая, открытая, эгалитарная групповая структура в той или иной форме, вероятно, уходит корнями на тысячи лет в прошлое (Yellen, 1976, 1977; Yellen and Brooks, 1989; Sadr, 1997, Brooks, November 2013, personal communication).
Действительно, «модель !кунг» направляла многих археологов, работающих по всей южной части Африки на протяжении примерно 30 лет, в их усилиях по реконструкции пространственных, экономических и социальных (особенно гендерных) измерений этих ранних охотников-собирателей, уходящих в прошлое на 20 000 лет (Innskeep, 1978, pp. 42-56; Parkington, 1972, 2001, 2012; Wadley, 1987, 1989; Mitchell, 1997; Smith et al., 2000, pp. 10-24). Этнографическая аналогия, частично основанная на !кунг (e.g. Lewis-Williams, 1981, pp. 34-37), применяется также к религиозной, символической и экспрессивной сфере этих ранних охотников-собирателей через исследования наскального искусства южных сан Дэвида Льюиса-Уильямса и его многочисленных последователей. Хотя обоснованность этнографической аналогии, сфокусированной на !кунг, для стоянок позднего каменного века в Южной Африке недавно была поставлена под сомнение археологами (Humphreys, 2005, 2007) - особенно в отношении прибрежных стоянок с большими кухонными кучами из раковин мидий, указывающими на стиль собирательства, который менее мобилен, более оседл и более территориален и, таким образом, соответствует экономике, склоняющейся скорее к отложенной, чем к немедленной отдаче (Sealy, 2006, pp. 570-1; Sadr, 2004; Jerardino, 2010, 2012), и действительно, может даже порождать смертельные конфликты (Humphreys, 2007, p. 100; Pfeiffer and van der Merwe, 2004) - все еще кажется вероятным, что внутренние собиратели позднего каменного века были более или менее близки типу !кунг (Jerardino, 2012, p. 77).
Таким образом, эгалитарная группа и ее миролюбивые обычаи, по-видимому, действительно имеют у сан Южной Африки давнюю историю. На это снова и снова ссылаются исследователи доконтактной истории сан в различных регионах Южной Африки, таких как Намиб в Намибии (Kinahan, 1991, pp. 23-48), группы «горных бушменов» в Квазулу-Натал (Wright, 1971, pp. 2-4; Mazel, 1989, p. 47) или /хам на северо-западе (Hewitt, 1986, pp. 23-43) и северо-востоке Кейпа (Smith, 1975, pp. 178-80).
Путешественник XIX века доктор Эндрю Смит, в 1835 году посетив южную Калахари, получил длинное, ностальгическое воспоминание от «весьма пожилого» информанта о днях его детства. В своих воспоминаниях он противопоставляет состояние продолжающегося междоусобного конфликта «среди орд своих соплеменников», в первую очередь из-за скота, который /хам отбивали у бантуязычных захватчиков, гриква и коранна, а также друг у друга. На вопрос Смита об условиях до появления скота на их землях, ему ответили:
«[...] бушмены были гораздо менее склонны к враждебным действиям, чем они были с тех пор, и что тогда [...] они были менее противопоставлены друг другу, чем стали впоследствии. В ранние времена [...] было нередким явлением, когда жители одного района отправлялись, с разрешения владельцев другого, в поисках пропитания, когда нехватка своевременных дождей делала их собственный район сравнительно непродуктивным, но теперь разрешение на такие действия никогда нельзя было получить, и если это предпринималось иначе, это становилось верным источником войны. Это изменение он приписывал частично вторжению и поселению других племен, которые настолько ограничили территории бушменов, что каждое сообщество сочло необходимым охранять каждый район с ревностной заботой, находя его едва ли достаточным для удовлетворения собственных нужд [...]» (Smith, 1975, p. 179).
Информант Смита описывает почти тот же сценарий к югу от Калахари в 1770-х годах, который развернулся на севере через четверть века спустя: автохтонные охотники-собиратели, чей открытый, эгалитарный и мирный уклад жизни был перевернут и подорван инкапсулирующими скотоводческими захватчиками.
Заключение: «королевский мир» или «мир !кунг»?
Таким образом, представляется, что эгалитарный и мирный субстрат социальности сан существует по всей южной части Африки (хотя и с оговоркой, как отмечалось выше, что на столь обширной территории и за такой промежуток времени социальность сан также демонстрировала соответственно обширный диапазон разнообразия, а также, возможно и предположительно, войны). Это позволяет предположить, что миролюбивая природа общества сан в недавние времена на самом деле не была обусловлена навязыванием в колониальные и постколониальные времена какого-либо Pax Germanica, Praetoriana или Brittanica в Намибии и Ботсване соответственно - или где-либо еще в южной части Африки, где поселенцы разных рас, со скотом или овцами, государствами или предгосударствами, «умиротворяли» автохтонных сан. Такова точка зрения воинственной школы, например Пинкера (2011, pp. 55-6), который считает !кунг - наряду с остальными их сородичами - как предрасположенных к насилию и войне, которые могут быть сдержаны только навязыванием их человеческим анархическим наклонностям гоббсовского левиафана. Последний, в форме доколониального и колониального государства, в конечном итоге оказал «умиротворяющее» - то есть подавляющее сопротивление - воздействие на автохтонных сан, заставив их в конечном итоге смириться со своим положением побеждённых батраков и сквоттеров на земле, которая раньше была их.
Однако мирные обычаи сан в недавние времена проистекают не только из их опыта контактов с более могущественными захватчиками, которые угнетали и покоряли их и превратили в зависимый и покорный низший класс. Что более важно, они проистекают из уклада социальности, основанного на эгалитаризме, открытости и дележе, уходящего корнями в прошлое, далеко за пределы прибытия скотоводческих захватчиков (каждый со своим вариантом левиафана). Как только суматоха и конфликты, последовавшие за их появлением, улеглись, !кунг и другие сан Калахари смогли вернуться к своим социальным практикам, существовавшим до сопротивления, разбойничьих набегов и вражды, и реактивировать их, основанные на эгалитаризме, открытости и дележе. И когда этнографы описывали такой уклад среди сан Калахари, которых они посещали в середине XX века, до его частичной дезинтеграции в последующие десятилетия из-за таких социальных проблем, как перенаселенность вокруг правительственных постов, наемный труд и безработица, злоупотребление алкоголем и общий процесс (люмпен)пролетаризации, повысивших социальную напряженность и внутригрупповое насилие (Lee, 2003, pp. 151-90; Thomas, 2006, pp. 277-313), то, что они описывали, было не итогом внешнего и недавно навязанного процесса умиротворения, а формой, основанной на мире социальности, обладающей собственной самостоятельностью, целостностью и древностью.
Это форма социальности, которая, по словам Брайана Фергюсона, говорящего о мелкомасштабных обществах охотников-собирателей в целом, делает «мир активным состоянием» (2013, p. 193). Социальные и культурные механизмы, обеспечивающие это в рамках социальности сан, были подробно описаны этнографами, работавшими среди этого народа собирателей. Они состоят из таких социальных практик, как межгрупповые браки, взаимные визиты, усыновление, обмен ксаро, дележ мяса и н/ом [духовной силой – Прим. пер.], ритуалы «общинного исцеления», рассказывание историй и сезонные собрания, "моральная плотность" - все они заряжены и подкреплены этосом дележа, равенства, сотрудничества и компромисса (Marshall, 1961; Wiessner, 1982; Katz, 1982; Katz et al., 1997; Guenther, 1999, pp. 41-9, 2004; Lee, 2003, pp. 118-23; Thomas, 2006, pp. 210-43).
Следует отметить, что эти практики и ценности не приводят к созданию общества, свободного от напряженности и даже насилия, включая его крайнее выражение - убийство. Сан Калахари не являются провозглашенными пацифистами, калахарским воплощением квакеров или меннонитов. Насилие, агрессия, драки и даже убийства случаются, люди обеспокоены ими и постоянно начеку, и, как только возникает инакомыслие, оно более или менее разряжается через механизмы сдерживания напряженности, которые, как правило, позволяют держать под контролем его частоту и интенсивность. Хорошо задокументированные в этнографии сан, они варьируются от мягких социально-интерактивных механизмов, таких как насмешки, установившиеся практики сплетен (включающие «слуховое отстранение» и «вынужденное подслушивание») и «дискурс жалоб», через принижение (а именно, «оскорбление мяса») и «обратное доминирование», до более острых и политических механизмов, таких как уход и основанное на консенсусе наказание (включая казнь) серьезных нарушителей (Marshall, 1961; Lee, 1982, 2003, pp. 109-18; Silberbauer, 1982; Rosenberg, 2003; Boehm, 1993; Guenther, 1999, pp. 34-8).
Крайне маловероятно, что активирующий мир уклад социальности и морали, столь же хорошо функционирующий, интегрированный и, по-видимому, структурно укорененный, как мы находим в этом обществе собирателей, является результатом процесса умиротворения, внешне и недавно навязанного его членам колониальным и постколониальным государством за промежуток в несколько десятилетий. Действительно, как видно из этой статьи, то же самое государство, а также его доколониальные зарождавшиеся предшественники, подорвали этот уклад социальности и ее внутренней общительности, заменив дружбу враждой, торговлю набегами, а межгрупповые браки и визиты - драками и кровной местью.
Меньше всего постколониальным !кунг и их соседям по Калахари было нужно, чтобы на них снизошел «королевский мир»; у них был свой собственный «мир !кунг», который служил им так же хорошо в колониальные и постколониальные времена, как он служил сан в прошлом.
Adhikari, M. (2010), The Anatomy of a South African Genocide: The Extermination of the Cape San Peoples, University of Cape Town Press, Cape Town.
Barnard, A. (1992), Hunters and Herders of Southern Africa: A Comparative Ethnography of the Khoisan Peoples, University of Cambridge Press, Cambridge, pp. 223-36.
Bodley, J.H. (1999), "Hunter-gatherers and the colonial encounter", in Lee, R.B. and Daly, R. (Eds), The Cambridge Encyclopedia of Hunter-Gatherers, Cambridge University Press, Cambridge, pp. 465-72.
Boehm, C. (1993), "Egalitarian behavior and reverse dominance hierarchy", Current Anthropology, Vol. 34 No. 3, pp. 227-54.
Boehm, C. (2013), "The biocultural evolution of conflict resolution between groups", in Fry, D.P. (Ed.), War, Peace, and Human Nature: The Convergence of Evolutionary and Cultural Views, Oxford University Press, Oxford, pp. 315-40.
Chapman, J. (1971/1868), in Tabler, E.C. (Ed.), Travels in the Interior of Africa, Vol. 1. Balkema, Cape Town, pp. 1849-63.
de Almeida, A. (1965), Bushmen and Other Non-Bantu Peoples of Angola, Witwatersrand University Press, Johannesburg.
Ferguson, B.R. and Whitehead, N. (Eds) (1999), War in the Tribal Zone: Expanding States and Indigenous Warfare, School of American Research Press, Santa Fe.
Fry, D.P. (2007), Beyond War: The Human Potential for Peace, Oxford University Press, New York, NY.
Fry, D.P. (2013), "War, peace, and human nature: the challenge of achieving scientific objectivity", in Fry, D.P. (Ed.), War, Peace, and Human Nature: The Convergence of Evolutionary and Cultural Views, Oxford University Press, Oxford, pp. 1-21.
Fry, D.P. and Söderberg, P. (2013a), "Lethal Aggression in mobile forager bands and implications for the origins of war", Science, Vol. 341 No. 6143, pp. 270-3.
Fry, D.P. and Söderberg, P. (2013b), Lethal aggression in mobile forager bands and implications for the origins of war, Science, Vol. 341, No. 6143, Supplementary Online Material, pp. 1-82.
Gordon, R.J. (1992), The Bushman Myth: The Making of a Namibian Underclass, Westview Press, Boulder, CO.
Guenther, M. (1999), Tricksters and Trancers: Bushman Religion and Society, Indiana University Press, Bloomington, IN.
Guenther, M. (2004), "The professionalization and commoditisation of the contemporary Bushman trance dancer and trance dance and the decline of sharing", in Widlok, T. and Tadesse, W. (Eds), Property and Equality Ritualization, Sharing, Egalitarianism, Vol. 1, Berghahn Books, Oxford, pp. 208-30.
Guenther, M. (2013), "'Fighting like the cornered mongoose': the intensification of violence in Kalahari San sociality in pre-colonial and colonial times", paper presented at the 10th International Conference of Hunting and Gathering Societies (CHAGS 10), University of Liverpool, 25-28 June.
Guenther, M. (Ed.) (2005), Kalahari and Namib Bushmen in German South West Africa: Ethnographic Reports by Colonial Soldiers and Settlers, Rüdiger Köppe Verlag, Cologne.
Heinz, H. (1994), Social Organization of the !Kõ Bushmen, Rüdiger Köppe Verlag, Cologne.
Hewitt, R. (1986), Structure, Meaning and Ritual in the Narratives of the Southern San, Helmut Buske Verlag, Hamburg.
Humphreys, A.J.B. (2005), "'De-!Kunging' the later stone age of the central interior of southern Africa", Southern African Field Archaeology, Vol. 13 No. 14, pp. 36-41.
Humphreys, A.J.B. (2007), "Behavioural ecology and hunter-gatherers: from the Kalahari to the later stone age", The South African Archaeological Bulletin, Vol. 62 No. 186, pp. 98-103.
Innskeep, R.R. (1978), "The Bushmen in prehistory", in Tobias, P.V. (Ed.), The Bushmen: San Hunters and Herders of Southern Africa, Human & Rousseau, Cape Town and Pretoria, pp. 33-56.
Jerardino, A. (2010), "Large shell Middens in lamberts bay, South Africa: a case of hunter-gatherer resource intensification", Journal of Archaeological Science, Vol. 37 No. 9, pp. 2291-302.
Jerardino, A. (2012), "Large shell Middens and hunter-gatherer resource intensification along the west coast of South Africa: The Elands Bay case study", The Journal of Island and Coastal Archaeology, Vol. 7 No. 1, pp. 76-101.
Katz, R. (1982), Boiling Energy: Community Healing among the Kalahari Kung, Harvard University Press, Cambridge, MA.
Katz, R., Biesele, M. and St. Denis, V. (1997), Healing Makes Our Hearts Happy: Spirituality and Cultural Transformation among the Kalahari Ju/'hoansi, Inner Traditions, Rochester, VT.
Kaufmann, H. (1910/2005), "The ¼ Auin", in Guenther, M. (Ed.), Kalahari and Namib Bushmen in German South West Africa: Ethnographic Reports by Colonial Soldiers and Settlers, Rüdiger Köppe Verlag, Cologne, pp. 37-95.
Kelly, R.C. (2000), Warless Societies and the Origin of War, University of Michigan Press, Ann Arbor, MI.
Kinahan, J. (1991), Pastoral Nomads of the Central Namib Liverpool, England Desert: The People History Forgot, Namibia Archaeological Trust, Windhoek.
Köhler, O. (1957), "Dokumente zur Enstehung des Buschmannproblems in Südwestafrika", Afrikanischer Heimatskalender, Vol. 1957, pp. 52-64.
Köhler, O. (1989), Die Welt der Kxoe´ Buschleute im südlichen Afrika: Eine Selbstdarstellung in ihrer eigenen Sprache. Band 1: Die Kxoe´-Buschleute und ihre ethnische Umgebung, Dietrich Reimer Verlag, Berlin.
Lebzelter, V. (1934), Ein geborenenkulturen in Südwestafrika: Die Buschmänner, Verlag Karl W. Hiersemann, Leipzig.
Lee, R.B. (1979), The !Kung San: Men, Women, and Work in a Foraging Society, Cambridge University Press, Cambridge.
Lee, R.B. (1982), "Politics, sexual and non-sexual, in an egalitarian society", in Eleanor Leacock, E. and Lee, R.B. (Eds), Politics and History in Band Societies, Cambridge University Press, Cambridge, pp. 37-60.
Lee, R.B. (2003), The Dobe Ju/'hoansi, Wadsworth Thomson Learning, Belmont, CA.
Lewis-Williams, J.D. (1981), Believing and Seeing: Symbolic Meanings in Southern San Rock Paintings, Academic Press, New York, NY.
Marks, S. (1972), "Khoisan resistance to the Dutch in the seventeenth and eighteenth centuries", Journal of African History, Vol. XIII No. 1, pp. 55-80.
Marshall, L. (1961), "Sharing, talking and giving: relief of social tension among the !Kung Bushmen", Africa, Vol. 31 No. 3, pp. 231-49.
Mazel, A.D. (1989), "People making history: the last ten thousand years of hunter-gatherer communities in the Thukela Basin", Natal Museum Journal of Humanities, Vol. 1, pp. 1-168.
Mitchell, P.J. (1997), "Southern African advanced foragers", in Vogel, J.O. (Ed.), Encyclopaedia of Precolonial Africa: Archaeology, History, Languages, Cultures, and Environment, Altamira Press, Walnut Creek, CA, pp. 341-6.
Osaki, M. (2001), "Reconstructing the recent history of the G/ui and G//ana Bushmen", African Studies Monograph, Supplement, Vol. 26, pp. 27-39.
Otterbein, K. (1999), "A history of research on warfare in anthropology", American Anthropologist, Vol. 101 No. 4, pp. 794-805.
Otterbein, K. (2005), How War Began, Texas A&M University Press, College Station, TX.
Parkington, J. (1972), "Seasonal mobility in the late Stone Age", African Studies, Vol. 31 No. 4, pp. 223-44.
Parkington, J. (2001), "Mobility, seasonality, and southern African hunter-gatherers", The South African Archaeological Bulletin, Vol. 56 No. 1, pp. 1-7.
Parkington, J. (2012), "Mussels and mongongo nuts: logistical visits to the Cape West Coast, South Africa", Journal of Archaeological Science, Vol. 39 No. 5, pp. 1521-30.
Passarge, S. (1899/1997), "Travels in Ngamiland", in Wilmsen, E.N. (Ed.), The Kalahari Ethnographies (1896-1898) of Siegfried Passarge: Nineteenth Century Khoisan – and Bantu-Speaking Peoples, Rüdiger Köppe Verlag, Cologne, pp. 39-55.
Passarge, S. (1907), Die Buschmänner der Kalahari, Dietrich Reimer (Ernst Vohsen), Berlin.
Pfeiffer, S. and van der Merwe, N.J. (2004), "Cranial injuries to later stone age children from the Modder river mouth, Western Cape Province", The South African Archaeological Bulletin, Vol. 59 No. 180, pp. 59-65.
Pinker, S. (2011), The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined, Viking, New York, NY.
Rosenberg, H.G. (2003), "Complaint discourse: aging and caregiving among the Ju/'hoansi", in Lee, R.B. (Ed.), The Dobe Ju/'hoansi, Wadsworth Thomson Learning, Belmont, CA, pp. 91-108.
Sadr, K. (1997), "Kalahari archaeology and the Bushman debate", Current Anthropology, Vol. 38 No. 1, pp. 104-12.
Sadr, K. (2004), "Feasting in Kasteelberg? Early herders in the west coast of South Africa", Before Farming: The Archaeology and Anthropology of Hunter-Gatherers, 2004/3, article 2 (on-line journal).
Schapera, I. (1930), The Khoisan Peoples of South Africa, Routledge and Kegan Paul, London.
Sealy, J.C. (2006), "Diet, mobility and settlement patterns among Holocene hunter-gatherers in southernmost Africa", Current Anthropology, Vol. 47 No. 4, pp. 569-95.
Seiner, F. (1913), "Ergebnisse einer Bereisung der Omaheke in den Jahren 1910-1", Mitteilungen aus den deutschen Schutzgebieten, Vol. 26, pp. 225-316.
Silberbauer, G.B. (1981), Hunter and Habitat in the Central Kalahari Desert, Cambridge University Press, Cambridge.
Silberbauer, G.B. (1982), "Political process in G/wi bands", in Leacock, E. and Lee, R.B. (Eds), Politics and History in Band Societies, Cambridge University Press, Cambridge, pp. 23-35.
Smith, A. (1975), Andrew Smith's Journal of his Expedition into the Interior of South Africa, A.A. Balkema, Cape Town, pp. 1834-6.
Smith, A., Malherbe, C, Guenther, M. and Berens, P. (2000), The Bushmen of Southern Africa: A Foraging Society in Transition, David Philip Publishers, Cape Town and Ohio University Press, Athens, OH.
Stow, G.W. (1905), The Native Races of South Africa, Swan Sonnenschein & Co. Ltd, London.
Tanaka, J. (1980), The San. Hunter-Gatherers of the Kalahari: A Study in Ecological Anthropology, University of Tokyo Press, Tokyo.
Thomas, E.M. (1959), The Harmless People, Alfred A. Knopf, New York, NY.
Thomas, E.M. (2006), The Old Way: A Story of the First People, Farrar Strauss Giroux, New York, NY.
Wadley, L. (1987), "Later stone age hunters of the southern Transvaal: social and ecological interpretations", Oxford British Archaeological Reports International Series No. 384, Oxford.
Wadley, L. (1989), "Legacies from the later Stone Age", South African Archaeological Society Goodwin Series, Vol. 6 No. 6, pp. 42-53.
Whitehead, N.L. (1999), "Tribes make states and states make tribes: warfare and the creation of colonial tribes and states in north-eastern South America", in Ferguson, B.R. and Whitehead, N.L. (Eds), War in the Tribal Zone: Expanding States and Indigenous Warfare, School of American Research Press, Santa Fe, NM, pp. 127-50.
Wiessner, P. (1982), "Risk, reciprocity, and social influence on !Kung San economics", in Leacock, E. and Lee, R.B. (Eds), Politics and History in Band Societies, Cambridge University Press, Cambridge, pp. 61-84.
Wilhelm, J.H. (1955), "Die Hukwe", Jahrbuch des Museums für Völkerkunde zu Leipzig, Vol. 13, pp. 8-44.
Woodburn, J. (1982), "Egalitarian societies", Man, Vol. 17 No. 3, pp. 431-51.
Woodburn, J. (1988), "African hunter-gatherer social organization: is it best understood as a product of encapsulation?", in Ingold, T., Riches, D. and Woodburn, J. (Eds), Hunters and Gatherers Volume 1: History, Evolution and Social Change, Berg, Oxford, pp. 31-64.
Wright, J.B. (1971), Bushman Raiders of the Drakensberg, University of Natal Press, Pietermaritzberg, pp. 1840-70.
Yellen, J.E. (1976), "Settlement patterns of the !Kung", in Lee, R.B. and De Vore, I. (Eds), Kalahari Hunter-Gatherers, Harvard University Press, Cambridge, MA, pp. 47-72.
Yellen, J.E. (1977), Archaeological Approaches to the Present, Academic Press, New York, NY.
Yellen, J.E. and Brooks, A.S. (1989), "The Late Stone Age archaeology of the !Kangwa and !Xai!Xai valleys, Ngamiland", Botswana Notes and Records, Vol. 20, pp. 5-27.
Fry, D.P. and Söderberg, P. (2013a), "Lethal aggression in mobile forager bands and implications for the origins of war", Science, Vol. 341 No. 6143, pp. 270-3.
Fry, D.P. and Söderberg, P. (2013b), "Lethal aggression in mobile forager bands and implications for the origins of war", Science, Vol. 341 No. 6143, Supplementary Online Material, pp. 1-82.
Lee, R.B. (2002), "Ju/'hoansi images of the colonial encounter", in Kent, S. (Ed.), Ethnicity, Hunter-Gatherers, and the "Other": Association or Assimilation in Africa, Smithsonian Institution Press, Washington, DC, pp. 184-205.