Социально-экономическая структура [селькнамов Огненной Земли]
(Анна Чэпмен - из книги Chapman, A. (1982). Drama and Power in a Hunting Society. The Selk'nam of Tierra del Fuego, pp. 40-65)
Одним из главных аспектов церемонии хаин, центрального предмета данной книги, было то, что она драматизировала и символизировала отношения между полами таким образом, который был жизненно важен как для мужчин - которые направляли церемонию и участвовали в ней, - так и для женщин - которые были ее аудиторией и ее вдохновением. Таким образом, этот анализ социально-экономической структуры селькнамов будет сосредоточен на отношениях между мужчинами и женщинами, с особым вниманием к последним. Эти темы будут вновь рассмотрены в последней главе.
В обществе селькнамов не было вождей, совета старейшин и каких-либо правоохранительных органов. [1] В мужской сфере взрослые обладали властью над молодыми, особенно над инициантами во время церемонии хаин, но в остальном осуществление власти носило преимущественно ситуативный характер. Советники хаина обладали определенной властью во время церемонии; опытный охотник мог организовать охотничью экспедицию; прославленный воин мог возглавить боевые действия; но их власть действовала только в конкретном контексте и не была принудительной. Мужчина принимал участие в церемонии хаин, охоте или боевых действиях, если его мотивировали личные или групповые интересы. Не существовало средств, чтобы обязать его сделать это, хотя просьба об участии могла иметь больший вес, если она исходила от известного шамана. Взрослый мужчина брал на себя ответственность за собственные решения, хотя он мог консультироваться с родственниками, друзьями и союзниками. В этом смысле общество было эгалитарным и индивидуалистическим.
Но оно также было эгалитарным в определенных сферах экономической структуры. Никто, кроме детей, стариков и немощных, не был освобожден от труда по обеспечению средств к существованию. Мужчины с наибольшим престижем, такие как шаманы, мудрецы и пророки, были охотниками, как и все остальные мужчины, а женщины-шаманы выполняли свою экономическую роль аналогичным образом. Не существовало никакой системы дани, никаких форм безвозмездного дарения, никакого накопления богатства, кроме сохранения небольшого количества пищи для использования в будущем. Но существовали различия в размерах и ресурсах территорий (харуэнов), и существовало фундаментальное неравенство в половом разделении труда. Существовали также социальные различия; некоторые занятия имели высокий статус, и те, кто их выполнял, формировали то, что можно назвать элитой. Более того, социальная организация была строго патриархальной.
Экономические различия и разделение труда
Определенные лица признавались исключительно эффективными или одаренными в одном или нескольких видах экономической деятельности, в которых участвовали все. В производственной деятельности эта категория лиц называлась хаальчин, что можно перевести как «мастер-ремесленник» (чин означает «руки»); это понятие могло относиться к лицам обоих полов. Женщина, которая была особенно искусна в изготовлении одежды, обозначалась термином хаальчин улион (улион означает «плащ» или «одежда»). Опытная плетельщица корзин (это занятие было неизменно женским) удостаивалась чести называться хаальчин тай-у. Хотя большинство мужчин могли делать луки, некоторые были талантливее других и, вероятно, назывались хаальчин хаа. Аналогично, почти все мужчины делали наконечники стрел, но те, кто преуспевал в этом, назывались хаальчин эур.
Бриджес прокомментировал эту работу:
«Лук и стрелы были прекрасными образцами мастерства... Когда их изготавливал хороший лучник (которых называли к'хаальчин), дерево не было гладко закруглено, а имело около двадцати пяти плоских граней, каждая из которых сужалась к концу лука. При изготовлении лука сгибание его в ребре было крайне сложной задачей. Готовое изделие было выполнено с большой изобретательностью, сочетая прочность с легкостью... В Парагвае и Бразилии у туземцев есть гораздо лучшая и более упругая древесина, чем карликовый бук Огненной Земли, однако я никогда не видел - ни в тех местах, ни где-либо еще - туземного оружия, которое могло бы сравниться по мастерству изготовления с луком и стрелами она». [2]
Изделия опытного лучника пользовались спросом и могли быть обменены на другие товары, если он решал заняться меновой торговлей. [3] Но изготовление луков не было специализацией с полной занятостью, и изготовитель луков также был охотником.
Искусный охотник назывался хойпин или паутин. Прославленный стрелок, который стрелял с необычайной точностью на охоте и в бою, именовался киан-серен. Эти термины, киан-серен и паутин, можно считать почетными титулами. Хойпин просто означает «охотник», но когда он постоянно применялся к кому-то, это означало, что он был исключительно успешен в этом качестве. Охотничья добыча более или менее поровну делилась между участниками охоты и остальными членами лагеря. Женщины, особенно жены охотников, занимались распределением мяса, и мужчина, который убил животное, обычно получал грудинку. Мясо гуанако и плащи из шкур иногда обменивались или передавались путем обмена. Мясо щедро раздавали гостям, но считалось собственностью охотника, а не его жены. [4] Известный охотник обычно имел более одной жены, и даже менее известные охотники также могли быть полигамными. Характерный пример - Каусель, знаменитый охотник, у которого было четыре жены. [5]
Охотник на бакланов, хорне, упоминался в главе 1. Из-за трудностей и опасностей, связанных с такой охотой, этот титул считался честью. Некоторые шаманы также были известны охотой на определенные виды дичи, с которыми их связывали мистические отношения; они использовали свою шаманскую силу, чтобы привлекать дичь. Выдающимся в этой категории был очен-матен, который «убивал» выброшенных на берег китов (очен) тем, что можно назвать «магическими стрелами». Говорили, что шаман-гуанако (йохун-хоон) подчиняет себе гуанако своей силой. Распевая песни, он делал гуанако настолько ручным, что животное подходило к нему и его легко было заколоть. По словам моих информантов, существовало по крайней мере еще шесть других специалистов по разной дичи. Все эти обозначения можно считать почетными титулами, потому что они коннотировали престиж.
Как упоминалось в главе 1, в последний период культур селькнамов и хауш (до 1880 года) Большой остров был разделен по крайней мере на восемьдесят территорий, каждая из которых была занята и считалась собственностью линиджа. [6] На острове не было ничейной земли. Четыре из этих территорий были значительно больше остальных, но, хотя это неравенство существовало, оно не могло стать основой для консолидированной иерархии. Претендовать на собственность на базовые ресурсы (дичь) было невозможно, потому что животные не были одомашнены. Более того, не существовало институционализированных средств, с помощью которых одна территория могла бы расширяться за счет другой и создавать безземельный или зависимый сектор населения. [7]
Охота с луком и стрелами была исключительно мужским предприятием. Рыбная ловля и охота с более простыми орудиями осуществлялись представителями обоих полов. Собирательство было преимущественно женским делом. Владение луком и стрелами требовало длительной подготовки, которая начиналась, когда мальчик становился достаточно взрослым, чтобы держать уменьшенную версию оружия. Охотник должен был уметь долго переносить голод, усталость и холод. Он должен был быть быстрым бегуном и знать повадки и особенности дичи. Женщину никогда не учили пользоваться луком и стрелами, и от нее не требовалось соответствовать физическим и интеллектуальным требованиям охоты на крупную дичь. Она могла убивать грызунов, вытаптывая их гнезда или ударяя их заостренной палкой и разбивая им головы камнем; она также могла убивать детенышей гуанако, если у нее были хорошо обученные собаки. [8] Лола в поздние годы охотилась на гуанако с ружьем.
В отличие от охоты, собирательство было относительно легким, хотя оно могло быть утомительным. Всё необходимое оборудование состояло из корзины или кожаной сумки, а иногда из заостренной палки, и, хотя требовались подробные знания флоры, флора на острове не была исключительно разнообразной. [9] Более того, все ели «прямо с куста».
Изготовление каменных, костяных и деревянных орудий также было исключительно мужским делом. Эта работа требовала значительного опыта и мастерства, и ей нужно было учиться, в то время как женскому производительному труду, такому как изготовление корзин, выделка и шитье шкур, и приготовление пищи (жарка), можно было научиться путем внимательного наблюдения. Женщины также заботились о детях, переносили домашний скарб на спинах во время переходов от одного места стоянки к другому, собирали дрова, приносили воду и строили жилища.
Хотя мужчины иногда помогали женщинам в их работе, фундаментальным аспектом полового разделения труда у селькнамов было то, что, в то время как мужчины могли выполнять большую часть женской работы, обратное было неверно. Более того, мужчины контролировали «средства производства» (орудия) и обеспечивали основные потребности в пище, одежде и жилище. В то время как мужчины зависели от женщин в воспроизводстве группы и, следовательно, общества, женщины были экономически подчинены мужчинам, даже несмотря на то, что продукты их труда и услуг были незаменимы, и несмотря на то, что они работали столько же (и, возможно, больше), сколько мужчины. Разделение труда - это культурное изобретение, а не биологический императив: [10] неспособность женщин выполнять работу мужчин была в основном результатом социализации и обучения.
Половое разделение труда было организовано иначе у соседних «кочевников моря», яганов и алакалуфов. Здесь женщины управляли каноэ, только они умели плавать, и только они обладали способностью оставаться под водой достаточно долго, чтобы собирать определенные водные пищевые ресурсы. [11] Эти виды деятельности были незаменимы для экономического выживания, но мужчины-яганы и алакалуфы не могли заниматься ими, потому что им не хватало необходимой ранней подготовки. С другой стороны, они отвечали за охоту на крупную дичь (тюленей, иногда гуанако и даже китов), к которой женщины-яганы и алакалуф не были подготовлены. Таким образом, экономические отношения между полами среди «кочевников суши» и «кочевников моря» на Огненной Земле демонстрируют явный контраст. Среди первых женщины были экономически подчинены мужчинам, в то время как среди последних отношения были гораздо более эгалитарными.
Статусные позиции, которые составляли то, что можно назвать религиозной элитой, включали шаманов (хоон), мудрецов (лайлука-айн и лайлука-ам, отца (айн) и мать (ам) лайлука, устной традиции) и пророков (чан-айн и чан-ам, отца и мать чан, слова). Обладатели статусов, представленные в таблице 1, принадлежат к первым четырем поколениям генеалогий, которые я собрала (см. главу 1). Эти поколения насчитывают приблизительно 2850 человек: 2500 селькнамов, 180 хауш, 70 метисов и 100 белых, которые жили с индейскими женщинами, и лишь некоторые из них имели потомство.
Среди хауш непропорционально велико число шаманов, мудрецов и пророков, которых помнили мои информанты. Это также относится к генеалогиям селькнамов, хотя они более репрезентативны, чем генеалогии хауш, потому что они более полные. Примечательно число женщин-мудрецов среди хауш. Я пока не в состоянии предложить связную или правдоподобную гипотезу, объясняющую это высокое соотношение. Это может в какой-то мере иллюстрировать разницу между культурами хауш и селькнамов, но, к сожалению, исходный материал по хауш относительно скуден и труден для анализа.
Учитывая эти оговорки, мы можем предположить, что среди селькнамов эти носители элитного статуса составляли около 7% всего населения в последний индейский период; что эта доля была выше среди хауш; что среди селькнамов соотношение мужчин и женщин среди носителей статуса было примерно четыре к одному; и что среди хауш на долю женщин приходилась большая часть этих статусов, чем среди селькнамов.
Шаманы, называемые хоон, имели большой престиж в обществе селькнамов. Они осуществляли свою силу, свой вайуин, в тех видах деятельности, где присутствовал элемент случайности, таких как войны и охота, и они «контролировали» погоду. Они участвовали во всех ритуалах и церемониях и проводили специальные сеансы во время куаш-кетин, о котором упоминалось в главе 1. Шаманы вступали в контакт с внешним миром, находясь в состоянии транса, которое вызывалось без каких-либо внешних стимулов. Галлюциногенных растительных препаратов и табака на Огненной Земле не существовало. Транс достигался самогипнозом, основанным на глубоком сосредоточении во время пения в течение многих часов подряд.
Все шаманы могли лечить (сойпин), вытягивая болезнь из тела пациента, но не все могли «убивать» или насылать болезни. Естественно, «убивающих» шаманов боялись. Многие, хотя и не все, мужчины-шаманы принадлежали к этой категории, в то время как очень немногие женщины-шаманы обладали такой силой. Анджела слышала только о двух из примерно семидесяти женщин-шаманов (селькнамок, а также хауш), о которых она знала.
Существовало два вида такой шаманской силы. Один назывался хоон ухан те. Хан означает «убийство с помощью шаманской силы»; ти имеет несколько значений, наиболее распространенным из которых является «тьма». Шаманы, обладающие этой силой, могли «убивать» кого угодно и делать это на расстоянии, не видя своих жертв. Другой назывался просто хоон ухан, и шаманы, обладающие этой степенью силы, могли «убивать» только других шаманов. Две женщины-шаманки, о которых рассказала мне Анджела, были именно такого типа. Шаманы, которые могли только лечить, обладали силой, называемой хоон унитерн, и Лола, как и подавляющее большинство шаманов ее пола, принадлежала к этой категории. Она часто лечила Гарибальди и лечила меня в последний год своей жизни.
Шаманы могли получать вознаграждение за лечение, и мне известны конкретные свидетельства того, что в качестве оплаты за такие услуги дарили плащ из шкуры гуанако, корзину ягод и выпрямитель стрел, но ни один шаман требовать оплаты не мог. [13] Чтобы стать шаманом, нужно было провести годы в качестве новичка под руководством одного или нескольких старших шаманов. В конце концов новичку снился сон, во время которого этот человек получал вайуин от недавно умершего шамана, с которым почти неизменно состоял в родстве.
«Матери» (ам) и «отцы» (айн) лайлука были хранителями мифологической традиции и были учеными общества. Их эрудиция и их роль отличались от роли шаманов. У них не было сверхъестественной силы, они не были сведущи в шаманских знаниях и не пели. Слово лайлука имеет более общее значение, чем ховин. Последний относится конкретно к мифическим предкам: их историям, приключениям и окончательному превращению в природные явления. Лайлука включает в себя традицию ховин, а также другие мифы, в том числе о происхождении человеческой жизни.
Большое количество мудрецов лайлука среди хауш (см. таблицу 1) подтверждает заявления, сделанные Анджелой и Гарибальди, о том, что селькнамы узнали большую часть своей устной традиции от хауш, как и в случае с важными аспектами церемонии хаин.
Одной из функций мудрецов и пророков было имянаречение. У селькнамов и у хауш существовало два различных типа имен: обычные имена и престижные имена, которые брались из лайлука. Первые происходили из физической характеристики или изъяна индивидуума, черты личности или воспоминания о событии, которое произошло, когда человек был младенцем или маленьким ребенком. Эти имена давала семья. У каждого было такое имя, но если маленький ребенок проявлял признаки особого интеллекта, или, возможно, по другим причинам, родители искали мудреца или пророка, чтобы дать ребенку имя лайлука. [14] Мудрецы также играли важную роль в повышении престижа своих харуэнов через интерпретации традиции ховин, поскольку они знали о ней больше, чем кто-либо ещё.
«Отцы» и «матери» чан (слова) обладали приписываемой им способностью предсказывать или предвидеть будущее. У них было то, что Анджела называла «видениями будущего». Самым известным «отцом слова» последней половины девятнадцатого века был дед Лолы по материнской линии, Алакин, который был убит белыми около 1886 года, когда он был очень стар. Все селькнамы, которых я знала, говорили о нем с восхищением и благоговением.
Статус пророков, по-видимому, был выше, чем статус мудрецов и шаманов. Несомненно, важно, что, как показывает таблица 1, в поздние индейские времена было относительно немного мужчин-пророков (всего восемнадцать) и только две женщины-пророка, и что эти женщины также были шаманками и/или мудрецами. Пророки обладали подробным знанием учения о небесах, которое было организующим принципом символики церемонии хаин. Это может объяснить, почему пророка обычно, а в прежние времена, возможно, всегда, выбирали советником хаина и почему женщины-пророки были так редки.
Престиж иного рода придавался человеку, которого считали необычайно красивым. Мужчина или юноша, которого считали исключительно пропорционально сложёнными красивым, назывался хауитпин. По словам моих информантов, селькнамы гораздо чаще признавали красоту у мужчин, чем у женщин.
Воины, отличившиеся в бою, чемпионы по борьбе и бегуны, все удостаивались специальных титулов.
Общим термином для воина был павин; те, кто достиг большой славы, назывались кемаль, в то время как опытный воин назывался «отец войны», айен-айн. Гузинде считал кемаль человеком, который больше всего напоминал вождя. Он утверждал, что в каждой расширенной семейной группе был кемаль. Этот человек был уважаемым старейшиной, советником, чье слово подкреплялось опытом, здравым суждением и знанием традиции.
Гузинде утверждал, что кемаль обладал большим моральным престижем, что он выступал посредником между враждующими группами и что его советам часто следовали, когда грозила война. С другой стороны, Анджела, Федерико и Гарибальди настаивали на том, что, хотя кемаль был великим, почитаемым или страшным воином, он не был ни уважаемым старейшиной, ни моральным лидером. В поздние индейские времена было очень мало кемалей, и только трое обозначены во всех генеалогиях, которые я собрала.
Женщины обычно не допускались на передовую линию боя. Они не могли владеть основным оружием, луком и стрелами. Анджела рассказала мне, что женщины сражались копьями в северной части острова, приходя на помощь, если их мужья или какие-то близкие родственники терпели поражение. Но женщины обычно не входили в состав атакующего отряда и не могли получить признания в качестве воинов.
Женщин и детей редко убивалив перестрелках, [16] но женщины захватывались победителями и похищались, чтобы стать женами мужчин, которые убили их мужей, отцов или братьев. Анджела и Лола рассказали мне много историй о страданиях женщин, которые были вырваны из своих семей в результате боя. Пленницу заставляли жить с мужчиной, которого она ненавидела, потому что он убил ее мужа или родственников и разрушил ее жизнь.
Довольно часто пленной женщине удавалось сбежать и вернуться в харуэн своего мужа или в свой собственный; однако иногда ее настигал новый хозяин, возвращал на свою территорию и наказывал. Гальярдо отметил: «Когда пленная женщина пытается сбежать, ее наказывают варварским способом, даже ранят стрелами, преимущественно в бедро, поскольку выстрел туда оставляет меньше возможности убить её». [17]
Соревнования по борьбе были времяпрепровождением и спортом, но они также могли иметь серьезное значение. Все мужчины, включая мальчиков, боролись ради развлечения, чтобы сравнить свою силу и способности, и для практики. Серьезная борьба мотивировалась либо частными интересами, либо интересами общины. Если у человека была претензия к человеку из другого харуэна, он мог найти его и вызвать на поединок. Вызывающего обычно сопровождали его родственники-мужчины или друзья, которые были свидетелями боя, но могла собраться и более широкая аудитория, включая женщин и детей из нескольких харуэнов.
Гузинде описал энтузиазм, возникший по такому случаю: «Люди в лагере долго говорили об этом поединке, обсуждая каждый раунд отдельно, а также позиции, захваты и движения бойцов. Даже временами они прямо просили о скорейшем продолжении поединка. Такое событие касалось всего сиба и далеких соседей, ибо каждый селькнам любил драку». [19]
Группа людей из одного или нескольких союзных харуэнов могла вызвать другую группу на соревнование по борьбе. Это часто делалось, чтобы избежать боя, когда, например, степень враждебности между группами не оправдывала рисков полномасштабной войны. Старая женщина, предпочтительно родственница обеих сторон, обычно выступала в роли посредника и договаривалась о времени и месте соревнования.
В выбранный день мужчины, женщины и дети из одной группы образовывали полукруг вокруг пространства, обозначенного как ринг, лицом к своим соперникам, которые делали то же самое. Почти все способные к бою мужчины враждующих сторон участвовали в состязании. Соревнование открывал старик из вызывающей стороны, который произносил речь и оскорблял противников, рассказывая о несправедливостях и предательствах, которые его люди претерпели от них. Кто-то из обвиняемой группы отвечал, возвращая оскорбления.
Несмотря на обвинения, поединки велись с большим достоинством. Аудитория следила за тем, чтобы правила соблюдались; они включали запрет бить по ушам, глазам или половым органам, запрет дергать за волосы, а также царапать, кусать или душить противника. Зрители протестовали бы с одинаковой вероятностью, если бы правила нарушил один из их борцов или противник. Они также подбадривали участников и восклицаниями отмечали удачное выступление, меррдм - «молодец» - или, наоборот, кричали мерр-сон - «плохо сделано».
Обычно вызывающие открывали состязание. Один из их лучших борцов появлялся на краю ринга и бросал свой плащ на землю, обнажая свое тело, раскрашенное красным с белыми вертикальными полосами. Затем он выходил на ринг, его левая рука была вытянута горизонтально в направлении его противника, который двигался навстречу так же. В центре ринга они схватывали друг друга, либо скрестив предплечья, либо положив обе руки на бедра друг друга и сцепив руки за спиной соперника. Затем начинался бой; иногда несколько поединков шли одновременно.
Один боец сменял другого, пока последний член одной из команд не выбывал от истощения, или пока одна команда не показывала большее умение, чем другая, повергая противников на землю. Победители и их сторонники радостно кричали, но у проигравших была возможность вызвать победителей на дальнейший бой позже, и могло быть несколько таких боев, прежде чем определялся окончательный результат.
Борьба также была спортом. Во время встреч куаш-кетин один борец-чемпион, или соррен, мог вызвать другого соррена, даже если он никогда его не встречал. Во время таких поединков на кону стояли репутации, и результаты боев могли быть предметом обсуждений в течение десятилетий. Борцы-чемпионы, соррены, были людьми большой известности, и поскольку этот титул был относительно редким достижением, они были знамениты на всем острове.
Согласно моим генеалогиям, было значительно больше бегунов-чемпионов, называемых сдийенс, чем сорренов. Бег также был соревновательным видом спорта, но он не был средством разрешения конфликтов. Любой, у кого было желание, участвовал в забегах, хотя, по-видимому, они никогда не были «смешанными». Неформальные забеги происходили, когда одна группа навещала другую, и мужчины и мальчики или женщины и девочки решали пробежаться в гору, вокруг лагуны или вдоль пляжа. Существовало также несколько беговых дорожек, открытых плоских пространств длиной около 500 метров, и их расположение помнили Анджела и Федерико.
По-видимому, только мужчины соревновались в более формальных забегах, для которых они раскрашивали свои тела и носили браслет из перьев, описанный в главе 1. Люди из двух или более харуэнов собирались на такие зрелища, которые обычно происходили на одной из дорожек. Арбитры, два старика с каждой стороны, обозначали линию посередине дорожки, раскладывая предметы на земле с каждого конца. Два соперника размещались на противоположных концах дорожки, на равном расстоянии от центральной линии. Арбитры стояли рядом с центральной линией и одновременно подавали сигнал к началу забега, бросая кожаный мяч на землю. Отправляясь в путь, бегуны сбрасывали плащи и начинали рысью, постепенно наращивая скорость. Первый, кто достигал центральной линии, провозглашался победителем.
Мужчины-селькнамы были великими бегунами, и некоторые, как известно, забегивали скачущего гуанако. В этом контексте Хулио Поппер, руководитель военной экспедиции на Большой остров в 1883 году, заметил: «Индейцы она чрезвычайно ловки. Поскольку им приходилось охотиться на гуанако пешком, они приобрели способность бегать с огромной скоростью. Из любопытства я измерил следы ног в грязи, оставленные индейцем, который сбежал, увидев нас. Расстояние между одним следом и другим составляло один метр и девяносто сантиметров». [21]
Все упомянутые здесь статусные титулы, за исключением хауитпин (безупречно сложенный) и мудреца, добавлялись как суффиксы к названию харуэна носителя титула. Эти составные титулы, однако, не были исключительными для одного человека, если в одном и том же харуэне было более одного человека с таким же титулом. Тененск, один из главных информантов Гузинде, был известен как Калу-хоон, шаман территории или харуэна по имени Калу. Женщина-шаман из харуэна на краю озера Фагнано называлась К'амиу-хоон; К'ами было селькнамским названием этого озера. Дед Лолы, Алакин, имел титул Накен-Чан-айн, «отец слова из Накена».
Дальнейших примеров множество. Титулы женщин частично состояли из названия их собственного харуэна, даже если они, возможно, никогда там не жили после замужества.
Социальная организация селькнамов и хауш в их последний период состояла из четырех единиц или категорий отношений: дивизионов, кругов родства, локализованных линиджей и семей.
Самая большая экзогамная единица называлась шд'он, «небо». В антропологической терминологии ее можно считать аналогичной «секциям» австралийского общества. У селькнамов было три «неба» и у хауш три, каждое из которых представляло одну из четырех сторон света. «Небесами» селькнамов были север, юг и запад, в то время как небесами хауш были север, юг и восток. Каждая территория (харуэн) была связана с небом таким образом, который слабо соответствовал пространственному расположению харуэна на острове. Это объясняет, почему восток отсутствовал у селькнамов, а запад у хауш.
В главе 1 было показано, что хауш были вынуждены селькнамами отступить или ограничиться юго-восточной зоной, где они жили накануне белой колонизации. До прихода селькнамов хауш занимали весь остров, и поэтому система дивизионов, существовавшая в последний период, была своего рода упрощённой версией первоначальной системы. Селькнамы, вероятно, переняли ее у хауш и адаптировали к новой реальности. Число традиционных секций у хауш было тогда сокращено до трех, потому что они больше не населяли западную часть острова, точно так же, как селькнамы могли использовать только три секции, потому что у них не было харуэнов на востоке.
Фундаментальным организующим принципом, который селькнамы и хауш использовали для построения своей космологии, был круг, разделенный на четыре квадранта. Круг символизировал целостность. Во внешнем мире он представлял вселенную. Внутри каждого дивизиона, каждого неба, находились источники всей силы (или энергии), величайшим из которых была сила востока. Души или духи (каспи) людей возвращались после смерти, каждая - в своё небо. Круг отражался или проявлялся на земле (острове) через соотнесение «земель» (харуэнов), на которые был разделен остров, с четырьмя небесами (шд'онами). Это совпадение, гармония вселенной, небес и земель, символизировалось в церемониальной хижине хаин, которая была круглой. В хижине центр вселенной выражался огнем, который поднимался из недр земли.
Каждое небо, за возможным исключением востока, представлялось имеющим как «центр» (ойшка), так и «периферию» (шихка) по окружности круга. В хижине хаин небеса символизировались столбами, причем четыре «центральных» обладали большим престижем, чем три «периферийных» (см. рисунок 12 и главу 4). Каждый из восьмидесяти харуэнов селькнамов и хауш был отнесен либо к центру, либо к периферии неба. Но этот принцип не влиял на правила экзогамии, которые зависели только от неба, к которому был отнесен харуэн, положение внутри неба не имело значения.
Обычно человек рождался в харуэне или земле своего отца, и, согласно патрилинейному правилу наследования, он считался харуэном этого человека. Таким образом, каждый индивид был связан с небом, к которому относилась его собственная земля. Два человека, бывшие сос-шд'он («одно-небо»), то есть принадлежавшие к одному небу, не должны были жениться, даже если они не были родственниками. Это правило экзогамии, возможно, не всегда соблюдалось, но оно было очень четко сформулировано моими информантами.
После прихода белых и последовавших вскоре резкого сокращения населения и распада социальной структуры это правило соблюдалось редко, если вообще соблюдалось, что, вероятно, объясняет, почему Гузинде не знал об этом. Он описывает, как мужчины в церемониальной хижине соотносились со стороной света их «родной территории», но он не знал о большой важности этого понятия. [23] Нет никаких доказательств того, что небеса или дивизионы были единицами родства, как в Австралии. Когда, например, некоторые члены линиджа поселялись в харуэне, который был связан с небом, отличным от неба их прежней территории, они принимали новое небо, и их детям, когда они становились взрослыми, советовали вступать в брак в соответствии с этим.
Круги родства или круг родственников
Одной из основных категорий родства у селькнамов был «круг родства». [24] По определению он эгоцентричен и, следовательно, его члены варьируются у каждого «эго», для каждого индивида, за исключением полных сиблингов. Люди, имеющие одну и ту же мать и отца, имели один и тот же круг родства. Круг родства селькнамов был билатеральным и включал всех кровных родственников индивида до третьего или четвертого восходящего поколения, то есть до прапрадедушек и прапрабабушек (а также дядьев и теть), и вниз до троюродных и четвероюродных братьев и сестер. Круги родства сплетали сети родства между всем населением по всему острову.
Одной из главных функций круга родства среди селькнамов было исключение и одновременно определение возможных брачных партнёров. Все когнаты, то есть любой человек, состоящий в кровном родстве с индивидом вплоть до третьей или четвертой степени двоюродного родства, не могли вступать в брак, за исключением одной категории. Среди этих далеких двоюродных родственников одна категория на самом деле предпочиталась всем остальным возможным кандидаткам. Было желательно и даже похвально, чтобы мужчина женился на дочери брата своей матери, отстоящей на три или четыре поколения, дочери одного из своих ч'э. Ч'э - это поколенческий термин для брата матери, что означает, что он применяется ко всем матрилинейным «дядьям», отцам двоюродных братьев и сестер первой, второй, третьей и, возможно, даже четвертой степени. Если сформулировать это отношение иначе, в идеале мужчина должен был жениться на девушке, чьи родственные связи прослеживаются по линии его бабушки по материнской линии на два или три поколения вверх и вниз к дочери ч'э («брата матери») (рисунок 8).
Я не уверена, как это отношение прослеживалось вверх, скажем, на четыре поколения до прапрабабушек по материнской линии, через их братьев и вниз к дочери ч'э, отстоящей на четыре поколения. У мужчины, конечно, могло быть довольно много дядьев ч'э на этой степени и довольно много двоюродных братьев и сестер, пригодных для брака. Говоря об этих браках, Федерико прокомментировал: «Люди со всего острова женились, так как у всех были далекие родственники в далеких частях острова». То же самое относилось и к женщине. У нее мог быть довольно большой выбор мужей среди сыновей «сестры отца» (по'от), отстоящей на три или четыре поколения. Это просто формулировка того же отношения с точки зрения женского «эго». Но из-за патриархального характера общества селькнамов отношение всегда описывалось в терминах мужчины и его дочерей ч'э. [25]
Круг родства не только служил институционализации правил брака. В обществе селькнамов ценился индивидуализм, несмотря на необходимость общинного уклада жизни. Люди не только были конкурентны почти на всех уровнях общества, но и каждое «эго» имело свой собственный набор родственников, который разделяло только с полными сиблингами. Для индивида было важно установить свои отношения с другими за пределами своих линиджей (прежде всего линиджа своего отца, но также и за пределами линиджа своей матери), знать, у кого, помимо его близких родственников, он мог попросить об услуге, кто оказал бы ему гостеприимство в путешествии и даже кому он, возможно, был обязан помочь. Например, когда селькнам прибывал в харуэн, линидж которого включал члена его круга родства, он сначала называл себя, а затем спрашивал, присутствует ли этот человек. Если ответ был утвердительным, он мог рассчитывать на особенно хороший прием. На всех собраниях люди обсуждали и искали членов своего круга родства. В бою мужчина обычно пытался спасти жизнь собрата по родству, если он узнавал среди врагов того, кто должен был быть убит. [26]
Третья экзогамная единица включает группу родственников, которые обычно занимали данную территорию, харуэн. Среди авторов, которые имели прямой контакт с селькнамами и описывали эту категорию родства, Гузинде довольно путано называл ее сиби, расширенной семьей (Grossfamilie), группой родства (Verwandtschaftsgruppe) и узами кровной общности (Band des Blutsgemeinschaft), в то время как Фурлонг утверждал, что это был клан, а Лотроп, что это была группа. [28] Баэр и Шмитц интерпретировали данные Гузинде как указывающие на то, что харуэн была патрисибом, то есть патрилинейным кланом, Лоуи - что это был пограничный случай того же, а Стюард и Сервис считали, что это была патрилинейная группа. [29]
Из моих собственных данных и анализа литературы, из которой данные Гузинде, безусловно, являются наиболее хорошо задокументированными, я пришла к выводу, что это был локализованный патрилинейный и патрилокальный линидж.
Клан (или сиби) - это унилинейная группа происхождения, которая прослеживает свои родственные связи до реального или фиктивного предка. [30] Это дискретная группа и относительно стабильная во времени. В случае с селькнамами Гузинде утверждал, что каждая группа харуэн (или района) была основана мифологическим предком. Он заявлял, что мифическая Сова, К'аукс, строго разделила остров на тридцать девять харуэнов, каждый с мифическим основателем, что границы этих харуэнов или территорий оставались неизменными и что, на практике, все родившиеся на одной территории считались родственниками, формируя группу, которую он называл «сиби» или «расширенная семья», как упоминалось выше. [31]
Здесь следует отметить, что в системе счисления селькнамов не было чисел больше десяти, так что информанты Гузинде, говорившие на языке селькнамов, не могли назвать тридцать девять как общее количество харуэнов, да и это число не имело никаких мифологических коннотаций.
К'аукс, Сова, действительно разделил остров между селькнамами (или хауш), но очень вероятно, что не на тридцать девять харуэнов. Я предполагаю, что Гузинде подсчитал харуэны, о которых у него была информация, и, думая, что его данные полны, он сделал вывод, что в мифе К'аукс разделил остров на эти территории. Он усугубил ошибку, добавив к мифу о К'ауксе другие данные о харуэнах, создав тем самым впечатление, что эти посторонние данные являются частью мифа. Он не упоминает имена информантов, которые рассказали ему миф о К'ауксе, и лишь отмечает, что «с помощью нескольких мужчин я нанес на карту районы [харуэны] на юге. Для северной половины Исла-Гранде старая Каталина Аламшарке определила границы. Это точное территориальное деление оставалось в силе до самого последнего времени». [32]
Внимательный читатель мог бы заметить в тексте Гузинде, касающемся этих тридцати девяти харуэнов, что у всех северных (к северу или западу от Рио-Гранде), его номера с 22 по 39, отсутствуют мифологические ссылки, в то время как территории с 1 по 21, которые лежат к югу от реки, сопровождаются такими ссылками. Старая Каталина Аламшарке дала Гузинде данные о северных харуэнах, и похоже, что она неправильно поняла его вопросы, а он неправильно истолковал ее ответы. Из восемнадцати имен предполагаемых мифологических основателей северных территорий семь (номера 22, 23, 24, 30, 32, 36 и 37) - это имена мужчин, отмеченных в моих генеалогиях как члены соответствующих групп харуэнов. Еще три (31, 35, 39) также появляются в генеалогиях, хотя и не в соответствующей территориальной группе. Многие из собственных имен повторяются по крайней мере дважды, так что это не удивительно. Из оставшихся девяти имен шесть можно частично перевести, и они похожи на другие собственные имена. [33] Оставшиеся два имени мне неизвестны.
Отсутствие полного соответствия не удивительно, учитывая ограничения моих данных и проблемы транскрипции слов селькнамов. Таким образом, можно сделать вывод, что имена, которые Каталина Аламшарке назвала Гузинде, не были мифологическими предками, как он предполагал, а скорее именами людей, которых она знала или о которых слышала с тех территорий; мужчин и женщин, которые жили во время или незадолго до колонизации острова белыми.
Даже подлинные мифические персонажи, цитируемые в списке Гузинде (номера с 1 по 21), из южных территорий, не мыслились как предки групп землевладельцев; они были в первую очередь связаны с харуэнами, с определенными местностями на острове, и только во вторую очередь - с группами, которые населяли территории. Существует большое количество мифологических предков того рода, который Гузинде цитирует как основателей южных территорий; это герои и злодеи эпохи ховин. В это отдаленное «время», до прихода смерти, согласно одному мифу, или до того, как матриархат был разрушен, согласно другому, эти сверхъестественные существа населяли землю (остров). Некоторые превратились в горы, холмы, утесы и огромные скалы, в то время как другие стали животными и небесными телами. Многие из этих персонажей так или иначе связаны с харуэнами, некоторые только с одним, а другие с несколькими. Согласно моим данным, у одной территории было десять ховинов, у другой девять, хотя у большинства был только один, а для некоторых мои информанты не вспомнили ни одного ховина, но эти данные далеки от полноты.
Этот уровень мифологии соответствует тому, что Леви-Стросс называет «тотемической системой классификации». [34] Можно сказать, что линиджи (территориальные или харуэнские группы) приобретали престиж благодаря значимости своих «тотемических аффилиаций», то есть благодаря связи их харуэна с выдающимися персонажами ховин. Эти мифологические герои были традиционно связаны с определенными местностями, и их приключения (мифы) интерпретировались по-разному мудрецами, чтобы повысить престиж их соответствующих территорий, и, следовательно, их линиджей. Претензии, основанные на мифологии, были динамичными и гибкими, хотя и не произвольными. Они были предметом обсуждения и даже споров среди мудрецов и, возможно, также среди тех, кто был менее знаком с тонкостями устной традиции. Связь мифологических предков с харуэнами, безусловно, не была раз и навсегда данной, как думал Гузинде. И эти герои не считались основателями группы харуэн, как писал Гузинде.
Некоторые предыдущие авторы рассматривали территориальные группы селькнамов как группы. Стюард писал: «Селькнамы (или óна) Огненной Земли строго соответствуют модели патрилинейной группы... Группа была патрилинейной, потому что она была экзогамной и патрилокальной. Локальная экзогамия требовалась даже в больших группах, в которых отношения между членами не прослеживались, ибо туземная теория гласила, что каждая группа была мужским линиджем». [35] Таким образом, линидж, согласно Стюарду, является просто функцией экзогамии и патрилокального места проживания и не мог быть назван «линиджем» в антропологическом смысле.
Сервис, с другой стороны, характеризует селькнамов как имеющих патрилокальную группу, которую он определяет как группу, которая является экзогамной, вирилокальной и патрилинейной. [36] Она патрилинейна, потому что члены группы являются родственниками по мужской линии в силу правила места проживания. Сервис придает больший вес фактору места проживания, но, согласно обоим авторам, принципы патрилокального места проживания и экзогамии каким-то образом порождают принцип патрилинейности.
Эти авторы неправильно истолковали данные Гузинде, возможно, потому, что он иногда использует термин «группа» как синоним своего сиби, расширенной семьи и группы родства. [37] Лотроп также использовал этот термин. Более того, можно запутаться из-за местной терминологии. Насколько мне известно, нет селькнамского слова для линиджа; сос харуэн (одна земля) было термином, используемым для обозначения членов одной экзогамной группы. Это выражение нельзя найти в литературе о селькнамах, но мои информанты часто использовали его, когда мы обсуждали экзогамию группы харуэн.
Термин «одна земля» мог бы навести на мысль, что экзогамия и место проживания определяли членство в территории, но генеалогии, которые я собрала, показывают, что люди, населявшие один и тот же харуэн, были (за исключением жен) потомками одной мужской линии. Данные также показывают, что такие линиджи, как и сами территории, отнюдь не были статичными единицами (см. главу 1). [38]
Группу харуэн нельзя считать просто группой (band) по нескольким причинам. Во-первых, место проживания само по себе не определяло членство в такой группе. Люди, которые по какой-либо причине не жили на территории, соответствующей их группе харуэн, не теряли свою принадлежность к группе. Хотя обычно человек рождался в харуэне своего отца, он или она все равно принадлежали бы к этой группе, даже если они не соответствовали этому условию. Членство в группе харуэн длилось всю жизнь, за исключением случаев, когда линидж делился.
Членство обычно не зависело от места проживания. Замужняя женщина жила на территории своего мужа, не теряя прав на территорию своего отца. Вдова или женщина, которая развелась с мужем, могла вернуться на свою территорию, в некоторых случаях со своими детьми, в зависимости от их возраста и конкретных обстоятельств. Если она возвращалась с маленькими детьми, дети мужского пола имели возможность либо остаться там, либо жить на территории своего отца по достижении совершеннолетия. [39] Потомки обоих полов не могли жениться ни на ком из харуэна ни их матери, ни их отца. Это подводит нас ко второй причине.
Поскольку группа харуэн была билатерально экзогамной, место проживания и экзогамия, очевидно, не совпадали. Экзогамия не была функцией места проживания, а скорее - определенных родственных связей. Группа родства, в данном случае линидж, претендовала на права на определенную территорию, но это было лишь одним из ее атрибутов, как станет яснее позже.
Третий фактор, который делает очевидным, что место проживания и экзогамия не порождали патрилинейность, как это имеет место в случае с патрилинейной группой Стюарда и патрилокальной группой Сервиса, заключается в том, что, как мы видели, круг родства, то есть кровные родственники, был совершенно независим от группы харуэн. То есть родственные связи выражались не только в терминах линиджей (групп харуэн), но и в кругах родства.
Общество селькнамов не имело ячеистой структуры группы, в которой родство было бы лишь эпифеноменом. Это было общество родства, хотя родственные связи отнюдь не определяли и не структурировали все отношения. Также нельзя характеризовать общество исключительно его линиджной структурой. Линидж был лишь одним уровнем более сложной социальной организации, которая включала круги родства и дивизионы, а также семейные группы. Такая сложность не необычна для охотничье-собирательского общества. Социальная организация австралийцев была того же порядка, хотя еще более сложной.
Группу харуэн можно назвать линиджем в том смысле, что она состояла из патрилинейной группы родства, которая прослеживала свое родство на протяжении нескольких поколений. Она была относительно нестабильной во времени и не имела общего фиктивного или мифологического предка. Брак был запрещен с членами линиджа как матери, так и отца. Она была вирилокальной, но не была матри-патрилокальной (уксори-вирилокальной), как утверждали некоторые антропологи. [40] Нет никаких указаний на то, что новобрачная пара даже временно поселялась в харуэне жены, хотя пара время от времени навещала его. Разведенная женщина или вдова имела право вернуться на свою территорию. В генеалогиях есть несколько случаев сыновей таких вдов, которые оставались на территории своей матери и приводили туда своих жен, чтобы жить, вместо того чтобы возвращаться в харуэн своего умершего отца. Тем не менее, вдова иногда выходила замуж за брата своего умершего мужа и оставалась в его харуэне. Мужчина поддерживал определенные отношения с группой территории своей матери, что могло быть важно для него, если она имела больший престиж, чем группа харуэн или линидж его отца, особенно во время церемонии хаин, как будет объяснено позже. Есть очень мало данных об отношениях, которые женщина могла поддерживать с линиджем своей матери.
Четвертая и самая маленькая единица родства называлась аска, что означает «близкая семья», по словам Анджелы и Федерико. Они не определяли ее точно, но она, безусловно, охватывала нуклеарную семью и близких родственников. Полигиния (обычно сороральная) была довольно распространенной, и в среднем у пары было около пяти детей, так что «близкая семья» состояла из довольно большого числа людей.
На крупных и густонаселенных территориях земля была слабо подразделена на зоны, где аска мигрировали и разбивали лагерь зимой. Но любая одна мигрирующая группа могла состоять более чем из одной аска и почти неизменно охватывала три, а иногда четыре или даже пять поколений.
Эти социальные институты, дивизионы, круги родства, линиджи и семьи, формировали систему в том смысле, что они были взаимно функциональны. «Система» хорошо подходила для охотничье-собирательской экономики; она компенсировала необходимое рассеивание и изоляцию довольно маленьких мигрирующих единиц (семей и линиджей), мотивируя людей собираться из далеких территорий (частично из-за связей круга родства и дивизионов). В то же время она была достаточно гибкой, чтобы адаптироваться к изменениям в земельных владениях и демографии, учитывая легкость, с которой линидж мог быть фрагментирован или разделен, и возможность изменения дивизионов.
Эти социальные институты, дивизионы, круги родства, линиджи и семьи, формировали систему в том смысле, что они были взаимно функциональны. «Система» хорошо подходила для охотничье-собирательской экономики; она компенсировала необходимое рассеивание и изоляцию довольно маленьких мигрирующих единиц (семей и линиджей), мотивируя людей собираться из далеких территорий (частично из-за связей круга родства и дивизионов). В то же время она была достаточно гибкой, чтобы адаптироваться к изменениям в земельных владениях и демографии, учитывая легкость, с которой линидж мог быть фрагментирован или разделен, и возможность изменения дивизионов.
Все описанные здесь структуры были экзогамными, за исключением категории «дочь брата матери» в кругах родства. Каждая, по-своему, обязывала людей искать партнера за пределами родственников, с которыми они были связаны в повседневной жизни, и молодых людей поощряли искать супруга среди далеких родственников, которые обычно не были соседями. Даже экзогамия дивизионов, которые не были единицами родства, имела центробежный эффект, потому что территории, принадлежащие к одному небу или дивизиону, были более или менее сконцентрированы в определенных регионах острова.
Люди собирались вместе не только в поисках супругов, но и для обмена товарами, информацией и знаниями; для экономических и церемониальных целей, а также для соревнований различного рода. Социальные визиты, общинные охоты, пиршества и большие собрания были обычным делом. Люди были жизненно заинтересованы друг в друге и в родственных связях каждого; настолько, что многие десятилетия после того, как культура была уничтожена, немногие выжившие все еще вспоминали родственные и личные детали, касающиеся почти 3000 человек.
Селькнамы обладали острым чувством территориальности. Как кратко описано ранее (см. главу 1), различные линиджи или их фракции претендовали на права на определенные участки земли. Вся обитаемая часть острова была занята; не было свободных земель или водных путей. Нарушение границ, вероятно, происходило, когда владельцев не было поблизости. Хотя не было способа охранять границы харуэнов, индейцы были такими проницательными наблюдателями и имели такое острое зрение, что владельцы, вероятно, могли обнаружить следы ног нарушителя и опознать его даже через несколько дней после того, как он ушел. Нарушение границ могло вызывать жестокую агрессию со стороны оскорбленной стороны, и, кроме того, было известно, что несколько харуэнов были насильственно захвачены соседями, которые убивали мужчин-обитателей и похищали женщин и детей. Селькнамы были более успешны как воины, чем хауш, и важно различать эти две группы, хотя в их последний период у них было много общих черт.
Владение землей считалось жизненно важным для селькнамов. Причина этого, и того, что они были так непреклонны в отношении прав на землю, что иногда сражались из-за земли, несомненно, заключалась в том, что, в общем, чем больше участок земли, тем больше ресурсы фауны и флоры. Несмотря на мобильность дичи, ее местонахождение можно было относительно легко определить. Места водопоя гуанако были хорошо известны, и их тропы обычно можно было легко различить. Более того, гуанако не мигрировал случайным образом, и охотники знали, когда и где их, вероятно, можно было найти в разные сезоны. Норы грызунов были практически постоянными. Миграционные привычки тюленей и птиц были довольно стабильны, определенные участки побережья славились обилием моллюсков, а в некоторых регионах полезные растения были особенно многочисленны, а озера и реки изобиловали рыбой. Как и все охотники-собиратели, селькнамы стремились собираться в более крупные группы в периоды, когда пищи было больше и ее было легче добывать, то есть поздней весной, летом и осенью, и рассредоточиваться более мелкими группами, чтобы пережить более суровый зимний сезон. Исключения из этого пространственного сжатия и расширения населения возникали, когда случалась неожиданная удача, например, на берег выбрасывало кита, или когда большое количество людей собиралось для участия в церемониях и в поисках пищи уходило дальше обычного.
Право линиджа на свой участок земли видоизменялось при ряде обстоятельств. Если испрашивалось разрешение на охоту, собирательство или рыбную ловлю в соседнем харуэне, общепринятой практикой было его предоставление. Линиджи, которые время от времени делились своими землями, обычно делали это из-за родственных и дружеских связей. Коллективные охоты проводились, когда большие количества птиц гнездились у лагуны. Владельцы побережья, где на берег выбросило кита, подавали сигналы кострами далеким группам, приглашая их принять участие в дележе мяса, и гости вполне могли оставаться на территории много месяцев подряд.
Собственники земли, на которой проводилась церемония хаин, позволяли участникам жить за счет их ресурсов до тех пор, пока руководители церемонии решали там оставаться, и то же самое относилось к другим большим собраниям. Таким образом, хотя харуэны были строго ограничены признанными границами, а земля ревностно охранялась как своя, они отнюдь не были ограничительными единицами или «ячейками», как некоторые антропологи описывали патрилокальную охотничью группу. Селькнамы и хауш вовсе не были «закапсулированы» в пределах своих территорий [41].
Гузинде придерживался идиллического взгляда на отношения между мужчинами и женщинами у селькнамов и хауш, возможно, потому, что ему было трудно представить равенство полов. Хотя он настойчиво указывал на то, что женщины подвергались унижениям и наказаниям во время проведения церемонии хаин [42], он считал, что индейцы вели сбалансированную семейную жизнь, что половое разделение труда позволяло распределять работу и что мужчины были уважительными и любящими мужьями [43]. Как же тогда объяснить оскорбления женщин во время церемонии? Гузинде отвечал, что церемония имела смешанное происхождение; она состояла из обряда инициации мальчиков и тайной мужской церемонии, и именно в контексте последней мужчины проявляли антагонизм по отношению к женщинам. По словам Гузинде, обряд инициации мальчиков был очень древним, в то время как тайная мужская церемония была заимствована у теуэльче южной Патагонии. Он знал, что селькнамы были ветвью теуэльче и что у них были схожие культуры. Но он не обсуждал, почему статус женщин должен был существенно различаться в этих двух группах.
Лукас Бриджес, который хорошо знал селькнамов как работников на своей овцеводческой ферме или как друзей, писал:
«Жена, состоящая в браке долгое время, если она упорно отказывалась выполнять волю мужа, с равной вероятностью могла быть избита или застрелена из лука [44]. Я видел многих женщин она с многочисленными шрамами (преимущественно на голове), которые, как говорили, были нанесены разгневанными мужьями, и два или три раза за годы, проведенные с ними, я слышал крики и звуки ударов, но, каковы бы ни были мои склонности, я не считал разумным вмешиваться в отношения между мужем и женой» [45].
Дети очень ценились своими родителями. Когда мужчины становились слишком стары для охоты, на их сыновей можно было положиться, чтобы обеспечивать их пищей и защищать. Они всегда могли взять другую жену, но детей было не так легко заменить. Даже братья ценились гораздо больше, чем жены; брат сражался бок о бок с мужчиной и мстил за него, если тот был убит [46].
Гальярдо, живший на Огненной Земле на рубеже веков, пишет: «у всех жен одни и те же права и одни и те же обязанности - последние можно резюмировать в нескольких словах: служить мужчине, а ее права можно описать еще меньшим числом слов: никаких...
У она, пока женщина не замужем, она находится под опекой своих родителей, прежде всего матери, которая относится к ней с любовью. Когда она покидает дом родителей, для нее начинается жизнь рабыни: она следует за мужем в хижину, которую он построил, она будет его спутницей, матерью его детей и его служанкой, и, несмотря на это, женщина редко остается незамужней...
Подчинение женщины мужчине безоговорочно, а узы солидарности, существующие между мужчинами, настолько крепки, поскольку они основаны на идее общей защиты от женского пола, что если индеец приходит в хижину, где находится одна женщина, и приказывает ей следовать за ним, она должна подчиниться ему, а если она этого не делает, он имеет право наказать ее. Когда ее муж узнает о случившемся, он не упрекает жену за то, что она ушла с другим мужчиной: она выполнила свой долг, а правонарушителем является мужчина, и муж будет искать мести.
Во внешнем виде этих женщин мы находим самое очевидное доказательство того, что мужья не мучают их... женщина она высокая, крепкая, сильная, здоровая, полная. Она ходит энергично и выполняет тяжелую работу без ущерба для своего организма благодаря своему превосходному телосложению и потому, что она хорошо накормлена и о ней заботятся...
Иногда разгневанный индеец наказывает своих жен своим луком, избивая их повсюду, пока они не покроются синяками или более или менее серьезными ранами. Несмотря на то, что муж обращается с ней жестоко, когда наказывает, в обычной жизни она получает ласку и множество знаков уважения. Индеец, чья почти исключительная забота - это охота, никогда не забывает обеспечивать свою жену едой. Иногда он даже галантен с ней...» [47]
Иногда разгневанный индеец наказывает своих жен своим луком, избивая их повсюду, пока они не покроются синяками или более или менее серьезными ранами. Несмотря на то, что муж обращается с ней жестоко, когда наказывает, в обычной жизни она получает ласку и множество знаков уважения. Индеец, чья почти исключительная забота - это охота, никогда не забывает обеспечивать свою жену едой. Иногда он даже галантен с ней...» [47]
Получить количественные данные об отношениях между мужем и женой в культуре, которая перестала существовать так много десятилетий назад, очень трудно. Поскольку поселение было вирилокальным, жена была окружена родственниками мужа и вынуждена была подчиняться им, особенно своему мужу. Более того, женщин часто похищали в боях и заставляли жить с их похитителями. Жена могла бросить мужа, который плохо с ней обращался, сбежать от него и вернуться в свой собственный харуэн, но ей также, возможно, пришлось бы бросить своих детей, а если бы муж настиг ее до того, как она доберется до места назначения, он мог бы жестоко избить ее. Федерико однажды заметил: «Мужчина может бить свою первую жену. Это его право, но он не должен бить своих других жен, потому что они [обычно] были замужем раньше». Хотя социальное положение женщины, несомненно, было ниже положения мужчины, она не была ни рабыней, ни подневольной работницей. Она действительно осуществляла определенные права, но у нее было мало власти. Она разделяла с мужчинами право достигать таких престижных позиций, как шаман и мудрец, хотя и только в соотношении примерно один к четырем (см. таблицу 1). Мужчины-селькнамы обычно осуществляли власть над женщинами, но в индивидуальном порядке они не обязательно обладали более высоким престижем. Достижение наивысшего статуса (шаман, мудрец и пророк) требовало, прежде всего, мистических наклонностей, длительной подготовки и специфических знаний. Большинство, хотя и не все, шаманы получали свою духовную силу (вайуин) от умершего шамана, с которым существовала родственная связь. Но престиж и власть - это явления разного порядка. Хотя они могут пересекаться и взаимно поддерживать друг друга, в любом обществе они часто совершенно независимы друг от друга [48]. Знание традиции могло принести престиж, но «само по себе знание порождает мало власти», как заметил Салинз [49]. Одной из самых привлекательных черт женщин в этом обществе является их искушенность. Если я права, предполагая, что они осознавали потребность мужчин доминировать над ними и унижать их во время празднования хаин, они все равно не были жертвами «системы». В любом случае, они обладали большим достоинством и были способны временами бросать вызов власти мужчин; бросать противного мужа, бросать вызов мужчине-шаману в состязаниях за власть, охотиться на гуанако, хотя бы и с собаками. При необходимости женщина могла прокормить свою семью рыбой, грызунами, моллюсками и растениями. Женщины не были пассивными в репродуктивном отношении, ни покорными женами и работницами.
Было ли общество селькнамов эгалитарным?
Поиски универсалий в отношении охотничье-собирательских обществ недавно привели к созданию нескольких смелых моделей и широких обобщений. Теоретические дискуссии среди этнологов и археологов, как правило, концентрируются на выборе между патрилинейной, патрилокальной группой или ордой и гибкой, билатеральной, нетерриториальной группой [50]. Последняя отлично вписывается в эгалитарную модель и может быть четко противопоставлена капитализму [51]. Вполне возможно, что существовали и до сих пор существуют общества, которые можно определить в терминах гибкой билатеральной эгалитарной модели, полезность которой я не оспариваю. Однако я не согласна со склонностью ограничивать типологический спектр культур охотников-собирателей выбором между подобного рода моделью и моделью группы, или же расширять последнюю и называть почти любую локальную группу охотников-собирателей группой [52]. В последнее время было написано много работ для подтверждения жизненной важности собирательства и роли женщин в целом в обществах, которые ранее считались преимущественно охотничьими и где доминировали мужчины. Эта тенденция весьма позитивна. Мужская предвзятость пронизывает антропологию, потому что она пронизывает наше общество. В социальных исследованиях обоим полам должна придаваться равная ценность, а ролям женщин должно уделяться такое же внимание, как и ролям мужчин. Если деятельность и статус женщин считаются незначительными или описываются и анализируются недостаточно, изучение социальных процессов фальсифицируется. Но феминистским движениям будет оказана плохая услуга антропологами, какими бы благонамеренными они ни были, если они будут настаивать на том, что равенство полов было нормой в первозданном мире собирателей и охотников.
Общество селькнамов было названо обществом группового типа, но, если мои анализы верны, это ошибка. Учитывая акцент этого общества на патрилинейности и патрилокальности, первостепенное значение территориальности, преобладание охоты как мужского занятия над собирательством как женским трудом и неравенство полов, было бы трудно классифицировать его как гибкое, билатеральное, нетерриториальное, эгалитарное общество. Таким образом, ни одна из моделей не применима к этому обществу.
Новое прочтение литературы и материалов, которые я собрала, показывает, что «группы она» были локализованными линиджами и что они были лишь одним из проявлений социальной организации, которая включала семьи, круги родства и дивизионы. Хотя линиджи были группами, владеющими территорией, они никоим образом не институционализировали все общество. Общество селькнамов не соответствует модели группы, используемой Сервисом, когда он писал:
«С точки зрения культурной эволюции это рудиментарное общество [общество патрилокальной группы] можно было бы назвать, используя фразеологию Стюарда, групповым уровнем социокультурной интеграции.
С помощью этой фразы можно несколько выйти за рамки социальной организации как таковой и использовать основные социальные черты для характеристики и наименования всей культуры как типа. Отличительной чертой типа является просто то, что все функции культуры организуются, практикуются или осуществляются не более чем несколькими связанными группами, состоящими из родственных нуклеарных семей. Экономика, например, организуется и полностью осуществляется в пределах этих единиц... То же самое относится и к другим культурным функциям... Точно так же не существует религиозной организации, отдельной от семьи и группы; а конгрегацией является сам лагерь.
Тот факт, что семья и группа одновременно являются единственной экономической, политической и религиозной организацией, сильно влияет на характер этой деятельности. Экономика, политика и идеология культуры групп непрофессионализированы и неформализованы; короче говоря, она исключительно семейственна» [53].
Хотя это общество не было ни гибким, ни билатеральным, ни эгалитарным в своей общей конфигурации, оно обладало всеми тремя этими качествами. Оно было гибким в том смысле, что владение харуэнами менялось со временем как по количеству, так и по размеру, а многочисленные исключения из принципа владения свидетельствуют о том, что харуэны часто использовались совместно соседями и общиной в целом. Оно было билатеральным в том смысле, что харуэн и линидж матери были альтернативным местом проживания и группой, в которую мужчины при определенных обстоятельствах могли включить себя и свои семьи [54]. Роль линиджа харуэна матери женщины неясна. Учитывая патриархальный характер общества, его нельзя считать эгалитарным; женщины в значительной степени экономически зависели от мужчин, обществом правили мужчины, а женами управляли их мужья. Тем не менее, у него были эгалитарные черты.
Несмотря на то, что некоторые харуэны были богаче и больше других, пища распределялась в порядке дележа среди членов охотничьих отрядов и одной или нескольких линиджных групп. Более того, все трудоспособные взрослые вносили вклад в хозяйство жизнеобеспечения, а лидерство, когда оно существовало, было спонтанным и не носило угнетающего характера.
Статус шамана, обеспечивающий большой престиж, был доступен большинству мужчин, и в целом статус зависел скорее от индивидуальных способностей и достижений, чем от наследственных прав. Однако среди селькнамов лишь относительно небольшое число женщин достигало высокого статуса. Это общество было одновременно патриархальным, ревностно относящимся к правам земельной собственности, осознающим статус, индивидуалистическим, конкурентным, эгалитарным и «гибким». Поскольку оно выявляет элементы как модели патрилокальной группы, так и эгалитарно-гибкой моделей, его нельзя считать исключением ни для одной из них. Это говорит о том, что данная дихотомия логически несостоятельна.
Содержательная ошибка этих моделей заключается в их простоте, в отборе диагностических признаков. Экологические, этологические и эволюционные критерии выдвигаются в ущерб социологическим, экономическим и религиозным факторам.
Существует множество проблем, касающихся охотничье-собирательских или собирательско-охотничьих обществ, которые социальные ученые, возможно, никогда не смогут решить. Но знания не будут приумножены чрезмерной избирательностью типологических критериев. Напротив, комплексные исследования могут не получать поощрения из-за предположения, что существенные черты этих обществ могут быть удовлетворительно выражены в терминах нескольких простых принципов.