Современная история японских исследований охотников-собирателей сан

(Сугавара К. - Sugawara, K. (2004). The Modern History of Japanese Studies on the San Hunter-Gatherers – In: Hunter-Gatherers in History, Archaeology and Anthropology, pp. 115-128)

В Японии антропология как дисциплина зародилась более 100 лет назад: первый том японского журнала по физической антропологии был опубликован в 1886 году. Однако формальное общество культурной антропологии (Японское этнологическое общество) было основано лишь почти полвека спустя, в 1934 году (Yamashita, 1998). Вскоре после Второй мировой войны Токийский университет стал ведущим центром японской культурной антропологии. В частности, исследование Хитоси Ватанабэ (1968) об айнах, бывших охотниках-собирателях Хоккайдо, стало пионерской работой в новой дисциплине, получившей название «экологическая антропология». Исследования, основанные на интенсивной полевой работе среди современных охотников-собирателей, начались с изучения сан в Ботсване, Южной Африке. Последующие исследования, в основном организованные учёными Киотского университета, продолжаются уже более тридцати пяти лет и по сей день. В этой главе я рассмотрю множество статей, возникших в результате этих длительных исследований. Эта академическая история также отразит современную историю, через которую прошли сами охотники-собиратели сан.

Самой заметной особенностью японских антропологических исследований в Африке является то, что их пионерами стали исследователи с приматологической подготовкой. Среди них особое место занимает Дзюнъитиро Итани, проложивший путь экологическим исследованиям охотников-собирателей, скотоводов и подсечно-огневых земледельцев в Восточной и Центральной Африке. Под сильным влиянием этой академической традиции большинство исследований сан характеризовались следующими особенностями, даже если не все из них можно отнести к «экологическим»: (а) позитивистская методология, основанная на прямом наблюдении за поведением (включая речевые акты); (б) интерес к взаимоотношениям между людьми и их естественной средой; (в) стремление к созданию синтетической теории эволюции человеческого общества. В этом отношении рассматриваемые ниже исследования могут контрастировать с современными тенденциями в культурной антропологии, которые критически относятся к эволюционному подходу к человеческой культуре.

Исследования традиционной жизни г/ви и г//ана Японские исследования сан были инициированы Дзиро Танакой. Объектами его исследования стали представители групп г/ви и г//ана – близкородственных диалектных групп народа бушменов, говорящих на языках кой (Barnard, 1992c). Для обозначения обеих диалектных групп я буду использовать сокращение «г/ви-г//ана». Примерно 1000 г/ви-г//ана зарабатывали на жизнь охотой и собирательством в Центральном Калахари (ЦКГР), который был выделен в 1961 году. Среди них наибольшее внимание западных и японских антропологов привлекло население, проживающее в районе Ксаде, в северо-западной части ЦКГР. Современная история района Ксаде началась в 1958 году с первого антропологического обзора Дж. Б. Зильбербауэра, который внес вклад в создание ЦКГР. Скважина в !Кой!ком, пробуренная под его руководством, стала центром поселения в течение следующих пятнадцати лет (Silberbauer, 1981). Вскоре после отъезда Зильбербауэра Танака начал свои собственные исследования в декабре 1966 года.

Экология пропитания и социальная организация После первоначальных исследований в течение шестнадцати месяцев с 1966 по 1968 год Танака опубликовал предварительный отчёт (Tanaka, 1969) и книгу, которая стала первой, представившей японским читателям самообеспечивающуюся охотничье-собирательскую экономику сан (Tanaka, 1971). Он выделил отсутствие постоянных водоёмов как самую поразительную особенность среды обитания в Центральном Калахари. Он также обнаружил, что в их хозяйственной деятельности существовало разделение труда по полу: охота была монополизирована мужчинами, а собирательство осуществлялось в основном женщинами. Танака также показал, что г/ви-г//ана полагались на рацион, построенный вокруг одиннадцати основных продуктов питания из примерно восьмидесяти видов съедобных растений. Мясо имело второстепенное значение, составляя всего 20 процентов рациона. Наблюдая за распределением времени в повседневной деятельности каждого члена «лагерей» (определение см. ниже), он выяснил, что женщины обычно ходили собирать пищу от одного до пяти часов почти каждый день, а мужчины охотились от трёх до пяти дней в неделю по пять–двенадцать часов. Таким образом, он оценил среднее ежедневное рабочее время на человека в 4 часа 39 минут. На основе этих результатов Танака подчеркнул, что собирательская и охотничья экономика была отнюдь не шаткой, а поддерживалась довольно стабильной и разнообразной пищевой базой.

Ещё один важный вклад книги Танаки в изучение охотников-собирателей в целом заключался в том, что она показала текучесть их социальной организации. Он обнаружил, что резидентная группа состояла из одной–двадцати семей (в среднем десять семей, включая сорок человек), обычно связанных двусторонними родственными или аффинными (по браку) отношениями. По мере изменения основных пищевых растений в течение года людям приходилось перемещаться с места на место в соответствии с распределением этих растений. Хотя некоторые родственные семьи склонны были образовывать относительно устойчивый кластер в процессе разделения и слияния групп, какие-либо чёткие границы между социологическими единицами или группами с ограниченным составом было трудно распознать. Чтобы подчеркнуть этот момент, Танака применил скорее нейтральный термин «лагерь» к резидентной группе г/ви-г//ана.

Сравнительные перспективы С 1971 по 1972 г. Танака провёл второе полевое исследование в качестве участника так называемой «команды Гарвардского университета», организованной Р. Б. Ли и И. ДеВором. Обобщив результаты этого исследования с ранее полученными данными, он сравнил экологию пропитания г/ви-г//ана с экологией джу/’хоанси (ранее называемых !кунг) в районе Добе, на северо-западе Ботсваны (Tanaka, 1976). Анализируя качество и питательный состав одиннадцати основных видов растительной пищи, он пришёл к выводу, что пропитание г/ви-г//ана в первую очередь основывалось на двух видах клубней кукумиса и кокцинии, а во вторую – на сезонной концентрации двух видов бобов баугинии. Он также отметил, что джу/’хоанси могли использовать питательные орехи монгонго (Ricinodendron rautanenii) в качестве основной пищи (Lee, 1979a), тогда как г/ви-г//ана, лишённые этого вида, демонстрировали более разнообразную структуру рациона, чем джу/’хоанси. Он утверждал, что более суровые пищевые условия и отсутствие постоянных источников воды в Центральном Калахари приводили к миграциям на гораздо более обширных территориях, и что на добычу пищи уходило примерно в два раза больше времени, чем в районе Добе.

Сравнительная перспектива была распространена на других охотников-собирателей, живущих в контрастной среде. Среда обитания, материальная культура, способ пропитания и структура социальных единиц г/ви-г//ана сравнивались с таковыми у пигмеев мбути, обитающих в тропических лесах Итури в бывшем Заире (Tanaka, 1978). В отношении материальной культуры наиболее заметное различие заключалось в том, что мбути использовали почти исключительно растительные материалы, тогда как г/ви-г//ана использовали около 50 процентов продуктов животного происхождения. Сосредоточившись на методах охоты, Танака противопоставил охоту с луком и отравленными стрелами у сан, обычно осуществляемую одним мужчиной, и охоту с сетями у мбути, требующую тесного сотрудничества между мужчинами и женщинами. Наконец, Танака изучил взаимосвязь между различиями в методах охоты и различиями в формировании социальных единиц: текучие открытые группировки у г/ви-г//ана и устойчивые патрилинейные группы у мбути.

Большинство из обсуждаемых выше вопросов было обобщено в основной монографии Танаки (Tanaka, 1980). Самый значительный вклад этого тома заключался в том, что он представил конкретные данные о процессах разделения и слияния лагерей. На основе анализа этих данных он попытался сравнить структуру группы сан со структурой социальных хищных животных и шимпанзе. Хотя этот метод сравнения носил скорее гипотетический характер, он явно опирался на академическую традицию приматологии. Ещё одним важным следствием рассмотрения текучей группировки как основы социальной организации г/ви-г//ана стало отклонение Танакой концепции территориальности при обсуждении пространственных расположений между резидентными группами. Несколько кластеров семей образовывали, в свою очередь, более крупные кластеры, центральные зоны каждого из которых были отделены друг от друга. Однако из-за сильных колебаний экологических условий ни один кластер не мог быть постоянно связан с фиксированным участком земли. Таким образом, периодическая концентрация на определённом участке с обильной пищей, а также постоянное взаимодействие между лагерями делали концепцию территориальности бессмысленной.

Эгалитарное общество в условиях изменений Основной интерес, который мотивировал исследования Танаки, заключался в том, чтобы прояснить образ жизни людей, полностью зависящих от «благословения природы». Таким образом, признавая, что «предки современных охотников-собирателей, несомненно, сами претерпели некоторые социальные изменения за последние 10 000 лет», Танака уверенно заявлял, что «нет сомнений в том, что этнографические факты, относящиеся к современным охотникам-собирателям, содержат множество важных ориентиров для нас, когда мы пытаемся реконструировать прошлое человечества» (Tanaka, 1980: 138).

В последние два десятилетия экологическая/эволюционная парадигма, характерная для многих статей о сан, включая работы Танаки, подверглась серьёзной критике со стороны так называемых «ревизионистов» (Wilmsen, 1983; Wilmsen and Denbow, 1990). Танака и Сугавара (1996: 3) признали, что «предыдущие исследования экологической антропологии сан были в некоторой степени ограничены, так как они концентрировались на гомеостатических механизмах адаптации в закрытой системе, уделяя относительно мало внимания историческим изменениям или их устойчивым контактам с внешним миром». Ещё до начала дебатов о ревизионизме интересы Танаки сместились в сторону современных социально-экономических изменений. Столкнувшись с радикальными изменениями, которые с 1979 года затрагивали культуру и общество г/ви-г//ана в районе Ксаде из-за Программы развития отдалённых районов (RADP) правительства Ботсваны, с 1982 года Танака организовал ряд исследовательских групп для изучения этих изменений.

Он также опубликовал несколько статей, описывающих процесс трансформации (Tanaka, 1987; 1991). Люди образовали большое сообщество с населением более 600 человек, поселившееся вокруг скважины в !Кой!ком. Они стали зависеть от помощи, распределяемой правительством. Особенно критический период пришёлся на 1984 год, когда была создана инфраструктура, включая начальную школу, медицинский пункт и магазин. Концентрация населения привела к различным социальным конфликтам, которые часто обострялись из-за алкоголя.

Изменения в методах охоты и их влияние на «эгалитаризм» Самым важным традиционным методом охоты у сан была охота на крупных антилоп с луками и отравленными стрелами. После того как эти виды были вытеснены из окрестностей поселения, однодневные охотничьи экспедиции пешком стали затруднительными (Tanaka, 1987). Сосредоточившись на «конной охоте» (охоте верхом), Масакадзу Осаки (1984) изучал её методы, деятельность и продуктивность, а также её влияние на социальные отношения в 1982–1983 годах. В течение пяти месяцев своего исследования Осаки зафиксировал девяносто одну особь крупной дичи, убитую на охоте, из которых восемьдесят семь были добыты с помощью лошадей. Полученное таким образом мясо было оценено в 22 800 кг, из которых 88 процентов было добыто в групповых экспедициях. Осаки обнаружил, что количество мяса на душу населения в 1982–1983 годах было очень похоже на оценку Танаки (1980) количества мяса, добытого с помощью луков и стрел в лагере из пятидесяти человек.

Кадзунобу Икэя обратил особое внимание на то, что охота с собаками активно практиковалась в период его исследования в 1987–1988 годах. Сравнивая различия в распределении мяса, добытого с помощью собак и лошадей, Икэя отметил, что большая часть мяса, полученного вторым способом, как правило, доставалась владельцу лошади, использованной в охотничьей экспедиции. Интерпретируя эти результаты, первоначально опубликованные в японской статье в 1989 году, Осаки обсудил вопрос о том, насколько эгалитарная система, которая регулировала традиционную социальную жизнь сан, была затронута оседлостью (Osaki, 1990). Он отметил, что неравномерный дележ мяса, полученного в результате конной охоты, привёл к «одностороннему потоку распределения», которого не существовало в традиционном обществе сан. В отличие от этого, мясо от охоты с собаками распределялось поровну среди участников, которые также делились им с членами, не принимавшими участия в промысле, того же лагеря. Таким образом, Осаки рассматривал внезапное распространение охоты с собаками среди оседлых групп как проявление устойчивой ориентации на эгалитаризм, глубоко укоренившееся в психологии народа.

Однако в английской версии своей оригинальной статьи Икэя (1994) критиковал интерпретацию Осаки. Он подчеркнул два фактора, способствующих охоте с собаками: (а) быстрый рост популяции собак после перехода к оседлости; (б) возросший спрос на шкуры мелких животных, которые использовались в качестве материалов для изготовления ремёсел на продажу. Икэя (1994: 132) заключил, что Осаки «ошибался в своей интерпретации», акцентируя внимание только на социопсихологических факторах. Таким образом, Икэя предупреждал о тенденции исследователей считать концепцию «эгалитаризма» самоочевидной при характеристике общества охотников-собирателей.

Поведенческий анализ собирательской деятельности Каору Имамура, антрополог, изучала собирательскую деятельность женщин в 1990–1991 годах, примерно через десять лет после начала оседлости (Imamura, 1996). Даже в этот период собирательство практиковалось часто, особенно из-за необходимости собирать дрова. Сравнивая свои результаты с данными Танаки (1980), Имамура отметила, что если раньше женщины собирали пищу в радиусе пяти километров от лагеря в своей кочевой жизни, то теперь расстояние до мест сбора удвоилось – примерно до десяти километров. Соответственно, нагрузка за одну поездку возросла, а время на собирательство увеличилось от одного до пяти часов и достигало тринадцати часов. Имамура выявила шестнадцать видов растительной пищи, которые не были включены в список Танаки (1980) из восьмидесяти видов съедобных растений. Таким образом, было установлено, что г/ви-г//ана используют в пищу почти 100 видов растений.

Имамура также проанализировала формирование групп и распределение времени в собирательской деятельности. Для сбора дров индивидуальное собирательство было более распространено, тогда как для сбора пищи или травы чаще практиковалось групповое собирательство. В определённый период групповое собирательство было более эффективным, чем индивидуальное, но чем больше времени уходило на групповое собирательство, тем ниже была его эффективность. Перечисляя преимущества группового собирательства, такие как избегание опасности и сбор надёжной информации, Имамура подчеркнула важность социальной функции вторичных видов деятельности, таких как разговоры, пение песен и ритуал обмена табаком. Она заключила, что «собирательская деятельность была не только социальной, но и обусловленной экологическими факторами, что подтверждало их культурную идентичность» (Imamura, 1996: 61).

Новые способы добывания на жизнь Согласно Танаке (1980), некоторые люди г//ана разводили несколько десятков коз в районе Ксаде в 1967 году. Позже, в 1982 году, Осаки провёл перепись всего скота, разводимого в поселении, и насчитал 543 козы, из которых 406 (76 процентов) принадлежали всего четырём (6 процентам) из семидесяти одного домохозяйства, тогда как сорок семь домохозяйств (66 процентов) не имели коз (Osaki, 1990). На основе наблюдений в период с 1987 по 1989 год Икэя (1993) проанализировал технические и социально-экономические аспекты козоводства. Согласно его переписи, количество коз резко увеличилось примерно до 2700. Этот быстрый рост популяции был вызван в основном поощрением козоводства правительством, а также покупкой коз на деньги, заработанные на строительстве дорог и продаже изделий народных промыслов. Я также обратил внимание на то, что в сообществе распространилась сложная сеть отношений по хранению и доверительному управлению козами (Sugawara, 1991).

Икэя (1996b) провёл углублённое исследование земледелия в сезон дождей 1993 года. Последующие исследования также проводились в 1994 и 1995 годах. В этот период арбузы (цамма), вигна и кукуруза выращивались в различных комбинациях на сорока полях вокруг лагерей. Сравнивая расположение полей с расположением, зафиксированным Осаки в 1982–1983 годах, Икэя обнаружил, что расстояние от центральной части поселения увеличилось в среднем до десяти километров. Икэя заключил, что система совместного земледелия, описанная Осаки, распалась, и произошёл переход к обработке полей отдельными домохозяйствами. Танака (1991) отмечал, что даже в 1970-х годах сан иногда продавали меха в магазинах Ганзи, в 170 км к северо-западу от Ксаде, и покупали различные товары на заработанные деньги. Однако он также указал, что к 1980-м годам строительство зданий, дорог, прокладка водопроводов и развитие торговли ремёслами обеспечили людям постоянный источник денежного дохода. Икэя (1996a) сконцентрировался на работе по строительству дорог и продаже ремёсел. Данные его собственных наблюдений в 1987–1988 годах, а также официальные документы с 1983 года показали, что очень немногие люди работали на строительстве дорог непрерывно в течение четырёх лет с 1983 по 1987 год. Икэя также отметил, что мужчинам г/ви-г//ана было трудно быстро адаптировать своё производство к изменяющимся рыночным тенденциям в области ремёсел.

В 1987 году я проанализировал «каталог имущества» в каждом из пятнадцати домохозяйств в трёх соседних лагерях г/ви (Sugawara, 1991). Социальная дистанция между партнёрами, участвующими в бартере и покупках, не отличалась значительно от таковой в дарении. Этот результат опровергает общее предположение, что бартер и покупки характеризовались большей обезличенностью, чем дарение. Было сделано заключение, что широко распространённая сеть дарения была преобладающей, тогда как г/ви, похоже, были ориентированы на принцип поиска прибыли, ожидая немедленного возмещения даже от своих близких родственников.

Исследования межличностного взаимодействия и коммуникации Наряду с экологической парадигмой, ориентированной на вопросы пропитания, японские исследования г/ви-г//ана внесли уникальный вклад в развитие методов описания и анализа социального взаимодействия и коммуникации.

Межличностное взаимодействие как основа общества Подход к изучению межличностного взаимодействия у г/ви начался с моей собственной работы по межличностному проксемическому поведению и физическому контакту (Sugawara, 1984). Используя приматологию в качестве основы, я применил методы количественной выборки для сбора данных о пространственной близости между жителями нескольких лагерей г/ви. Оказалось, что они находились в гораздо более частой близости с представителями своего пола, чем с представителями противоположного пола. В одном поколении избегали близости и физического контакта между братьями и сёстрами или зятьями и невестками противоположного пола. Уделяя особое внимание поведению по уходу за волосами (то есть удалению вшей), я показал, что это поведение имело не только гигиенические, но и социальные функции: обычно его выполняли женщины по отношению к подросткам или другим женщинам, тогда как мужчины никогда не ухаживали за женщинами. Основная функция ухода за подростками заключалась в материнской заботе или утешении, тогда как между женщинами это служило актом социального обмена.

В период исследования 1984–1985 годов я проанализировал модели посещений в оседлом сообществе (Sugawara, 1988). Самый важный момент, выявленный в ходе этого исследования, заключался в том, что лагерь можно охарактеризовать как многослойную микротерриторию, занимаемую жителями. Взаимодействие при встрече заслуживало особого внимания как специфический способ, которым вошедший в микротерриторию устанавливал целенаправленное взаимодействие с её обитателями. Основные черты приветствия представляли две основные темы, противоречащие друг другу: открытость лагеря и чёткое различие между жителями и посторонними. Жители не могли помешать посетителю войти в их микротерриторию, но вместо этого пользовались правом начать взаимное взаимодействие, инициируя приветствие. Было сделано заключение, что скрытый смысл, передаваемый этой программой, заключался в «ситуационной доминирующей роли» жителей.

Кодзи Китамура, член той же исследовательской группы, что и я, в 1984–1985 годах, также внёс уникальный вклад в изучение межличностного взаимодействия у г//ана. Китамура (1991) выделил четыре отличительные характеристики культурных конвенций в социальном взаимодействии на материале повседневного поведения, кажущегося тривиальным: (а) нерешительность в действиях по отношению к другим; (б) игнорирование предложений о взаимодействии от другой стороны; (в) частое наложение реплик; (г) приостановка собственного предложения о взаимодействии как чего-то временного. Суть заключалась в том, что когда люди намеревались вовлечь других в непосредственное взаимодействие, они считали крайне важными спонтанные действия другой стороны в ответ.

Анализ повседневной беседы В 1987 году я начал анализ повседневных бесед у г/ви и продолжил это исследование в последующие периоды полевых работ в 1989 и 1992 годах. Часть результатов была объединена с моими предыдущими исследованиями проксемики и приветствий (Sugawara, 1990). Я отметил, что определённая форма телесного соприсутствия может интерпретироваться и восприниматься как индикатор определённого типа социальных отношений. Я использовал термин «телесный идиом» для обозначения процесса, в ходе которого люди не только выражают что-либо посредством телесного поведения, но и закрепляют это выражение в речевом обороте. В частности, я утверждал, что не только г/ви, но и мы сами склонны достигать более точной интерпретации реальности, опираясь на «свидетельства тела». Эти аргументы и другие выводы были обобщены в монографии на японском языке (Sugawara, 1993).

В последующей статье я критиковал принципоцентричную теорию беседы и подчеркнул положение о том, что организация беседы у г/ви должна изучаться в контексте социальных отношений между участниками (Sugawara, 1996). Я сравнил организацию взаимодействия, используя два контрастных примера: кажущийся вежливый диалог и откровенный спор. Первый характеризовался «формализацией», которая определялась как систематическая дифференциация говорящего и слушателя на дополнительные роли, тогда как второй характеризовался как «непосредственная рефлексивная отзывчивость». Применяя эти концепции к реальным социальным отношениям, я пересмотрел модель шутливых/избегающих отношений.

В статье, направленной на переосмысление эгалитаризма в рамках теории коммуникации, я уделил особое внимание продолжительной одновременной речи, или наложениям, которые были одной из самых замечательных характеристик беседы г/ви (Sugawara, 1998a). Я классифицировал эти наложения на три типа в зависимости от контекста, в котором они происходили: (а) кооперативные, (б) антагонистические и (в) параллельные. Кооперативные наложения были тесно связаны с поведением, свидетельствующим о близости, таким как говорение в унисон, повторение или завершение предложения другого говорящего. В таких случаях основной причиной наложений было «вхождение в ритм» деятельности другого говорящего. В отличие от этого, длинные «параллельные наложения» могли быть поняты через понятие «эгоцентричной релевантности», которая не только позволяла говорящему искать в памяти, но и облегчала участникам отвлечение внимания от фокуса текущего взаимодействия. Я утверждал, что такое «чувство взаимодействия» формировало основу уникальной социальности сан, позволяющей людям расходиться без явных признаков враждебности.

В другой статье я попытался прояснить логику переговоров (Sugawara, 2002a). Я проанализировал весь процесс переговорной сделки между двумя мужчинами, записанной в 1992 году, разделив его на несколько наборов понятных компонентов предложений. Эти наборы были достаточно последовательно упорядочены и чередовались с другими фазами обмена более явными «иллокутивными актами» требования и отказа. Этот анализ продемонстрировал, что переговорщики г/ви говорят друг с другом, используя последовательную логическую аргументацию. Уделяя внимание интерактивным особенностям, которые служили для преобразования серьёзных переговоров в шутливую игру, я изучил условия, при которых этот вид метакоммуникации успешно достигался. Эти аргументы и ряд других выводов из анализа бесед г/ви были собраны в двух объёмных японских книгах (Sugawara, 1998b, c).

Этнографические исследования привычных мыслей и практик Ещё одно направление исследований развивалось параллельно с изучением социально-экономических изменений и межличностного взаимодействия. Хотя это направление охватывало довольно гетерогенные области социальной жизни, оно характеризуется этнографическим интересом к миру представлений г/ви-г//ана, переплетённому как с экологией, так и с телесным опытом.

Познание и практики в отношении животных Важный вклад Танаки (1996) заключался в том, что он связал экологию пропитания г/ви-г//ана с идеологическими и когнитивными аспектами естественной среды. Эта работа, обобщившая его данные и наблюдения о взглядах г/ви-г//ана на животных, накопленные в ходе длительных исследований, заложила основу для развития этнозоологических, народно-таксономических и фольклорных исследований. Здесь он уточнил практическую классификацию животных на категории: «едовые вещи» (то есть животные, которых едят), «кусачие вещи» (то есть опасные животные) и «бесполезные вещи». Кроме того, представляя характерные народные сказки и мифы, он очертил символический мир г/ви-г//ана, тесно связанный с их подробнейшими знаниями о повадках животных.

Кэнъити Нонака (1996) стал пионером в новой области «этноэнтомологии». Согласно классификации г/ви-г//ана, восемнадцать видов насекомых и мёд трёх видов насекомых признавались пищей. Нонака также отметил, что другие насекомые были важны для качества рациона г/ви-г//ана, несмотря на их малую численность. Кроме того, он описал другие интересные способы использования насекомых в медицине, косметике, украшениях и детских играх, что стало возможным благодаря детальным знаниям с более чем 130 местными названиями. Этот широкий спектр применения основан на характеристиках насекомых, отличающих их от млекопитающих и растений, таких как химические и физические свойства, а также наличие внешнего скелета.

Я исследовал три области, в которых г/ви-г//ана мыслят и взаимодействуют с животными: (а) интерпретации необычных черт дичи, (б) этноорнитология и (в) пищевые табу или избегание (Sugawara, 2001). Охотники интерпретировали необычное поведение или внешний вид животных как результат какого-либо влиятельного процесса, выходящего за рамки механической причинности. Множество народных сказок объясняло происхождение примечательных привычек и морфологии конкретных видов птиц. Привилегированное потребление некоторых видов мяса пожилыми людьми было основным фактором, формирующим пищевые табу. На основе этих анализов я предложил теоретическую модель когнитивного пространства, схематизирующую знания, верования и практики г/ви-г//ана в отношении животных. Я также утверждал, что верования, организующие пищевые табу или избегание, основывались на телесном опыте, который отличался от указательной идентификации и был менее доступен для косвенного познания.

Внебрачные секуальные отношения – зааку (zaaku) Танака (1989) первым отметил, что устойчивые внебрачные отношения, называемые зааку, широко распространены в обществе г/ви-г//ана. Тщательно изучая множество случаев браков, разводов, повторных браков и отношений зааку, он утверждал, что значение этих отношений заключалось в объединении двух или более супружеских пар через сексуальную связь.

В своей статье я реконструировал несколько эпизодов отношений зааку на основе анализа тем в повседневных беседах (Sugawara, 1991). Я осветил уникальную культурную ценность, придаваемую этим отношениям, а также двойственное отношение людей к ним. В эмоциональной жизни г/ви-г//ана отношения зааку оценивались положительно. Одним из факторов, поддерживающих это чувство, был экономический взаимный альтруизм, наиболее отчётливо воплощённый в «идеальном типе» зааку – обмене партнёрами. С другой стороны, у отношений зааку была и отрицательная сторона. Иногда они провоцировали конфликты, в которые вовлекались не только заинтересованные стороны, но и их родственники (или даже их бывшие партнёры). Считалось, что мужчина, а также его дети, могли заболеть из-за половых отношений с женщиной, не являющейся его женой.

Включив в анализ дополнительные темы из повествований о жизненном пути пожилых мужчин г/ви, я попытался ответить на вопрос «что значит обладать другим человеком?» в эгалитарных обществах (Sugawara, in press). Основываясь на теории «подавления парной гештальты» в приматологии, я рассматривал триадные отношения между обладателем, обладаемым и соперником как прототипическую форму обладания. Противопоставляя конфликт, возникающий из триадных отношений, взаимному альтруизму в «четверных отношениях», в которые вовлечены две пары, я подчеркнул, что сексуально-эмоционально окрашенные отношения с другим человеком всегда подвержены нарушениям. Я утверждал, что сущность социальной установки г/ви характеризуется их устойчивыми усилиями по преодолению этого внутреннего противоречия, присущего обладанию другим человеком, и заключил, что эта «диалектика эмоциональной жизни» пересматривалась и обновлялась в ходе продолжающегося межличностного взаимодействия.

Ритуальная практика В своей основной монографии Танака (1980) изучал идеологические и эстетические аспекты социальной жизни г/ви-г//ана, особенно функцию танцев, самой важной из которых была «танец антилопы гемсбок», изгоняющий злых духов и восстанавливающий мир в сообществе. Он также описал другой важный репертуар танцев – «танец эланда», который исполняли только женщины, чтобы отпраздновать менархе. Перечисляя несколько магических практик, Танака (1980: 114) отметил, что «религиозные церемонии среди сан удивительно редки». Это утверждение, похоже, отражает основной экологический подход Танаки, который уделяет меньше внимания «верованиям в сверхъестественную силу» и больше – «в целом реалистичному и рациональному» образу жизни (1980: 110).

Вся совокупность ритуальной практики г/ви-г//ана не была систематически изучена до тех пор, пока Имамура (2001) не провела углублённых исследований в 1994–1995 годах. Она отметила, что г/ви-г//ана практиковали определённые обряды каждый раз, когда кто-то переживал переломные моменты в жизни или когда происходило что-то неблагоприятное. Поскольку все эти обряды были формой лечения, в них использовались различные виды и части растений или веществ из человеческого тела (то есть моча, пот, ногти и т. д.) в качестве лекарств. Имамура выявила более пятидесяти видов растений, используемых в медицинских целях. Хотя некоторые из обрядов, как предполагалось, были заимствованы у скотоводов бакгалагади, ритуалы г/ви-г//ана характеризовались приданием особой силы телесным веществам, а не лекарственным растениям.

Имамура также предложила уникальный взгляд на отношения зааку. Обряд «смешивания мочи» обычно проводился для удаления «грязи», возникающей из-за отношений зааку. Имамура утверждала, что все участники отношений зааку, включая их маленьких детей, были связаны друг с другом через «воду», переданную посредством полового акта, кормления грудью или тесного контакта. Если у кого-то из них возникали дурные предчувствия, та же самая «вода» превращалась в «грязь», вызывающую болезнь. Обряд смешивания веществ из тел всех участников не только выявлял проблему, лежащую в основе отношений, но и символизировал соглашение, которое, в свою очередь, превращало то же самое вещество в сильное лекарство. Имамура развила эту демонстрацию в вдохновляющую интерпретацию взглядов г/ви-г//ана на жизнь и жизненную силу.

Взгляд в будущее Под влиянием приматологии японские исследования в области экологической антропологии характеризовались стремлением к созданию синтетической теории эволюции человеческого общества. Что касается изучения охотников-собирателей, то эта ориентация наиболее отчётливо выразилась в ряде попыток прояснить экологические, социологические и поведенческие основы «эгалитаризма». В этом отношении статья Итани (1988) «Происхождение человеческого равенства» стала знаковой.

Итани утверждал, что самой важной задачей для антропологии является понимание филогенетических основ человеческого равенства в контексте социальной эволюции приматов, не относящихся к человеку. Хотя «эгалитаризм» – это термин, обычно используемый для характеристики социальных и экономических систем охотников-собирателей, Итани отмечал, что многие традиционные общества африканских подсечно-огневых земледельцев и скотоводов также проявляли «стремление избегать неравенства». Он провёл масштабный обзор эволюционного процесса: от «равноценности» в элементарных обществах ночных полуобезьян, через «априорное неравенство», преобладающее в большинстве социальных единиц антропоидов, до «условного равенства», возникающего из различных видов социального взаимодействия (например, игры, приветствия и дележа пищи) в обществах человекообразных обезьян. Таким образом, Итани пытался показать, что эгалитаризм, наиболее типичный для современных обществ охотников-собирателей, глубоко укоренён в наследии дочеловеческих и проточеловеческих предков.

Ранее в этой главе, ссылаясь на критику Икэей интерпретации Осаки, я отметил тенденцию исследователей считать концепцию «эгалитаризма» самоочевидной. Радикальный пересмотр и переосмысление этой концепции необходимы для создания новой теории эволюции общества охотников-собирателей. Однако я должен признать, что эта перспектива может показаться слишком идеалистичной в свете недавней ситуации, в которой оказались г/ви-г//ана. В 1986 году кабинет министров правительства Ботсваны принял решение о переселении людей, проживающих в ЦКГР, в новые места за пределами заповедника. Одиннадцать лет спустя, в мае 1997 года, первая группа переселенцев начала переезжать из Ксаде в новое поселение Ксоэнсакене, или Новый Ксаде. В течение четырёх месяцев до сентября 1997 года все жители Ксаде поочерёдно покинули свои дома. Общий ход этого процесса, а также реакция людей на правительственную политику были описаны Икэей (2001). Даже после реализации этой «программы переселения» японские исследования народа г/ви-г//ана, в которых приняли участие несколько аспирантов, продолжаются. Исследователи нового поколения решают новые задачи, актуальные для оседлой жизни в Новом Ксаде. Например, Дзюнко Маруяма (2002) проанализировала распределение жилищ и выявила разделение на центральные и периферийные компоненты. Сравнивая сети обмена, в которые были вовлечены эти два компонента, она прояснила социально-экономические факторы, способствующие стремлению селиться на периферии.

Чтобы полностью понять текущие трудности, с которыми сталкиваются г/ви-г//ана перед лицом подавляющей силы государства, необходимо пересмотреть исторический контекст отношений между охотниками-собирателями и земледельцами и скотоводами в Центральном Калахари. С 1993 года Осаки начал реконструировать историю Центрального Калахари, собирая повествования пожилых мужчин г//ана, а также официальные документы, датируемые как до, так и после британской колониальной администрации. В качестве ориентиров для датировки Осаки (1998) обратил внимание на несколько конкретных событий, таких как нашествия саранчи в 1924–1925 и 1934–1935 годах и эпидемия оспы в 1950–1951 годах. Он предположил, что очень рано в XX веке тсвана начали посещать земли г/ви-г//ана и ввели вождество, систему дани, а также земледелие и скотоводство. В недавней статье (Sugawara, 2002b) я описал различные аспекты взаимодействия г/ви-г//ана с внешним миром, используя три типа материалов: повествования о жизненном пути (включая инциденты, после которых новорождённых нарекали именами), повседневные беседы и материалы неформальных интервью, соответствующие трём хронологическим этапам: до оседлости, во время оседлой жизни в Ксаде и после переселения. Я охарактеризовал стратегию г/ви-г//ана по преодолению внешнего давления как «оптимистичный реализм», который часто приводит к «оппортунистическому подчинению».

За три года до реализации программы переселения, в японской книге «Последние охотники-собиратели», Танака (1994) предупреждал о высокомерии цивилизованных обществ, которые проповедуют только сохранение природы, не учитывая долгую историю симбиотических отношений между человеком и природой. Он также серьёзно беспокоился о многих проблемах, вызванных оседлостью, которые угрожали способности людей поддерживать мирную жизнь. Танака утверждал, что антропологи несут ответственность перед людьми за решение этих проблем. Это эпистемологическая и практическая задача, стоящая не только перед исследователями сан, но и перед всеми антропологами, сталкивающимися с вызовами современного мира, – знать, как решать эти проблемы. Танака и Сугавара (1996: 6) написали: «Мы не верим, что устойчивые усилия по более глубокому пониманию уникальности сан должны приводить к превращению их в «Других». Мы надеемся, что мы сами изменимся благодаря этому пониманию».

Примечания

[1] Хотя основная часть этой главы является сокращённой версией другой статьи (Sugawara, 1998d), в неё добавлены несколько новых аргументов.

[2] Для удобства не-японских читателей я сосредоточу своё внимание только на английских статьях, за исключением нескольких важных книг на японском языке.