Символика Чатал-Хююка в региональном контексте (фрагмент главы)

(Иэн Ходдер и Линн Мескелл (2010) - Ian Hodder and Lynn Meskell (2010). The symbolism of Çatalhöyük in its regional context, In: Religion in the Emergence of Civilization: Çatalhöyük as a case study, p. 2-72)

Введение

Цель этой главы - рассмотреть символику и ритуалы Чатал-Хююка в более широком контексте восточной Турции и Ближнего Востока. Богатая символика этого памятника уже вызвала множество интерпретаций, касающихся как самого Чатал-Хююка, так и его более ранних и современных параллелей на востоке (Mellaart 1967; Clark 1977; Gimbutas 1989; Cauvin 2000; Özdoğan 2002; Lewis-Williams 2004; Mithen 2004). Существует ряд современных и более ранних памятников с сопоставимым искусством и символикой (например, Иерихон, Джерф-эль-Ахмар, Невали-Чори и Джаде-эль-Мугара), а новые открытия совершаются постоянно. Особенно стоит отметить памятник Гёбекли, раскопанный Клаусом Шмидтом с 1994 года, где концентрация символики, ритуалов и искусства, начиная с докерамического неолита A/B (IX тысячелетие до н. э.), не менее, а возможно, и более впечатляющая.

Чатал-Хююк и Гёбекли сильно отличаются как во времени, так и в пространстве. Они расположены на расстоянии 450 километров друг от друга и относятся к разным региональным традициям - центральной и юго-восточной Турции соответственно (Gérard & Thissen 2002). Существуют значительные различия в их экономике и архитектуре. Если жители Чатал-Хююка зависели от одомашненных злаков и бобовых, а также от домашних овец и коз, но при этом охотились на диких быков, кабанов, оленей и лошадей, то в Гёбекли все растительные и животные ресурсы были дикими. Архитектура Чатал-Хююка представлена скученными индивидуальными домами из саманного кирпича, тогда как в Гёбекли постройки каменные, иногда монументальных размеров. Существуют также значительные различия в контексте ритуалов и символики на этих двух памятниках: в Чатал-Хююке искусство и символика встречаются в жилых домах, тогда как на более раннем памятнике Гёбекли символика сосредоточена в отдельных «храмах». Тем не менее, сравнивая Гёбекли и другие неолитические памятники Турции, такие как Невали-Чори и Чатал-Хююк, нас поразили различные сходства и контрасты, которые мы хотели бы исследовать в этой главе (см. также Hodder & Meskell, в печати).

Ранние работы по символике Чатал-Хююка и неолита Ближнего Востока основывались на представлениях о богине и быке (Cauvin 2000; Balter 2005) с их классической генеалогией, но такие исследователи, как Митен (2004), Кёйт (2008), Оздоган (2001, 2002) и Верховен (2002), предложили ряд новых интерпретаций. Мы намерены предложить синтетический взгляд, который включает новые измерения и отвечает на вопросы, поднятые в главе 1 и в проекте Темплтона в Чатал-Хююке.

Этот синтез объединяет некоторые, казалось бы, разрозненные темы, обнаруженные на различных памятниках на большом отрезке времени. Мы признаём значительную вариативность символики неолита Ближнего Востока и не стремимся навязать унифицированное объяснение. Скорее, мы хотим выделить некоторые продуктивные темы, которые, кажется, повторяются в разных материалах и на огромной территории и временном промежутке.

Мы организовали наше изложение, сфокусировавшись на ряде тем, начиная с мужского начала, поскольку считаем важным сразу отойти от феминно-центрированных нарративов, доминировавших в обсуждениях символики неолита Анатолии и Ближнего Востока. Затем мы переходим к темам диких и опасных животных, а также обезглавленных людей и птиц, так как это позволяет постепенно построить альтернативное социальное объяснение, основанное на представлениях о непрерывности, передаче и длительности. Манипуляции с человеческим телом были важной частью создания истории. Но не менее важным был и дом, и именно к символике и социальной роли дома мы обращаемся в финале.

Неолитический фаллоцентризм

Исторически сильной темой во многих обсуждениях неолитической символики была центральная роль женской фигуры в предполагаемых заботах ранних земледельцев о плодородии и репродуктивности (Rudebeck 2000). Такие нарративы восходят к библейским рассказам и получают развитие в европейской науке XVIII–XIX веков (Meskell 1995; Hutton 1997). Книга Фрэзера «Золотая ветвь» стала ключевым текстом и остаётся влиятельной по сей день. Представления о богине или великой матери-богине оказали значительное влияние на Джеймса Мелларта в его первоначальном (1967) описании Чатал-Хююка. В недавнее время этот акцент был продолжен Cauvin (2000) в отношении неолита Ближнего Востока в целом (см. комментарии Rollefson 2008: 398, 403, 408). В том же духе Верховен (2002: 251) утверждает, что «как женщины, так и быки, похоже, связаны с жизненной силой, то есть одомашниванием, жизненной энергией и плодородием». Хотя мы не стремимся заменить один мета-нарратив другим, мы всё же предполагаем, что фаллоцентрические элементы репрезентативных схем, монументальных статуй и материальной культуры ранее недооценивались, особенно в неолите Турции.

Под фаллоцентризмом мы понимаем привилегированность мужского начала как основного культурного знака и центральность маскулинности (как человеческой, так и животной) как источника власти и авторитета в материальном и символическом репертуаре неолита Турции.

Настенные росписи, обнаруженные в Чатал-Хююке в 1960-х годах, изображали хищных птиц и диких животных. В двух зданиях верхних уровней (уровни V и III по классификации Мелларта, где I - верхний, а XII - нижний) дикие животные были представлены в нарративных сценах охоты, дразнения и травли диких быков, диких оленей, диких кабанов, медведя и оленя. Многие из этих дразнимых и затравляемых животных изображены с эрегированным пенисом, а у диких кабанов явно поднята щетина. В одной из сцен (рис. 2.1) люди, взаимодействующие с диким оленем, изображены с бородами. В корпусе фигурок есть примеры фаллических форм (например, рис. 2.2).

Большинство фигурок в Чатал-Хююке небольшие, быстро изготовленные, найдены в культурных слоях и либо изображают животных, либо представляют упрощённую человеческую форму без половых признаков (Meskell et al. 2008). Наибольшее количество фигурок зооморфные (896), и они встречаются на протяжении всей истории памятника, причём большинство представлено рогами (504). Учитывая важность символики бычьих и диких бараньих рогов на памятнике, а также то, что в пиршественных отложениях Чатал-Хююка преобладают остатками диких быков (Russell & Martin 2005), можно предположить, что мужской аспект фигурок с рогами был важной особенностью их использования. С другой стороны, очевидно, что преобладание женских человеческих фигурок в Чатал-Хююке было преувеличено в большинстве работ о памятнике. Хорошо известное изображение обнажённой женщины, сидящей на паре кошачьих, - уникальная находка, и в целом количество явно женских фигурок невелико (40 из 1800 обнаруженных на данный момент) (Meskell 2007). Более того, эти примеры ограничены верхними уровнями памятника. Такие изображения не встречаются в ранних и средних слоях, где установки представлены в основном дикими животными, быками и хищными птицами (см. Mellaart 1967: 102–3).

Одним из самых удивительных и характерных аспектов данных Гёбекли является отсутствие женской символики. Как отмечают Хауптман и Шмидт (2007: 72), «В Невали-Чори и Гёбекли Великая Богиня остаётся невидимой (ср. Gimbutas 1989)». Женские скульптуры в Гёбекли не найдены. Наиболее выдающейся особенностью памятника являются Т-образные столбы, которые иногда интерпретируются как человеческие фигуры с руками, а на их поверхности иногда вырезаны дикие животные. Эти каменные «существа» расположены примерно по кругу вокруг двух центральных столбов, которые заметно крупнее остальных. Два центральных столба стоят отдельно, тогда как столбы в круге соединены стенами из карьерного камня, а внутри стен - каменные скамьи (Schmidt 2007: 74). Археологи интерпретируют это как стилизованные антропоморфные существа из камня. Эти Т-образные столбы, помимо того, что представляют или являются человеческими фигурами, сами по себе могут быть воплощением фаллоса с удлинённым стержнем и выраженной головкой. Это массивные вертикальные конструкции, на поверхности которых часто изображены дикие животные с пенисами.

Форма Т-образных столбов часто встречается в Гёбекли и в других масштабах, включая очень маленькие экземпляры высотой около 30 см, также вырезанные из камня. Возможно, что некоторые из столбов с их длинным стержнем и основанием напоминают зубы - повторяющийся мотив на этом памятнике, как будет описано позже в этой главе.

В основном резьба на Т-образных столбах изображает диких и опасных животных с оскаленными зубами и преувеличенными челюстями. Некоторые из экспонатов Гёбекли, сейчас находящиеся в музее Урфы, ясно показывают, что это были именно самцы, у некоторых из них под массивными каменными телами выделены пенисы, даже если такие поверхности могли быть скрыты.

В совокупности наблюдается тесная связь между человекоподобными существами (Т-образными столбами) и самцами животных, особенно в их фаллических и агрессивных аспектах. Как отметил Верховен, «Основное отношение, которое обозначено, - это связь между людьми и дикими самцами животных» (2002: 252).

Недалеко от Гёбекли, на памятнике Йени-Махалле (Урфа), была обнаружена и восстановлена из четырёх крупных фрагментов крупная итифаллическая каменная скульптура, превышающая человеческий рост (Hauptmann & Schmidt 2007). Это впечатляющее мужское изображение представлено обнажённым, за исключением вырезанного ожерелья или детали, с растопыренными пальцами, отведёнными от генитальной области, так что внимание зрителя сразу привлекается к наличию (или отсутствию) эрегированного пениса. Одно из толкований заключается в том, что растопыренные пальцы эффективно закрывают стоячий пенис. Другое толкование состоит в том, что пенис полностью отсутствует и присутствует только тогда, когда вставлен в довольно неглубокое углубление ниже. Возможно, красный пигмент, пятно охры или какой-то способ обесцвечивания, отмечает эту область. Яички также обозначены.

Хотя этот впечатляющий пример явно антропоморфен, он напоминает параллельную каменную фигуру из Адыяман-Килисик (Adiyaman-Kilisik) (найденную в 1965 году), которая сочетает форму Т-образного столба с чертами лица, с двумя фаллическими телами и двумя парами рук (рис. 2.3). Руки большого Т-образного тела простираются до головы меньшего фаллического тела, вырезанного на его передней стороне, а руки и кисти тянутся к генитальной области. Само меньшее тело напоминает рельеф в форме пениса, а его руки расположены над пустым отверстием (куда мог быть вставлен пенис). Помещение пениса внутрь и наружу этого паза могло усиливать сексуальный элемент этого фаллического существа, имитируя мастурбацию. Другие интерпретации могут заключаться в том, что сочетание пениса и отверстия символизирует гермафродитное качество или олицетворяет возможности телесной трансформации и изменения. Какую бы интерпретацию ни выбрать, мотив фаллического тела, наложенного на другое, поражает; более того, этот пример подтверждает теорию о том, что сами Т-образные столбы антропоморфны и, возможно, также фаллические. Хотя примеры из Йени-Махалле и Адыяман-Килисик представляют уникальное сочетание и акцентирование, во многом они напоминают египетские додинастические фигуры бога Мина (Kemp 2000; Bar-Yosef 2002), который держит свой пенис в одной руке. Мы не утверждаем о прямых культурных связях. Наше сравнение здесь носит иллюстративный характер. Во многих изображениях Мин поднимает одну руку как знак агрессии, создавая общий эффект фаллической угрозы. Согласно египетской мифологии, возникший на Ближнем Востоке в доисторические времена, Мин был популярен на протяжении тысячелетий как божество, связанное с насилием, сексуальностью и плодородием (он также ассоциировался с загробным состоянием и изображался в мумиеобразной форме). Крупные каменные резьбы из Коптоса (хотя и датируемые IV тысячелетием) поразительно похожи по форме на скульптуру из Йени-Махалле, а также, как и в Адыяман-Килисик, имеют заметное отверстие, куда пенис мог вставляться и выниматься.

Нижняя часть статуи из Йени-Махалле была оставлена в виде столба, который, будучи частично закопанным, напоминал вертикальную стелу, подобную тем, что в Гёбекли (Hauptmann & Schmidt 2007). Хауптман и Шмидт предполагают, что фигура из Йени-Махалле позволяет реконструировать другие фрагменты из Гёбекли и что ряд крупных каменных фаллосов, вероятно, изначально принадлежал крупным антропоморфным скульптурам, подобным этой. Другая каменная скульптура из Гёбекли, хотя и меньшего, чем в натуральную величину, размера, изображает итифаллического мужчину с отчётливо выделенным эрегированным пенисом (Schmidt 2006). Подкрепляя идею фаллической маскулинности, эта завершённая фигура состоит только из вырезанных черт лица и детализированного пениса, тогда как тело представлено простым блоком без рук или ног [см. Иллюстрация от переводчика № 1 – Прим. пер.]. Среди других находок из Гёбекли - довольно большое количество каменных пестов, которые Митен, Финлейсон и Шэффри (2005) убедительно аргументировали как имеющие фаллические ассоциации в левантийском контексте (см. также Garrod 1957; Weinstein-Evron & Belfer-Cohen 1993; Goring-Morris et al. 2008).

Недалеко от Гёбекли, в известняковом карьере, были зафиксированы три рельефа, каждый из которых изображает фаллос длиной около метра с мошонкой; их обоснованно считают современными основному памятнику (Rollefson 2008: 391).

Возможно, связано с этой фаллоцентрической тематикой и изображение змей в Гёбекли и Невали-Чори. Один богато декорированный Т-образный столб (рис. 2.4) имеет два набора из трёх змеиных тел по длине одной из сторон, а головы змей появляются вдоль нижней части столба. Если принять, что это фаллический столб, то извивающиеся тела змей могли подчёркивать его фалличность. Шмидт (2007) описывает другой столб, украшенный крупной лисицей, стоящей почти вертикально. Шмидт интерпретирует змей на этом столбе как исходящих из живота или примерно из того места, где можно было бы ожидать мужские гениталии.

На родственном памятнике Карахан-Тепе (средний докерамический неолит B) было найдено 266 Т-образных столбов, некоторые из которых имеют вырезанные антропоморфные руки на столбе/торсе и ноги животных, а на другом изображён змеиный рельеф, как в Гёбекли (Çelik 2000: 7).

Единственное явно женское изображение в Гёбекли было выгравировано на каменной плите на низкой скамье, на которой, возможно, сидели, внутри одного из каменных кругов уровня II, L. 10–71 (рис. 2.5). По сравнению с хорошо выполненными резными скульптурами и столбами, это грубое и искривлённое изображение с растопыренными ногами, с минимально проработанными чертами лица, маленькими дряблыми грудями, свисающими по бокам туловища, и тощими руками и ногами. Однако наиболее поразительно обнажение тела, полное раскрытие обнажённой формы. Конкретно, явное изображение генитальной области, ранее неизвестное в неолите Турции и Леванта, отмечено выгравированным отверстием, которое можно интерпретировать как проделанное отсоединённым пенисом. По обе стороны от пениса выгравированы области, которые можно рассматривать как акцентирующие пенис или, возможно, представляющие выделения из влагалища. Поскольку это растопыренное изображение - единственное женское изображение из Гёбекли, находилось на скамье, на которой могли сидеть люди, и представляет пассивно пронизываемую фигуру, его можно интерпретировать не как особенно позитивное изображение женщин и, возможно, маловероятно, что оно связано с представлениями о плодородии или матриархате.

[У этого изображения есть и другие трактовки. Клаус Шмидт усматривал внизу женского изображения чрезмерно выраженные половые губы – «готтентотский передник», какой бывал описан в этнографии. Другие авторы допускали, что здесь изображены две змеиные головы, выходящие из женщины, в пользу чего приводили иконографию Центральной Америки, где подобное было выражено чётче (см. Иллюстрация от переводчика № 2), в пользу чего могут говорить изображения змей и на других объектах Гёбекли. В таком случае это является выражением известного представления о vagina dentata, характерноv для многих регионов мира – Прим. пер.]

Фаллоцентрический акцент в Чатал-Хююке и Гёбекли прослеживается и на других сходных памятниках, таких как Невали-Чори. Эта тема встречается и в других регионах неолитической Турции, обычно в меньшем масштабе, как демонстрирует корпус фигурок. В Мезраа-Телеилат Оздоган (2003: 517) описывает около 94 фаллических фигурок, найденных в переходных слоях между докерамическим и керамическим неолитом. Эти известняковые фигурки значительно превосходят по числу стоящие или сидящие антропоморфные фигуры из того же контекста и указывают на акцент на мужской сексуальности, обозначенной пенисом. Недавние работы в Турции попытались каталогизировать многие сотни фаллических фигурок для неолита в целом (Nergis 2008). Хотя и в меньшей степени, ранние фаллические объекты и изображения были найдены в Леванте в докерамических натуфийских контекстах. «Натуфийское искусство также имело эротический элемент», видимый, например, в кальцитовой статуэтке из Айн-Сахри (Henry 1989: 206). Уже упоминалось обсуждение Митена, Финлейсона и Шэффри фаллической символики в Вади-Фейнан (WF16) в докерамическом неолите. Фалломорфные и мужские фигурки были отмечены в неолите на обширной географической территории (Hansen 2007), включая Левант и Ближний Восток (например, Айн-Сахри, Салибья, Дхра, Эль-Вад, Тепе-Гуран, Нахал-Орен, Немрик, Айн-Газаль, Нетив-Хагдуд и Мунхата) и Турцию (Гёбекли, Невали-Чори, Халлан-Чеми, Джафер-Хююк, Гритилле-Хююк, Мезраа-Телеилат и Чатал-Хююк). В Невали-Чори было раскопано более 700 глиняных фигурок, причём мужские экземпляры немного превосходят женские (Morsch 2002). Число зооморфных фигурок, всего 30, бледнеет по сравнению с ними (Hauptmann 2007). Важно, что фаллические или мужские фигурки обычно уступают по числу геометрическим, неоднозначным или зооморфным экземплярам как на турецких, так и на левантийских памятниках (см. Kuijt and Chesson 2005: таблица 8.2; Meskell et al. 2008: таблицы 5 и 6). То же можно сказать и о явно женских фигурках. Более того, Роллефсон предполагает (2008: 408), что «мужские фигурки также встречаются в центральном и южном Леванте, но в некоторых случаях отсутствие усилий по явному изображению мужских гениталий может быть отражением технологических проблем (например, при изготовлении гипсовых статуй в Айн-Газале)». Здесь мы просто констатируем всё более частое документирование мужских и фаллических изображений неолита как в визуальной, так и в материальной культуре, даже если значительная часть левантийских свидетельств представлена в меньшем масштабе, чем росписи и скульптуры Чатал-Хююка и Гёбекли. Можно сказать, что турецкие материалы отличаются по стилю и интенсивности от левантийских, но есть общие нити, как мы предполагаем здесь.

Поразительная монументальная символика Гёбекли, Невали-Чори, Чатал-Хююка и других турецких памятников (хотя и в меньшем масштабе) появляется в центральном Леванте в Иерихоне, Айн-Газале и Нахал-Хемаре - регионах, где культ оштукатуренных черепов был характерен для ритуальной сферы (Rollefson 2008: 404). Чтобы понять неолитический фаллоцентризм, по крайней мере в отношении Турции, ещё одна стела из Гёбекли имеет большое значение и будет обсуждаться позже в этой главе (см. рис. 2.6). На этой стеле изображено итифаллическое обезглавленное тело в сочетании с птицей. Акцент на обезглавленных телах и птицах также присутствует в Чатал-Хююке, где он явно связан с удалением и передачей черепов. В Гёбекли, похоже, существует связь между фаллосом и мёртвыми. Как будет обсуждаться позже, связь с прошлым станет одним из контекстов, в котором можно понять фаллоцентризм.

Пока что мы сосредоточились на аспектах символики неолита Анатолии, а в некоторой степени и других регионов Ближнего Востока, которые дают представление о роли человеческих изображений (см. вопрос 3, глава 1). Мы не отрицаем наличия женских изображений, но в Чатал-Хююке они маргинальны и в последовательности появляются поздно, а в Гёбекли они в основном отсутствуют, и там, где присутствуют, кажутся не связанными с плодородием и заботливой матерью. В других местах женские изображения встречаются, но часто доминируют изображения животных и фаллоцентрические представления. Теперь мы хотим исследовать другой набор связей, которые помогают контекстуализировать важность маскулинности в целом на этих памятниках. Они проистекают из уже отмеченных частых ассоциаций между явным изображением пенисов и изображением диких животных. Каковы ассоциации изображений диких животных и инсталляций в Чатал-Хююке, Гёбекли и схожих памятниках? Этот вопрос ведёт нас в область насилия, как обсуждалось в четвёртой теме главы 1.

Опасные, дикие существа

Отличительной и, возможно, удивительной чертой символики таких памятников, как Гёбекли, является акцент на диких, а не одомашненных животных. На некоторых памятниках, таких как Гёбекли, мы не ожидаем увидеть одомашненных животных в символике, поскольку экономика этих поселений основана исключительно на диких животных. Конечно, тесные связи между людьми и животными могли устанавливаться задолго до того, как генетические изменения стали очевидными (Mithen 2004). Но на других памятниках акцент на диких животных сохраняется даже в контексте использования явно одомашненных растений и животных.

Шмидт (Schmidt 2006, 2007) отмечает, что все животные, изображённые в Гёбекли, присутствовали (хотя и не преобладали) в фаунистическом комплексе памятника, а не представляли собой фантастических существ.

Мы видели, что в Чатал-Хююке нарративные росписи в основном изображают диких животных. Более того, в домах были установлены букрании (черепа и рога диких быков, баранов и козлов с покрытыми штукатуркой головами). Зубы лис и хорьков, клыки диких кабанов, когти медведей и клювы грифов были помещены в выступы на стенах. В погребениях мы нашли коготь леопарда и когти хищных птиц. Таким образом, акцент делается на частях животных, которые опасны или оснащены острыми частями: символическое внимание уделяется не бедренным или плечевым костям, коренным зубам и т. д., а именно опасным или плотоядным диким животным и птицам.

Экономика Чатал-Хююка держалась на домашних овцах и козах, но в символике они почти не появляются. Дикие быки составляют 54% всех животных костей в инсталляциях и специальных отложениях и 46% животных на рельефах, но только 15% от фаунистических остатков из бытовых и других промысловых контекстов. В отличие от этого, домашние овцы составляют 56% фаунистических остатков и, таким образом, основную часть потребляемого мяса, и только 19% рельефов и 13% инсталляций и отложений (Russell & Meece 2006: таблица 14.5). Кости диких лошадиных найдены на памятнике и иногда в специальных отложениях (фундаментальных или заброшенных отложениях в домах), также лошадиные изображены на стенах, хоть и редко. Рассел и Мис отмечают, что лошадиных изображают 6% росписей, 0% рельефов и 1% инсталляций Чатал-Хююка. Таким образом, речь идёт не просто о том, что для символической репрезентации выбираются всякие дикие животные. Есть некоторые изображения оленей, и в целом оленьи рога редко используются в инсталляциях, но никогда - в рельефах. Главное в том, что особое внимание в Чатал-Хююке уделялось именно опасным, плотоядным животным и их острым, опасным частям тела. Именно их в основном приносили и устанавливали или изображали в домах.

Можно утверждать, что в Турции и на Ближнем Востоке в раннем голоцене существовал общий интерес к изображению всего, что обитало вокруг (Mehmet Özdoğan, личное сообщение). В рамках этой общей картины с самого начала формирования оседлых деревень особое внимание уделялось опасным диким животным или опасным частям диких животных. Уже в Халлан-Чеми в Турции в XI тысячелетии до н. э. на стене «общественного здания» находится череп тура, ряд из трёх черепов диких овец в общественном пространстве и змея, вырезанная из кости (Rosenberg 2007). Новые находки из натуфийской пещеры Хилазон Тахтит (Израиль) возрастом 12 000 лет выявили погребение пожилой женщины с частями тел ряда опасных и/или хищных животных, включая дикого кабана, орла, дикого быка, леопарда и куницу, а также целой человеческой стопы (Grosman, Munro & Belfer-Cohen 2008). В докерамическом натуфийском памятнике Нахал Орен в Леванте Ной (Noy 1991) обнаружил резные камни с гравированным орнаментом, а также головы животных, вырезанные на костяных рукоятях (например, серпов). Резная кость, фрагменты кости и костяные рукоятки серпов, изображающие животных (оленя, лошадь), также были найдены в пещере Кебара (Garrod 1957). Древки серпов из Эль-Вада и Кебары выполнены в виде голов оленей и козлов (Henry 1989). Зубы лис (Vulpes sp.) широко использовались в качестве сырья для подвесок (Goring-Morris & Belfer-Cohen 2002: 70). В натуфийский период наблюдается значительный рост количества когтей хищных птиц (Goring-Morris & Belfer-Cohen 2002: 71) и подвесок из кости и клыков (Henry 1989).

В последующем докерамическом неолите А (ДКНА, с 9500 по 8500 гг. до н. э.) изображения диких быков распространены по всему юго-восточному региону Турции и северу Леванта (Goring-Morris & Belfer-Cohen 2002). На памятнике Телль Абр 3 в Сирии ряд каменных плит выстилают скамьи вдоль стен (Yartah 2005) в здании B2. Эти плиты отполированы и украшены изображениями диких животных - газелей, пантер, туров - а также геометрическими узорами. Пантеры пятнистые и высоко стилизованные, напоминают ящериц. Букрании размещены внутри скамьи, но есть и букрании на виду в меньших постройках, интерпретируемых как дома. Исследователи в Джерф-эль-Ахмаре также обнаружили здание с четырьмя букраниями быков, вероятно подвешенными на внутренних стенах (Stordeur 2000; Yartah 2005).

Две впечатляющие стелы высотой около 2 метров в одном из зданий, по-видимому, изображают птиц, возможно, хищных (Stordeur et al. 2000: 40). В Джерф-эль-Ахмаре также есть украшение в виде змей на каменных плитах скамей больших круглых зданий (Stordeur 2000), а также отдельное изображение грифа (для параллелей в символике см. Hallan Çemi и Nemrik 9, см. Kozlowski 1992; Rosenberg & Redding 2000). В докерамическом неолите B (ДКНБ) продолжает проявляться широкое символическое внимание к лисе, дикому быку, дикому кабану и хищным птицам (Goring-Morris & Belfer-Cohen 2002: 70–1).

Изображения из Гёбекли позволяют глубже понять некоторые ассоциации этих диких животных в неолите. Животные, показанные в Гёбекли, в значительной степени совпадают с теми, что найдены в Чатал-Хююке, но есть различия в акцентах. В Чатал-Хююке меньше скорпионов и пауков и больше быков. Это различие связано с разными стратегиями существования двух памятников, где на более позднем памятнике, по крайней мере в последующем халколитическом слое Западного холма, принято одомашнивание быков. Культурная интенсивность таких мотивов/жанров на обоих памятниках подчёркивается их появлением в различных масштабах. В Чатал-Хююке изображения диких животных встречаются как в виде крупных нарисованных быков, так и в виде букраний в натуральную величину, а также миниатюрных фигурок. В Гёбекли есть крупные и мелкие Т-образные столбы - от монументальных до ручных известняковых экземпляров и миниатюр высотой менее 5 см (Badisches Landesmuseum Karlsruhe 2007: 273). На данный момент в Гёбекли не обнаружено глиняных фигурок.

Однако данные Гёбекли резонируют с данными Чатал-Хююка, демонстрируя не только значимость диких животных, но и твёрдых, опасных, острых частей диких животных. В Чатал-Хююке 70% фаунистических остатков принадлежат костям одомашненных животных (овец, коз, собак), тогда как остальные - это дикие быки, лошадиные, олени, кабаны и т. д. (Russell & Martin 2005), в то время как на росписях, рельефах и в инсталляциях процент одомашненных животных в среднем составляет 19% (Russell & Meece 2006). Как уже отмечалось, в Чатал-Хююке на памятник приносят и устанавливают в стенах домов или носят на теле в качестве украшений клыки диких кабанов, рога диких быков, баранов и козлов, клювы и когти грифов и других хищных птиц, зубы хорьков и лис, а также когти медведей и леопардов (Hodder 2006). Посткраниальные части некоторых из этих животных редко встречаются на памятнике (Russell & Martin 2005). Там, где посткраниальные элементы приносятся на памятник, как в случае с быками, используются черепа и рога в инсталляциях. В Гёбекли наблюдается тот же акцент на скульптурах, изображающих зубы и клыки, а также оскаленные морды.

Как это можно объяснить? Верховен (Verhoeven 2002: 252) предположил, что связи человека и животных в докерамическом неолите B были выражением дикой, опасной, агрессивной стороны природы. Мы можем обратиться к более широким классическим обсуждениям роли насильственной мужской символики. Для Батая (Bataille 1986) насилие в ритуале создаёт моменты трансценденции. Возвращаясь из этого «другого» мира, человек преображается и лучше справляется с ограничениями в обществе. Для Жирара (Girard 1977) насильственная символика - это способ управления и высвобождения насилия, порождаемого внутри человеческого сообщества. Большинство архаичных религий показывают нарратив, который включает прохождение сквозь насилие к разрешению. Хоть животные охотятся и дерутся, но только люди способны на месть. Нет сообщества, если нет чего-то, что предотвращает месть. Месть преодолевается, когда находится жертва, с которой все могут сражаться; тогда решение найдено. Пугающий бог, таким образом, полезен для сообщества. Бык становится козлом отпущения, и общество преображается. Блох (Bloch 1992) обсуждает, как в ритуале вещи выворачиваются наизнанку в некотором «другом» мире «по ту сторону». Для него насилие и символическое убийство выводят инициантов за пределы преходящей повседневной жизни в постоянные сущности, такие как группы потомков. Покидая эту жизнь, можно увидеть себя и других как часть чего-то постоянного и превосходящего жизнь (см. главу 6).

Мы вернёмся к аргументу, не слишком отличающемуся от аргумента Блоха, но нас беспокоит навязывание таких терминов, как «насилие» и «агрессия», неолитической символике, и нас беспокоит релевантность готовых теоретических объяснений её социального контекста. Мы предпочли бы построить более исторически специфичные аргументы для материалов Гёбекли и Чатал-Хююка, и мы считаем, что по крайней мере для последнего памятника теперь имеется достаточно данных, чтобы продвинуться в этом направлении.

Мы можем начать с уже отмеченных данных из Чатал-Хююка об ассоциации между «пиршественными» отложениями и костями диких быков. Конкретно, Рассел и Мартин (Russell & Martin 2005) отметили, что из костей крупного рогатого скота, которые можно определить по полу, женские кости составляют примерно половину комплекса в контекстах повседневного потребления, но только треть в «пиршественных» и специальных отложениях. Конечно, возможно, что самцов крупного рогатого скота могли избирательно отбирать в рамках зарождающейся стратегии управления/выпаса дикой популяции быков. Но на протяжении большей части заселения Чатал-Хююка, кажется, что в целом соотношение взрослых самцов и самок в отложениях примерно равное. Акцент на диких быках проявляется только при рассмотрении «пиршественных» отложений, что позволяет предположить стратегию потребления/отложения, а не отбора. Питерс и др. (Peters et al. 1999: 40) продемонстрировали, что в неолитических памятниках юго-восточной Турции, где все кости крупного рогатого скота дикие, таких как Гёбекли (ДКНА) и Невали-Чори (ранний ДКНБ), более высокая доля остатков принадлежит быкам (>60 %), тогда как на памятниках с ранними одомашненными быками, таких как Гюрджютепе, соотношение самцов и самок составляет 1:5. Без контекстных данных мы не можем сказать, представляют ли эти данные из Гёбекли и Невали-Чори отбор или потребление.

В Чатал-Хююке в верхних слоях (выше уровня VII) наблюдается сдвиг от примерно равных долей взрослых самцов и самок крупного рогатого скота к увеличению доли взрослых самок (Russell & Martin 2005). Невозможно определить пол у молодых животных с несросшимися костями, поэтому увеличение доли взрослых самок могло быть результатом усиленного отбора молодых самцов. Рассел, Мартин и Бёйтенхёйс (Russell, Martin & Buitenhuis 2005) возражали против этой интерпретации, поскольку казалось более правдоподобным, что такая картина возникла в результате целенаправленного отлова групп самок с молодняком. Самцы туров склонны вести более одиночный образ жизни. Их преобладание в «пиршественных» отложениях, а также на росписях и в инсталляциях, скорее всего, представляет животных, на которых было труднее охотиться.

Таким образом, для пиров и церемоний в Чатал-Хююке предпочитали отбирать быков. Мы также видим диких животных в крупных групповых действиях на росписях (в одном случае все человеческие фигуры с бородами; рис. 2.1). Таким образом, мог существовать социальный акцент на мужском престиже и обеспечении «пиров», а также на увековечивании этого в символике дома и ритуала. Головы, рога, зубы, когти и т. д. могли восприниматься как долгосрочные воспоминания об этих публичных событиях. Они являются долговечными твёрдыми частями, а также отличительными элементами определённых видов. В Чатал-Хююке есть свидетельства того, что после того, как дом (Здание 1) был покинут, заполнен землёй и отстроен сверху заново, была выкопана яма, чтобы извлечь настенный рельеф из нижнего помещения (Hodder 2006). Также кажется вероятным, что букрании, сложенные в домах (Святилище 10 Мелларта и Здание 52 в районе 4040; Twiss et al. 2008), накапливались в течение значительного периода времени. Если здание не сжигалось при оставлении, рога быков и другие инсталляции часто аккуратно удалялись, возможно, для повторного использования при последующих перестройках дома. У распростёртых фигур «медведей» всегда удаляли головы и лапы; доказательства этого были подкреплены находкой костей медвежьей лапы, заключенных в штукатурку (Hodder 2006). На памятнике Пынарбаши, датируемом VII тысячелетием, Бэйрд (Baird 2007) выявил небольшие коллекции животных костей, залитых штукатуркой, которые, вероятно, хранились и, возможно, обменивались перед запечатыванием. Но в Чатал-Хююке хранились и передавались из поколения в поколение именно специфические или показательные части животных. Это видимые, агрессивные, опасные и, в конечном счёте, долговечные части.

Можно ли то же самое сказать о Гёбекли? Здесь нет опубликованных данных о роли животных в пиршествах или о передаче частей животных. Символика может быть связана с публичными собраниями в круглых «храмах» из монументальных камней. Верховен (Verhoeven 2002: 245) предупреждал, что «кажется, что только небольшая часть всего [поселенческого] населения могла собираться» в общественных ритуальных зданиях в Айн-Газале, Невали-Чори, Чаёню и Гёбекли. Для последнего памятника он оценивает, что в зданиях одновременно могли собираться до 20–35 человек. На наш взгляд, эта оценка может быть легко удвоена или утроена, учитывая размер некоторых «храмов» Гёбекли (здание Двойных Столбов имеет размеры 25 м на 5 м), но даже если предпочесть более низкие цифры, всё равно предполагается некая единица, превышающая маленькую семью или группу. Как мы увидим, есть утверждения, что «храмы» Гёбекли были связаны с культом предков. Однако данные Гёбекли усложняют представление о том, что долговечность частей животных, связанных с доблестью и пиршествами, была центральным фокусом символики, поскольку этот аргумент вряд ли можно выдвинуть в отношении змей, пауков и скорпионов. Последние - маловероятные кандидаты на пиршества или на памятные знаки публичных событий, даже если они имели тотемическое или какое-либо другое символическое значение.

Хотя мы утверждаем, что символика на многих памятниках была сосредоточена на опасных, отличительных и долговечных элементах определённых животных, мы также считаем, что в отборе изображённых животных и частей тел могли быть задействованы и другие факторы. На обоих памятниках, Гёбекли и Чатал-Хююке, изображены птицы. В Чатал-Хююке это либо хищные птицы, либо журавлеобразные. В общем комплексе птичьих остатков памятника преобладают водоплавающие птицы, особенно утки и гуси, а также уткообразные птицы, такие как поганки и лысухи (Russell & McGowan 2003). Хорошо представлены также цапли и другие кулики, но искусство сосредоточено на более крупных птицах, поедающих мясо животных, людей или рыб. В Гёбекли показан более широкий спектр птиц. Иногда их трудно идентифицировать, но опять же акцент, похоже, делается на хищных птицах, водоплавающих и птицах с крючковатыми клювами.

Вместо или в дополнение к акценту на долговечности и конструировании памяти, акцент на острых, колющих частях животных может быть связан с прокалыванием плоти. Роль лошадиных в символике Чатал-Хююка, как уже отмечалось, интересна. В фаунистическом комплексе памятника идентифицированы три типа лошадиных: европейский дикий осёл (Equus hydruntinus), кулан (E. hemionus) и лошадь (E. ferus). Хотя на росписях изображено несколько лошадиных, они редко встречаются в специальных отложениях или инсталляциях. Травоядные, такие как дикая коза, дикий баран и дикий олень, имеют твёрдые острые части, способные пронзать плоть, тогда как лошадиные - нет. Хотя копыто можно эффективно использовать для защиты, оно не пронзает. Таким образом, интересно, что символики, связанной с лошадиными в Чатал-Хююке, значительно меньше, чем вокруг других диких травоядных (Russell & Meece 2006).

В отношении вопроса 4a из главы 1 мы выявили тему прокалывания и манипулирования плотью, связанную с мужской доблестью и конструированием воспоминаний. В Чатал-Хююке эти объекты памяти устанавливались и передавались в домах, которые мы называем «домами истории» (см. главы 6 и 7). В относительно эгалитарном обществе Чатал-Хююка некоторые дома становились предпочтительными местами для погребений под полом, и эти дома перестраивались на протяжении большего числа поколений, чем другие дома (Hodder 2006). Эти «дома истории» накапливали объекты памяти, такие как человеческие останки и твёрдые, долговечные, опасные, острые части диких животных. Теперь мы хотим расширить это понятие «домов истории», утверждая, что они были тесно связаны с ритуальными знаниями о манипуляциях с телом и прокалывании и преобразовании человеческой плоти. Таким образом, мы переходим к вопросу 4b, поставленному в главе 1.
______________________________________________

БИБЛИОГРАФИЯ

Arensburg, B., & O. Bar-Yosef. 1973. Human remains from Ein Gev 1, Jordan Valley, Israel. Paléorient, 1, 201–6.

Badisches Landesmuseum Karlsruhe (ed.). 2007. Die ältesten Monumente der Menschheit. Karlsruhe: Badisches Landesmuseum.

Bailey, D. W. 2005. Prehistoric Figurines: Representation and Corporeality in the Neolithic. London: Routledge.

Baird, D. 2007. Pınarbaşı: From Epipalaeolithic camp site to sedentarising village in central Anatolia. In The Neolithic in Turkey: New Excavations and New Discoveries, eds. M. Özdoğan & N. Başgelen. Istanbul: Arkeoloji ve Sanatat Yayinlari, 285–311.

Balter, M. 2005. The Goddess and the Bull. New York: Simon and Schuster.

Bar-Yosef, O. 1981. The "Pre-Pottery Neolithic" period in the southern Levant. In Préhistoire du Levant, eds. J. Cauvin & P. Sanlaville. Paris: CNRS, 551–70.

Bar-Yosef, O. 2002. Early Egypt and the agricultural dispersals. In Magic Practices and Ritual in the Near Eastern Neolithic, eds. H.-G. K. Gebel, B. D. Hermansen & C. Hoffmann Jensen. Berlin: Ex Oriente, 49–65.

Bataille, G. 1986. Eroticism, Death and Sexuality. San Francisco: City Lights Books.

Bloch, M. 1992. Prey into Hunter: The Politics of Religious Experience. Cambridge: Cambridge University Press.

Bonogofsky, M. 2005. A bioarchaeological study of plastered skulls from Anatolia: New discoveries and interpretations. International Journal of Osteoarchaeology, 15, 124–35.

Boyd, B. 1995. Houses and hearths, pits and burials: Natufian mortuary practices at Mallaha (Eynan), Upper Jordan Valley. In The Archaeology of Death in the Ancient Near East, eds. S. Campbell & A. Green. Oxford: Oxbow Monograph 51, 17–23.

Carter, T., J. Conolly, & A. Spasojević. 2005. The chipped stone. In Changing Materialities at Çatalhöyük: Reports from the 1995–1999 Seasons, ed. I. Hodder. Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research, 221–83, 467–533.

Cauvin, J. 2000. The Birth of the Gods and the Origins of Agriculture. Cambridge: Cambridge University Press.

Çelik, B. 2000. An early Neolithic settlement: Karahan Tepe. Neo-Lithics, 2–3, 6–8.

Cessford, C., M. W. Newton, P. I. Kuniholm, S. W. Manning, M. Özbakan, A. M. Özer, K. G. Akoğlu, T. Higham & P. Blumbach. 2006. Absolute dating at Çatalhöyük. In Changing Materialities at Çatalhöyük: Reports from the 1995–99 Seasons, ed. I. Hodder. Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research, 65–99.

Chapman, J. 2000. Fragmentation in Archaeology: People, Places, and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe. London: Routledge.

Clark, G. 1977. World Prehistory. Cambridge: Cambridge University Press.

Daems, A., & K. Croucher 2007. Artificial cranial modification in prehistoric Iran: Evidence from crania and figurines. Iranica Antiqua, 42, 1–21.

Fletcher, A., J. Pearson & J. Ambers. 2008. The manipulation of social and physical identity in the Pre-Pottery Neolithic. Cambridge Archaeological Journal, 18, 309–25.

Fowler, C. S., & N. J. Turner. 1999. Ecological/cosmological knowledge and land management among hunter-gatherers. In The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers, eds. R. B. Lee & R. Daly. Cambridge: Cambridge University Press, 419–25.

Garrod, D. E. 1957. The Natufian culture: The life and economy of a Mesolithic people in the Near East. Proceedings of the British Academy, 43, 211–22.

Gérard, F., & L. Thissen, eds. 2002. The Neolithic of Central Anatolia: Internal Developments and External Relations during the 9th–6th Millennia cal BC – Proceedings of the International CANeW Round Table, Istanbul, November 23–24, 2001. Istanbul: Ege Yayınları, 181–92.

Gimbutas, M. 1989. The Language of the Goddess: Unearthing Hidden Symbols of Western Civilisation. London: Thames and Hudson.

Girard, R. 1977. Violence and the Sacred. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Gopher, A. 1994. Arrowheads of the Neolithic Levant. Winona Lake, Ind.: Eisenbrauns.

Goring-Morris, N., H. Ashkenazi, M. Barzilai, O. M. Birkenfeld, V. Eshed, Y. Goren, L. K. Horwitz, M. Oron & J. Williams. 2008. The 2007–8 excavation seasons at Pre-Pottery Neolithic B Kfar HaHoresh, Israel. Antiquity, 82(318).

Goring-Morris, N., & A. Belfer-Cohen 2001. The symbolic realms of utilitarian material culture: The role of lithics. In Beyond Tools, eds. I. Caneva, C. Lemorini, D. Ampetti & P. Biagi. Berlin: Ex Oriente, 257–71.

Goring-Morris, N., & A. Belfer-Cohen 2002. Symbolic behaviour from the Epipalaeolithic and early Neolithic of the Near East: Preliminary observations on continuity and change. In Magic Practices and Ritual in the Near Eastern Neolithic, eds. H.-G. K. Gebel, B. D. Hermansen & C. Hoffmann Jensen. Berlin: Ex Oriente, 67–79.

Goring-Morris, N., & L. K. Horwitz. 2007. Funerals and feasts during the Pre-Pottery Neolithic B of the Near East. Antiquity, 81(314), 902–19.

Grosman, L., N. D. Munro & A. Belfer-Cohen. 2008. A 12,000-year-old Shaman burial from the southern Levant (Israel). Proceedings of the National Academy of Sciences, 105, 17665–9.

Guenther, M. 1999. From totemism to shamanism: Hunter-gatherer contributions to world mythology and spirituality. In The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers, eds. R. B. Lee & R. Daly. Cambridge: Cambridge University Press, 426–33.

Hamilton, N. 1996. Figurines, clay balls, small finds and burials. In On the Surface: Çatalhöyük, 1993–1995, ed. I. Hodder. Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research, 215–63.

Hansen, S. 2007. Bilder vom Menschen der Steinzeit. Mainz: Verlag Philipp von Zabern.

Hauptmann, H. 2007. Nevalı Çori. In Die ältesten Monumente der Menschheit-Karlsruhe. Karlsruhe: Badisches Landesmuseum, 86–93.

Hauptmann, H., & K. Schmidt. 2007. Anatolien vor 12 000 Jahren: Die Skulpturen des Frühneolithikums. In Die ältesten Monumente der Menschheit. Karlsruhe: Badisches Landesmuseum, 67–82.

Henry, D. 1989. From Foraging to Agriculture: The Levant at the End of the Ice Age. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Hodder, I. 1990. The Domestication of Europe. Oxford: Blackwell.

Hodder, I. 2006. The Leopard's Tale: Revealing the Mysteries of Çatalhöyük. London: Thames and Hudson.

Hodder, I. 2007. Çatalhöyük in the context of the Middle East Neolithic. Annual Review of Anthropology, 36, 105–20.

Hodder, I., & L. M. Meskell. In press. A 'curious and sometimes a trifle macabre artistry': Some aspects of symbolism in Neolithic Turkey. Current Anthropology.

Hutton, R. 1997. The Neolithic Great Goddess: A study in modern tradition. Antiquity, 71(271), 91–9.

Ingold, T. 1999. On the social relations of the hunter-gatherer band. In The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers, eds. R. B. Lee & R. Daly. Cambridge: Cambridge University Press, 399–410.

Kemp, B. J. 2000. The colossi from the early shrine at Coptos in Egypt. Cambridge Archaeological Journal, 20(2), 211–42.

Kenyon, K. M. 1981. Excavations at Jericho. Vol. 3: The Architecture and Stratigraphy of the Tell. London: British School of Archaeology Jerusalem.

Kozlowski, S. K. 1992. Nemrik 9: Pre-Pottery Neolithic Site in Iraq 2. Warsaw: University of Warsaw Institute of Archaeology.

Kozlowski, S. K. 2002. Nemrik 9: An Aceramic Village in Northern Iraq. Warsaw: University of Warsaw Institute of Archaeology.

Kuijt, I. 2008. The regeneration of life: Neolithic structures of symbolic remembering and forgetting. Current Anthropology, 49(2), 171–97.

Kuijt, I., & M. Chesson 2005. Lumps of clay, pieces of stone: Ambiguity, bodies and identity as portrayed in Neolithic figurines. In Archaeologies of the Middle East: Critical Perspectives, eds. S. Pollock & R. Bernbeck. Oxford: Blackwells, 152–83.

Lévi-Strauss, C. 1963. Structural Anthropology. New York: Basic Books.

Lewis-Williams, D. 2004. Constructing a cosmos: Architecture, power and domestication at Catalhoyuk. Journal of Social Archaeology, 4(1), 28–59.

Mellaart, J. 1967. Çatal Hüyük: A Neolithic Town in Anatolia. London: Thames and Hudson.

Meskell, L. M. 1995. Goddesses, Gimbutas and New Age archaeology. Antiquity, 69, 74–86.

Meskell, L. M. 2007. Refiguring the corpus at Çatalhöyük. In Material Beginnings: A Global Prehistory of Figurative Representation, eds. A. C. Renfrew & I. Morley. Cambridge: McDonald Institute Monographs, 137–49.

Meskell, L. M. 2008. The nature of the beast: Curating animals and ancestors at Çatalhöyük. World Archaeology, 40(3), 373–89.

Meskell, L. M., & C. Nakamura. 2005. Çatalhöyük Figurines. Archive Report on the Catalhöyük Season 2005 (www.catalhoyuk.com).

Meskell, L. M., C. Nakamura, R. King & S. Farid 2008. Figured lifeworlds and depositional practices at Çatalhöyük. Cambridge Archaeological Journal, 18(2), 139–61.

Mithen, S. 2004. After the Ice. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Mithen, S., B. Finlayson & R. Shaffrey. 2005. Sexual symbolism in the Early Neolithic of the Southern Levant: Pestles and mortars from WF16. Documenta Praehistorica, 32, 103–10.

Molleson, T., P. Andrews & B. Boz. 2005. Reconstruction of the Neolithic people of Çatalhöyük. In Inhabiting Çatalhöyük: Reports from the 1995–1999 Seasons, ed. I. Hodder. Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research, 279–300.

Morsch, M. G. F. 2002. Magic figurines? Some remarks about the clay objects of Nevalı Çori. In Magic Practices and Ritual in the Near Eastern Neolithic, eds. H.-G. K. Gebel, B. D. Hermansen & C. Hoffmann Jensen. Berlin: Ex Oriente, 145–62.

Nadel, D. 1990. Ohalo II: A preliminary report. Mitekufat Haeven, 23, 48–9.

Nadel, D. 2006. Residence ownership and continuity: From the early Epipalaeolithic unto the Neolithic. In Domesticating Space, eds. E. B. Banning & M. Chazan. Berlin: Ex Oriente, 25–34.

Nakamura, C., & L. M. Meskell. 2006. Çatalhöyük figurines. Archive Report on the Catalhöyük Season 2006 (www.catalhoyuk.com).

Nanoglou, S. 2006. Regional perspectives on the Neolithic anthropomorphic imagery of Northern Greece. Journal of Mediterranean Archaeology, 19(2), 155–76.

Nanoglou, S. 2008. Building biographies and households: Aspects of community life in Neolithic northern Greece. Journal of Social Archaeology, 8(1), 139–60.

Nergis, S. 2008. Yakin Dogu Neolitikinde Phallus Sembolü Sorunu (The problems concerning the phallic symbols in the Neolithic of the Near East). Ph.D. dissertation. Istanbul: Prehistory Section, Faculty of Letters, Istanbul University.

Noy, T. 1991. Art and decoration of the Natufian at Nahal Oren. In The Natufian Culture in the Levant, eds. O. Bar-Yosef & F. R. Valla. Ann Arbor, Mich.: International Monographs in Prehistory, 557–68.

Özdoğan, M. 2001. The Neolithic deity: Male or female. In Lux Orientis, Festschrift für Harald Hauptmann, eds. R. M. Boehmer & J. Maran Rahden. Rahden: Verlag Marie Leidorf, 313–18.

Özdoğan, M. 2002. Defining the Neolithic of Central Anatolia. In The Neolithic of Central Anatolia: Internal Developments and External Relations during the 9th–6th Millennia cal BC – Proceedings of the International CANeW Round Table, Istanbul, November 23–24, 2001, eds. F. Gérard & L. Thissen Istanbul. Istanbul: Ege Yayınları, 253–61.

Özdoğan, M. 2003. A group of Neolithic stone figurines from Mezraa-Teleilat. In From Village to Cities: Early Villages in the Near East, eds. M. Özdogan, H. Hauptmann & N. Basgelen. Istanbul: Arkeoloji ve Sanat Yayinlari, 511–23.

Özdoğan, M., & N. Başgelen, eds. 1999. Neolithic in Turkey: The Cradle of Civilization, New Discoveries. Istanbul: Arkeoloji ve Sanat Yayınları.

Peters, J., D. Helmer, M. Sanña Segui & A. Von Den Driesch. 1999. Early animal husbandry in the Northern Levant. Paléorient, 25(2), 27–48.

Politis, G. 2007. Nukak: Ethnoarchaeology of an Amazonian People. Walnut Creek, Calif.: Left Coast Press.

Rollefson, G. O. 2008. Charming lives: Human and animal figurines in the late Epipaleolithic and early Neolithic periods in the greater Levant and Eastern Anatolia. In The Neolithic Demographic Transition and Its Consequences, eds. J.-P. Bocquet-Appel & O. Bar-Yosef. New York: Springer, 387–416.

Rosenberg, M. 2007. Hallan Çemi. In Die ältesten Monumente der Menschheit. Karlsruhe: Badisches Landesmuseum.

Rosenberg, M., & R. W. Redding. 2000. Hallan Çemi and early village organization in eastern Anatolia. In Life in Neolithic Farming Communities: Social Organization, Identity, and Differentiation, ed. I. Kuijt. New York: Kluwer, 39–61.

Rudebeck, E. 2000. Tilling Nature: Harvesting Culture. Stockholm: Almquist and Wiksell.

Russell, N., & L. Martin 2005. The Çatalhöyük mammal remains. In Inhabiting Çatalhöyük: Reports from the 1995–1999 Seasons, ed. I. Hodder. Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research, 33–98.

Russell, N., L. Martin & H. Buitenhuis. 2005. Cattle domestication at Çatalhöyük revisited. Current Anthropology, 46(5), S101–S8.

Russell, N., & K. J. McGowan. 2003. Dance of the cranes: Crane symbolism at Catalhoyuk and beyond. Antiquity, 77(297), 445–55.

Russell, N., & S. Meece. 2006. Animal representations and animal remains at Çatalhöyük. In Çatalhöyük Perspectives: Reports from the 1995–1999 Seasons, ed. I. Hodder. Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research, 209–30.

Schmidt, K. 2006. Sie bauten den ersten Tempel: Das rätselhafte Heiligtum der Steinzeitjäger. Munich: C. H. Beck.

Schmidt, K. 2007. Göbekli Tepe. In Die ältesten Monumente der Menschheit. Karlsruhe: Badisches Landesmuseum, 74–5.

Simmons, T., & D. Nadel. 1998. The avifauna of the early Epipalaeolithic site of Ohalo II (19,400 years BP), Israel: Species diversity, habitat and seasonality. International Journal of Osteoarchaeology, 8(2), 79–96.

Solecki, R. L., & T. H. McGovern. 1980. Predatory birds and prehistoric man. In Theory and Practice: Essays Presented to Gene Weltfish, ed. S. Diamond. The Hague: Mouton, 79–95.

Stevanovic, M., & R. Tringham. 1998. The BACH 1 Area. Çatalhöyük Archive Report 1998 (http://catal.arch.cam.ac.uk/catal/Archive rep98/stevanovic 98.html).

Stordeur, D. 2000. New discoveries in architecture and symbolism at Jerf el Ahmar (Syria), 1997–1999. Neo-Lithics, 1, 1–4.

Stordeur, D., M. Benet, G. der Aprahamian & J.-C. Roux. 2000. Les bâtiments communautaires de Jerf el Ahmar et Mureybet PPNA (Syrie). Paléorient, 26(1), 29–44.

Talalay, L. 2004. Heady business: Skulls, heads and decapitation in Neolithic Anatolia and Greece. Journal of Mediterranean Archaeology, 17(2), 139–63.

Twiss, K. C., A. Bogaard, D. Bogdan, T. Carter, M. P. Charles, S. Farid, N. Russell, M. Stevanović, E. N. Yalman & L. Yeomans. 2008. Arson or accident? The burning of a Neolithic house at Çatalhöyük. Journal of Field Archaeology, 33(1), 41–57.

Valla, F. R., F. Le Mort & H. Plisson 1991. Les fouilles en cours sur la Terrasse d'Hayonim. In The Natufian Culture in the Levant, eds. O. Bar-Yosef & F. R. Valla. Ann Arbor, Mich.: International Monographs in Prehistory, 93–110.

Verhoeven, M. 2002. Ritual and ideology in the Pre-Pottery Neolithic B of the Levant and Southeast Anatolia. Cambridge Archaeological Journal, 12(2), 233–58.

Watkins, T. 2004. Building houses, framing concepts, constructing worlds. Paléorient, 30, 5–24.

Watkins, T. 2006. Architecture and the symbolic construction of new worlds. In Domesticating Space, eds. E. B. Banning & M. Chazan. Berlin: Ex Oriente, 15–24.

Weinstein-Evron, M., & A. Belfer-Cohen. 1993. Natufian figurines from the new excavations of the el-Wad Cave, Mt. Carmel, Israel. Rock Art Research, 10, 102–6.

Yartah, T. 2005. Les bâtiments communautaires de Tell 'Abr 3 (PPNA, Syrie). Neo-Lithics, 1(5), 3–9.