Критика WEIRDest People in the World: Некоторые замечания о книге Джозефа Хенрика «Самые странные люди в мире»
(Уильям Джеймс Эрл - Earle, W. J. (2021). Critical review: Some remarks on Joseph Henrich’s The WEIRDest people in the world. How the west became psychologically peculiar and particularly prosperous. The Philosophical Forum, 52, 263-272)
Синдром Дана Ариели состоит из следующих компонентов. Уважаемый ученый или исследователь, опубликовавший множество работ в рецензируемых журналах, решает по причинам, известным только его сердцу, написать популярную книгу. Он уже давно доказал, что может писать ясный, объяснительный текст. Но для нового проекта этого недостаточно. Нужно изобрести более броский, непринужденный и даже «крутой» стиль. Здесь и начинаются проблемы. Нельзя просто взять и создать стиль по желанию. Получается что-то искусственное. Нельзя стать крутым, стараясь быть крутым. Крутость, как и обаяние или спонтанность, — это побочный продукт, как отмечал Ян Эльстер. Книги, о которых я думаю, часто имеют проблемные названия, отчасти потому, что их (или хотя бы подзаголовки) придумывают маркетинговые отделы коммерческих издательств. Книга Джозефа Хенрика «Самые странные люди в мире. Как Запад стал психологически особенным и особенно процветающим» — пример такого случая. [1]
Акроним WEIRD существовал и раньше. Хенрик и несколько его коллег опубликовали статью «Самые СТРАННЫЕ люди в мире» в журнале Behavioral and Brain Sciences в 2010 году. [2] «...мы назвали популяции, — пишет Хенрик, — которые так часто используются в психологических и поведенческих экспериментах, W.E.I.R.D., потому что они происходят из обществ, которые являются Западными, Образованными, Индустриализированными, Богатыми и Демократическими» (стр. xiii). 70% исследований, как он сообщает, на самом деле проводились на американских студентах, поэтому Америка, по его мнению, должна быть таким обществом. Это неудачное совпадение, что акроним образует слово, которое что-то означает, хотя Хенрика это, похоже, не беспокоит. В конце концов, подзаголовок описывает нас как «психологически peculiar» (особенных/странных). Возможно, это просто игра слов и чья-то идея броского заголовка. Если бы меня назвали «психологически peculiar», я бы обиделся, но если бы мне затем объяснили, что имеется в виду лишь то, что я похож на миллионы людей на Западе и не похож на миллионы в других местах, я бы перестал обижаться и просто задумался бы о выборе слов.
Основная мысль Хенрика хороша. Многие работы в психологии и поведенческой экономике, основанные на экспериментах, используют крайне нерепрезентативные выборки (стр. xii). Экономика на протяжении большей части своей истории рассматривала homo economicus как отражение человеческой природы; homo economicus должен был быть не продуктом рыночного общества, а его создателем. Это была эссенциалистская точка зрения. К сожалению, поведенческая экономика, хотя во многом и представляет собой значительный прогресс по сравнению с предыдущими подходами, унаследовала этот эссенциализм. А эссенциалистам не нужно проводить кросс-культурные проверки: никому не нужно считать пальцы у жителей островов Фиджи, чтобы убедиться, что их десять. Положительная сторона книги Хенрика в том, что он рассматривает широкий спектр популяций в разных частях мира. Его подход часто этнографический и никогда не социологический. Он сам проводил полевые исследования. Это звучит как плюс, но может оказаться проблемой. Проблема не в качестве его работы; его описание арапешей Илахиты (стр. 88–96) звучит — хотя как я могу знать? — аутентично. Проблема в самой этнографии. В поле некоторые аборигены будут разговаривать с этнографом, а некоторые — нет. Это сразу создает проблему Альфреда Кинси. [3] Вот как Пьер Бурдье описывает эту проблему:
«Этнолог находится в особенно невыгодном положении, чтобы обнаружить различие между официальным и практическим родством: поскольку его взаимодействие с родством (по крайней мере, родством других) ограничено когнитивными использованиями, он склонен принимать за чистую монету официальные дискурсы, которые информанты склонны представлять ему, пока они видят себя уполномоченными представителями, призванными представить официальную версию группы о самой себе. У него нет причин осознавать, что он позволяет навязать себе официальное определение социальной реальности — версию, которая доминирует или подавляет другие определения». [4]
Я должен добавить, что история, которую развивает Хенрик, в основном не основана на этнографических данных. У него много источников данных, много соавторов. Я упоминаю этнографический случай только потому, что все социальные ученые, даже если они не этнографы, сталкиваются с проблемой выбора, кому верить. Например, рассмотрим Европейское социальное исследование, на которое, похоже, опирается Хенрик. Вот два вопроса, которые, как предполагается, позволяют нам «оценить беспристрастную просоциальность людей»:
- Как вы думаете, большинство людей попытались бы воспользоваться вами, если бы у них была возможность, или они попытались бы быть справедливыми?
- Вообще говоря, вы бы сказали, что большинству людей можно доверять, или что в общении с людьми нельзя быть слишком осторожным? (стр. 235)
Можно мне начать с признания? Я бы не знал, как ответить на любой из этих вопросов. Думаю, я бы пожаловался, что «большинство людей» слишком расплывчато или неопределенно. У меня нет мыслей о большинстве людей. Конечно, я знаю, что пальцев на руках и ногах десять и тому подобное, но, как справедливо подчеркивает Хенрик, «Люди — это культурный вид» (стр. 85). Мне нужно довольно подробное представление о культурном контексте человека, прежде чем я смогу начать строить догадки о его надежности. Обычно осторожные нью-йоркцы оставляют свои норковые шубы на спинках стульев во время антракта, если (и, возможно, только если) они сидят в партере Метрополитен-оперы. Они знают достаточно.
Эти два вопроса имеют явно «хорошие» ответы, предназначенные для того, чтобы показать, что респондент не циничный или подозрительный человек. Это, вероятно, увеличивает дистанцию, никогда не маленькую, между теоретической самооценкой и реальной практикой.
Два комментария относительно синдрома Дана Ариели, и затем я оставлю эту тему. Во-первых, Хенрик иногда подбадривает читателя, как будто мы приятели, занятые совместным предприятием, которое, несмотря на тяжелую работу, окажется довольно веселым. Вот пример: «Если вы не знали, что наши религии, браки и семьи настолько странные, приготовьтесь» (стр. 23). Еще: «...крутая вещь о птицах...» (стр. 268). Или: «Одна забавная вещь в экономических экспериментах...» (стр. 288). И наконец: «Около дюжины лет назад за парой пинт в нашем местном пабе Ара Норензаян, специалист по религиоведению Тед Слингерленд и я разработали проект по изучению эволюции религий» (стр. 134–135). Большинство читателей, признаю, воспримут все это как нейтральное или даже положительное. Я нахожу такую неформальность неуместной, но это, возможно, моя личная особенность. Еще один момент, связанный с исследовательской «разобщённостью»: я не нашел никаких упоминаний о «Истории догматов» (Dogmengeschichte) Адольфа фон Гарнака. Раньше это можно было найти в четырех томах издательства Dover Books. А поскольку Хенрик интересуется монашеством, я должен упомянуть его работу «Das Mönchtum: seine Ideale und seine Geschichte» (1901).
Второй комментарий. Помимо вопросов стиля, авторы, стремящиеся написать популярные книги — для широкого читателя, а не для специалистов в своей области, — могут поддаться соблазну использовать броские, а не точные формулировки. Вот старый пример. В своих книгах, популяризирующих физику, сэр Артур Эддингтон иногда говорил, что доска не является твердой. Конечно, если бы доски действительно не были твердыми, дома рушились бы по всей Англии. Мы понимаем, о чем думал Эддингтон: о планетарных расстояниях между ядром атома и внешними электронами. Но эта структура атомов, составляющих молекулы, из которых состоит древесина, объясняет, а не опровергает ее твердость. Возможно, это безобидно, но философ науки Л. Сьюзен Стеббинг так не считала и написала книгу, критикующую Эддингтона и других, кто, казалось, забывал значение используемых ими слов. [5]
Грехи Хенрика в этом отношении в основном простительны, а не смертельны. Он почти никогда не говорит ничего откровенно ложного. Он говорит — и это уже пример — в цитированном выше предложении, что наши религии, браки и семьи «странные». Что это значит? Что они не такие, как вы ожидали? Или не такие, как в других временах или местах? Что Хенрик подразумевает под словом «странный»? Трудно сказать.
Еще один пример склонности Хенрика к гиперболическим описаниям встречается в его обсуждении чтения и грамотности. Как и Эддингтон, он пытается передать что-то реальное, что можно было бы описать более сдержанно:
«Ваш мозг изменился, неврологически перестроился, приобретя навык [умение читать], который высоко ценится в вашем обществе» (стр. 3).
«Грамотность меняет биологию и психологию людей, не изменяя лежащий в их основе генетический код» (стр. 5).
«Вы не можете отделить "культуру" от "психологии" или "психологию" от "биологии", потому что культура физически перестраивает наш мозг и тем самым формирует то, как мы думаем» (стр. 16–17).
Есть более спокойный способ выразить все это. Чтение книги Хенрика изменяет мой мозг, как и написание этого предложения. Мозги концертирующих пианистов отличаются от мозгов тех, кто не может даже напеть мелодию. Руки и мозг онколога, пальпирующего лимфоузлы в поисках признаков рака, конечно, отличаются от рук и мозга каменщика, а те — от плотника. Изменения могут быть временными или долговременными. Мой друг, свободно говоривший по-фински в детстве, но проживший взрослую жизнь в Париже, теперь не может произнести ни слова по-фински. Грамотность — это широкий навык, поэтому уровень грамотности имеет значение, и можно задаться вопросом, что важнее: приобретение или применение этого навыка. Никогда не ясно, что Хенрик точно подразумевает под «культурой», но почему она не отличается от «психологии»? Предположим, культура включает в себя почти все: телепередачи, которые мы смотрим или не смотрим, книги, журналы и газеты, которые мы читаем или пролистываем, то, что люди привыкли говорить, музеи, в которые одни ходят, а другие лишь слышали о них, церкви, храмы или мечети, которые люди посещают или думают, что должны посещать, что люди едят и от чего отказываются, как экономика складывается для них, их родственников или всех, как они сидят на скамейках в парке, целуют девушек при луне и так далее до бесконечности. Это не то же самое, что чья-то психология, но может оказывать психологическое влияние. Оно, конечно, будет менее значимым, чем то, что происходит дома в возрасте от нуля до пяти лет. В любом случае, не может быть причинных связей между тождественными вещами.
«Физически перестраивает» напоминает мне торговца, который пытается взять больше за «настоящую кожу». «Формирует» — более серьезная проблема. Я думаю, пока пишу это предложение. Имеет ли мое мышление форму? Я не хочу сказать, что его нет. Я просто не знаю, что значит сказать, что оно есть. Очевидно, я подвержен влиянию многих вещей. Половину времени мне кажется, что я практически занимаюсь плагиатом. По темам Хенрика, «История упадка и разрушения Римской империи» имеет значение. Две недавние книги, которые я читаю параллельно с Хенриком, несомненно, влияют на меня: «Человеческий рой. Как возникают, процветают и падают наши общества» Марка У. Моффетта [6] и «Рост. От микроорганизмов до мегаполисов» Вацлава Смила. [7] Нынешнее беспокойство не возникло бы, если бы Хенрик написал «влияет» вместо «формирует», и, возможно, это все, что он имел в виду. Есть опасность переусердствовать, оказывая критическое давление на слово, которое автор, возможно, использовал без особых размышлений.
По версии Хенрика, широкое распространение грамотности произошло потому, что это «Что хочет Бог» (стр. 7). Более приземленно, грамотность распространилась потому, что форма протестантизма, начавшаяся с Мартина Лютера, сделала чтение Библии центральным элементом религиозной практики. Думаю, мы можем считать установленным, что «протестантизм действительно способствовал повышению грамотности» (стр. 11). То, что грамотность вызвала в свою очередь, возможно, менее твердо установлено:
«Широкая грамотность, — пишет Хенрик, — изменила мозг людей и их когнитивные способности в областях, связанных с памятью, визуальной обработкой, распознаванием лиц, числовой точностью и решением проблем. Вероятно, она также косвенно изменила размеры семей, здоровье детей и когнитивное развитие, поскольку матери становились все более грамотными и образованными. Эти психологические и социальные изменения могли способствовать более быстрым инновациям, новым институтам и — в долгосрочной перспективе — большему экономическому процветанию» (стр. 15).
В сноске добавлено: «Наконец, за 1500 лет до Мартина Лютера новые религиозные предписания среди евреев после разрушения Второго Храма привели к широкой мужской грамотности и в конечном итоге к принятию городских профессий. Здесь, как и в случае с протестантами, своеобразные религиозные убеждения о необходимости чтения Торы всеми мужчинами стимулировали грамотность, хотя в этом случае печатных станков еще не было» (стр. 509). Я не знаю, что Хенрик подразумевает под «своеобразными» убеждениями, но это не то, что меня беспокоит. У меня нет данных, но я не думаю, что талмудические ученые сильно похожи на набожных немецких фермеров. Мне жаль, что здесь не был проведен возможный эксперимент. Грамотность, предположительно, меняет психологию. Посмотрим, как она влияет на протестантов. Посмотрим, как она влияет на евреев. Проверим, одинаков ли эффект. Если нет, пересмотрим причинную эффективность грамотности.
Неудивительно, что евреи отсутствуют в основной истории, которую рассказывает Хенрик. Его история широка и масштабна. Может быть, просто недостаточно евреев, чтобы они имели значение. Или, возможно, если бы они присутствовали, это усложнило бы повествование и подорвало его базовый триумфализм. Израиль, где действительно много евреев, вообще не упоминается. Это теоретически значимо. Израиль — процветающая страна. Он не может быть процветающим потому, что там были разбросаны цистерцианские монастыри или потому что страна получила большую дозу «Римско-католической программы брака и семьи», что важно для генерации «нашего» процветания. Следовательно, как строгая логика, история Хенрика — это история достаточных условий, но не условий, которые необходимы. Не знаю, понимает ли это сам Хенрик.
Иногда я поражаюсь, что книга, столь тщательно и скрупулезно исследованная, опирающаяся на внушительные массивы данных, может одновременно быть настолько оторванной от реального мира. Я вижу это в его обсуждении того, как войны, несмотря на свою разрушительность, «могут способствовать городскому росту и экономическому процветанию» (стр. 336). Из трех способов, которыми это происходит, позвольте мне сосредоточиться на третьем:
«В-третьих, войны углубляли христианскую веру людей (если они не были евреями). Это усиливало их священные клятвы, укрепляло местных епископов и дальше внедряло Программу брака и семьи (MFP) наряду с универсализирующей моралью христианства (что могло также создать проблемы для упомянутых евреев — эта мораль еще не была настолько универсальной)» (стр. 337).
Это неадекватное описание христианско-еврейских отношений ни тогда, ни в любое другое время, отчасти потому, что природа «универсализирующей морали» недостаточно определена. Универсальная мораль может быть такой — я думаю, это и должно быть, — которая отказывается различать людей ни в суждениях, ни в обращении, кроме как морально оправданными способами, что явно исключает такие вещи, как этническая принадлежность и раса. Если бы христиане были моральными универсалистами в предложенном смысле, антисемитизм, поскольку он имеет христианские источники, не существовал бы.
Некоторая оторванность от реальности также проявляется в его обсуждении крестовых походов. Вот что интересует Хенрика:
«Чтобы оценить влияние первых четырех крестовых походов (четвертый закончился в 1204 году), Лиза Блейдес и Кристофер Пейл составили базу данных элитных крестоносцев, сосредоточившись на их происхождении. Подсчитав количество участников из каждого европейского государства, они создали меру "дозы крестоносцев", которая отражает уровень вовлеченности в крестовые походы для каждого государства и, предположительно, степень воздействия войны на население в то время. Их анализы показывают, что после крестовых походов места, которые отправили больше крестоносцев в Святую Землю, впоследствии (1) созывали более представительные собрания, (2) предоставляли больше автономии городским районам и (3) быстрее росли экономически (на основе урбанизации) по сравнению с государствами, менее вовлеченными в войны» (стр. 337–338).
Меня слегка беспокоит, что может не быть единообразной связи между элитными игроками и их способностью к массовой мобилизации. Меня больше волнует то, что связано с крестовыми походами, но отсутствует в рассказе Хенрика. Он, конечно, имеет право интересоваться тем, что его интересует, и тем, что играет роль в основной истории, которую он пытается рассказать, но иногда реальный мир жестоко соседствует:
«Погромы против евреев начались вскоре после основания первых подтвержденных поселений. Крестовые походы 1096, 1146 и 1309 годов стали свидетелями массовых убийств евреев в городах вдоль Рейна».
Это из статьи под названием «Продолжающиеся преследования: средневековые истоки антисемитского насилия в нацистской Германии». [8] Это не то, о чем хочет говорить Хенрик. Как он говорит:
«Конечно, процесс европейского доминирования, колониализма и нынешней глобализации сложен, и я не выделяю очень реальные и повсеместные ужасы рабства, расизма, грабежа и геноцида. Об этом есть множество книг» (стр. 486).
Это слишком просто. Дело не в том, что существует самодостаточная история — исторические истоки нашего нынешнего процветания, — которая исключает вещи, с которыми Хенрик чувствует, что ему не нужно разбираться. Есть одна, более сложная, менее приятная история, которая переплетена с этими «повсеместными ужасами».
Рассмотрим «беспристрастную просоциальность». Хенрик обычно, и, думаю, всегда, избегает явных определений в духе: «под таким-то я имею в виду то-то». Но вот что он говорит о беспристрастной просоциальности:
«Эта беспристрастная просоциальность касается принципов справедливости, беспристрастности, честности и условного сотрудничества в ситуациях и контекстах, где межличностные связи и принадлежность к группе считаются ненужными или даже неуместными» (стр. 300).
Освобожденные от «клана» благодаря Римско-католической программе брака и семьи и дополнительно подвергшиеся влиянию рынков, мы развиваем, как часть нашей WEIRD-психологии, беспристрастную просоциальность. Но что это значит, когда добропорядочные немецкие христиане, у которых, предположительно, есть такая психология, сталкиваются с подъемом нацистского государства? Есть много нюансов, но одно точно произошло: установление жестокой дихотомии «мы/они», которая в итоге привела к гибели шести миллионов членов группы «они».
Я должен сказать совершенно четко, поскольку это деликатные вопросы, что я не вижу ни малейшего следа антисемитизма или любой другой формы предубеждения, ни какой-либо бессердечности или жестокости в книге Хенрика. Я бы охарактеризовал его, неформально выражаясь, как совершенно хорошего парня. Мой интерес здесь исключительно теоретический. Я думаю, он успешно продемонстрировал следующее:
«Секта христианства, которая эволюционировала в Римско-католическую церковь, наткнулась на набор политик в области брака и семьи, которые разрушили интенсивные родственные институты Европы» (стр. 474).
Там, где преобладают родственные институты, люди глубоко заботятся о тех, с кем они связаны узами родства, как это определено системой родства. Реальные люди могут, конечно, относиться к своим родственным обязательствам небрежно и испытывать безразличие, но за пределами родства они гораздо чаще испытывают безразличие, а иногда, в разной степени, враждебность. Как только родственные отношения исчезают, остаются просто люди, которых нужно оценивать, особенно с точки зрения их надежности, так же, как мы сами делаем эти оценки. Вот две зарисовки о том, как мы действуем в современном мире, предоставленные Полом Сибрайтом:
1. «Мне не нужно подавлять инстинктивный ужас, прежде чем попросить незнакомца подать мне еду в ресторане, и мне не нужно сдерживать себя усилием воли, чтобы не ударить официанта по голове, когда он повернется спиной, чтобы я мог схватить еду, не заплатив. Он просто покорно подает мне еду, а я просто покорно плачу по счету». [9]
2. «Когда раздается стук в дверь, я готов впустить в свой дом человека, которого никогда не встречал, но который носит униформу местного магазина бытовой техники. Почему я делаю вывод, что его цель — починить стиральную машину, а не убить меня и изнасиловать женщин в доме?» [10]
Это хорошие истории, и более того, истории из мира, в котором я живу. Но меня все еще что-то беспокоит. Не так давно (и здесь я полагаюсь на память о газетном отчете) молодой афроамериканец, подошедший к двери дома какого-то белого человека, видимо, чтобы спросить дорогу, был застрелен. В первой половине XX века в Америке огромное количество сделок с недвижимостью, и не только на Глубоком Юге, содержали исключающие условия. Это были обещания не продавать, не сдавать в аренду или иным образом не допускать проживания цветных лиц. Часто в эти соглашения включались и другие группы, такие как евреи и японцы. Любимым словом в этих соглашениях было «эфиоп». Я представляю, что люди, подписывающие эти соглашения, считали себя респектабельными и законопослушными христианами того или иного толка. Должны ли мы сказать, что у них была WEIRD-психология, включая беспристрастную просоциальность?
Николас Гайатт, пишущий в The Guardian (20 ноября 2020 года), заметил:
«Признаюсь, читая эти страницы, я не мог не вспомнить, что Дональд Трамп поручил своему зятю ответственность за мир на Ближнем Востоке, а Борис Джонсон сделал своего брата лордом. Но культурные эволюционисты работают с веками и популяциями, так что эти отвлекающие исключения, вероятно, можно утопить в океане данных».
Относительно WEIRD-людей Хенрик пишет:
«Мы считаем кумовство неправильным и фетишизируем абстрактные принципы над контекстом, практичностью, отношениями и целесообразностью» (стр. 22).
«Напротив, в WEIRD-обществах многие люди плохо думают о тех, кто ставит семью и друзей выше беспристрастных принципов и анонимных критериев, таких как квалификация, заслуги или усилия» (стр. 46).
Это сложно, но я уверен, что Хенрик прав насчет того, что думают многие люди. Это допускает, что многие другие думают иначе. До недавнего времени казалось естественным, или по крайней мере не таким уж ужасным, что многие профсоюзы (сантехники, электрики, плотники) имели требования кумовства. Вы не могли стать членом профсоюза, если ваш отец или дядя уже не были членами. Я помню, как сантехник сказал мне: «Мы не расисты; просто если начать с итальянцев, то и закончишь итальянцами». Почти никто не ожидает, что родители не будут оказывать предпочтение своим детям, хотя назначение вашего сына или дочери на высокую руководящую должность в вашей фирме будет встречено неодобрением.
Марк У. Моффетт формулирует это так:
«Обязательства перед ближайшими родственниками так же укоренены в физической работе мозга, как и обязательства перед обществом, причем общества и семьи затрагивают по существу разные аспекты жизни». [11]
Люди в моем культурном кругу, во всяком случае, были возмущены тем, что сделали родители в недавнем скандале с поступлением в колледжи. С другой стороны, я не слышал много плохого о родителях, которые платят за специальные удобства для школ, которые посещают их собственные дети, сопротивляясь повышению налогов на недвижимость, которое сделало бы все школы лучше.
Эти недавние моменты следует рассматривать как усложнения, а не контрпримеры к рассказу Хенрика. Мы не могли бы иметь коммерческое общество и большие безличные рынки без WEIRD-людей. Хотя процветание — конечная точка его истории, Хенрик странно не интересуется реально существующим процветанием, то есть финансово-капиталистической экономикой с, по крайней мере после «тридцати славных лет», высокой степенью подавления труда.
Уолтоны и Walmart дают хорошее представление о том, где мы сейчас. В последний раз, когда я проверял, члены семьи Уолтон, достаточно богатые, чтобы попасть в список Forbes 400, и некоторые, имеющие всего около миллиарда, не попавшие в него, обладают коллективно $195 миллиардами. В то же время примерно 1,4 миллиона работников Walmart не имеют профсоюзного представительства, и когда магазин в Квебеке проголосовал за объединение в профсоюз, компания немедленно закрыла его.
В моей философской юности я думал, что верховенство закона и справедливые люди сделают все правильно. Я также думал, что Демократическая партия представляет интересы рабочих. Ни то, ни другое не близко к истине. Часть этого иллюстрируется тем, что говорит Хенрик о банковском секторе. Вот один из его комментариев:
«Новые правила — "дерегулирование" — положили конец местным банковским монополиям, снизили неэффективность и, что наиболее важно для нашей истории, существенно увеличили доступность кредита» (стр. 340).
Это звучит как неолиберальная апология закона Ригла-Нила о межгосударственном банковском обслуживании и филиалах, подписанного Биллом Клинтоном в 1994 году. Ключевое слово в защите Хенриком этого дерегулирования — «местные». Что на самом деле позволил этот акт, так это захват местных рынков крупными национальными банками. Сейчас банков меньше, на многие тысячи, чем раньше. Возможно, они более эффективны, поскольку практическое отношение банков заменено транзакционным банкингом, а осторожное кредитование известным сторонам заменено гораздо более свободным кредитованием банками, готовыми, все чаще, упаковывать свои кредиты для продажи отдаленным третьим сторонам. Я бы поспорил, на самом деле довольно много, что почти ни один гражданин не слышал о Ригле-Ниле. Это управление скрытно.
Я думаю, Хенрик в основном невиновен во всем этом. Он считает, что акт создал больше кредитов, что новые кредиты финансировали создание большего числа предприятий и что было больше того, что он называет «одомашненной» межгрупповой конкуренцией (стр. 341). В конечном итоге, для Хенрика, с некоторым отставанием, там, где эта форма межгрупповой конкуренции увеличивалась, увеличивалось и «безличное доверие» (стр. 342).
Одним из архитекторов Ригла-Нила был Роберт Рубин, министр финансов Клинтона. До этого г-н Рубин более двадцати пяти лет проработал в Goldman Sachs, а после окончания срока государственной службы занял ряд важных постов в Citigroup, где в период, предшествовавший спаду 2008 года и федеральному спасению, получил около 126 миллионов долларов. Это ad hominem (как поймут те, кто проходил начальный курс логики), но это очень важно для оценки реальных бенефициаров сложных законодательных актов, чтобы понять, откуда исходит толчок к их принятию. Все это можно повторить и в отношении Закона Грэмма-Лича-Билли, известного также как Закон о модернизации финансовых услуг 1999 года, подписанный в том же году Биллом Клинтоном. Именно этот закон окончательно отменил закон Гласса-Стиголла (Закон о банковской деятельности 1933 года). Неужели Клинтон и Рубин - СТРАННЫЕ? Являются ли они людьми доброй воли? На оба эти вопроса ответ, скорее всего, положительный, что показывает, как мало значат эти характеристики. Был ли Билл Клинтон демократом? На этот вопрос ответ - очевидно, тоже да, и здесь мы тоже можем с меланхолией или ностальгией подумать о том, как мало это имеет значения.
Понять книгу важнее и, как правило, сложнее, чем критиковать ее. По этому стандарту я считаю свою собственную работу не совсем удовлетворительной. В академическом мире, в котором я жил очень долгое время, - мире англо-американской аналитической философии - сказать «Я вас не понимаю» всегда означало «То, что вы говорите, - чушь». Этой форме высокомерия следует противостоять. Но позвольте мне продолжить и указать на главное место, где мое собственное понимание оказывается недостаточным. Согласно Хенрику,
К вопросу о центральной роли культуры в природе человека следует подходить не путем противопоставления «эволюционных» или «биологических» объяснений тем, которые основаны на «обучении или „социализации“. Вместо этого исследователи включают культуру в расширенный эволюционный подход, задаваясь вопросом, как естественный отбор сформировал наш мозг примата, чтобы мы могли наиболее эффективно усваивать идеи, убеждения, ценности, мотивации и практики, необходимые нам для выживания и процветания в любой экологической или социальной среде, в которой мы окажемся». (p. 63)
Эволюционная или биологическая часть истории, та, что включает в себя «происхождение с модификацией», «борьбу за существование» и «естественный отбор», объясняет появление современного человека, конкретного животного организма, фактически нас самих, с тем набором физических и интеллектуальных способностей и возможностей, распределенных не совсем равномерно, которыми мы обладаем. Точная форма этих способностей - сложный вопрос, особенно вопрос о том, насколько они модульные.
Другая часть истории, история культуры во всех ее формах, не является биологической или эволюционной и не включает ни одного из механизмов, характерных для дарвиновской эволюции. Фраза, которая встречается в книге Хенрика чаще, чем какая-либо другая, - «культурная эволюция». Мне, по крайней мере, было бы полезно получить четкое определение. Опять же, определения в форме «под таким-то и таким-то я имею в виду такое-то и такое-то» - большое утешение для недоумевающего читателя. Если такое определение существует, то я его пропустил. Любопытно, что культурная эволюция всегда преподносится так, будто она наделена властью.
Вот несколько примеров использования этой фразы. Я привожу их в сокращенном виде:
культурная эволюция может порождать (69)
культурная эволюция может поддерживать (70)
культурная эволюция смешала и подобрала (71)
культурная эволюция создала моду (82)
продукты многовековой культурной эволюции (99)
культурная эволюция модернизировала (104)
разработанный культурной эволюцией (108)
будучи намного умнее нас, культурная эволюция догадалась (126)
культурная эволюция справилась (133)
культурная эволюция благоприятствовала (149)
культурная эволюция тонко сформировала (151).
В каждом случае, когда Хенрик приписывает культурной эволюции полномочия, происходит нечто, что можно описать в других терминах. «Культурная эволюция», похоже, работает как некое сокращение. Он может рассказать историю лучше, чем рассказывает. Позвольте мне привести более подробную цитату из одного из отрывков, упомянутых в моем списке:
Человеческий разум адаптируется в процессе онтогенеза и культурной эволюции к социальным мирам, с которыми он сталкивается. Из-за этого большинство из нас недооценивает степень, в которой психология и поведение окружающих нас людей являются продуктом многовековой культурной эволюции с умом, отточенным для ориентации в современном мире. (p. 99)
В 2021 году, в момент передачи власти Трампом и Байденом, когда многие члены обоих американских законодательных органов безразличны к эпистемическим нормам, устанавливающим стандарты того, что считается «хорошим доказательством» или «разумным аргументом» (с. 455), а 71 % самоидентифицированных республиканцев считают, что Дональда Трампа лишили президентства, у нас может возникнуть искушение усомниться, насколько хорошо эволюция оставила нам разум, отточенный для навигации в современном мире, пока мы не вспомним, что именно это люди, даже неприятные нам, делают с поразительным успехом. В демифологизированном виде «столетия культурной эволюции» означают, что мы получили многое, чему можно научиться, на чем можно учиться. Хотя, конечно, некоторые так и не учатся. Изрядно потрепанный школьный учебник физики, хранящийся в шкафу в полуразрушенной школьной комнате (Американское общество инженеров-строителей оценивает нашу инфраструктуру на C-), лучше как учебник физики, чем любая книга, которая могла быть написана 75 лет назад.
Эти довольно разрозненные размышления наводят на мысль, что для завершения своего рассказа Хенрику нужно больше истории, больше традиций и индивидуальных талантов, больше тревог, связанных с влиянием, больше пигмеев, стоящих на плечах гигантов. Его книга занимает всего 680 страниц. На самом деле она должна была быть гораздо длиннее.
Примечания
1 Joseph Henrich, The WEIRDest People in the World. How the West Became Psychologically Peculiar and Particularly Prosperous (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2020). Ссылки на эту книгу будут даваться в тексте в скобках.
2 Henrich, J., Heine, S. J., and Norenzayan, A. “The WEIRDest people in the world?” Behavioral and Brain Sciences 33(2-3) 2010, pp. 61-83.
3 Книги Альфреда Кинси «Сексуальное поведение человека мужского пола» (1948) и «Сексуальное поведение человека женского пола» (1953) были основаны на тщательном анализе данных интервью. В конце концов стало очевидно, что те, кто отказался говорить с Кинси и его командой о своей сексуальной жизни, скорее всего, имели сексуальную жизнь, совершенно отличную от той, которую вели респонденты.
4 Pierre Bourdieu, Outline of a Theory of Practice. Translated by Richard Nice (Cambridge: Cambridge University Press, 1977), p. 37.
5 L. Susan Stebbing, Philosophy and the Physicists (London: Methuen, 1937).
6 Mark W. Moffett, The Human Swarm. How Our Societies Arise, Thrive, and Fall (London: Head of Zeus, 2019).
7 Vaclav Smil, Growth. From Microorganisms to Megacities (Cambridge: The MIT Press, 2019)
8 Nico Voigtlaender and Hans-Joachim Voth, “Persecution Perpetuated. The Medieval Origins of Anti-semitic Violence in Nazi Germany” Working Paper 17113 (June 2011) The National Bureau of Economic Research.
9 Paul Seabright, The Company of Strangers. A Natural History of Economic Life. Revised Edition (Princeton: Princeton University Press, 2010), p. 13.
10 Ibid., p. 64.
11 Moffett, The Human Swarm, p. 212.