Трансформация гендерных ролей у австралийских аборигенов
(Тонкинсон Р. - Tonkinson, R. (2000). Gender role transformation among Australian Aborigines. In P. P. Schweitzer, M. Biesele, & R. K. Hitchcock (Eds.), Hunters and gatherers in the modern world: Conflict, resistance, and self-determination, pp. 343–360)
Отношения между мужчинами и женщинами и проблемы гендерного неравенства являются предметом давних дискуссий в антропологии, особенно в том, что касается обществ охотников-собирателей. В ранних отчетах австралийские аборигенки изображались бесправной собственностью, полностью находящейся под контролем мужчин-родственников. Эта крайняя позиция позже была скорректирована, когда стала очевидна сложность гендерных отношений, что сделало любые выводы о наличии четкого мужского доминирования маловероятными (ср. Hamilton 1981: 72). К началу 1980-х годов маятник оценок качнулся в противоположную крайность: появилось предположение, что женщины пользовались полным равенством и автономией в традиционных обществах аборигенов (Bell 1983; ср. Martin and Voorhies 1975). Однако с тех пор более пристальное внимание к тонкостям и сложностям властных отношений привело большинство австраловедов к мнению, что между полами существовала высокая степень взаимозависимости, но структурное неравенство складывалось в пользу зрелых мужчин (ср. Merlan 1988).
В этой главе я сначала рассматриваю некоторые общие вопросы, касающиеся изучения гендерных отношений, и кратко очерчиваю ситуацию в Австралии, реконструированную для доконтактной эпохи. Затем следует обзор выводов, касающихся изменений в гендерных отношениях после контакта с европейцами, который приводит к заключению, что статус женщин по сравнению со статусом мужчин, по-видимому, улучшился. Наконец, я опираюсь на данные из общины Западной пустыни, где я работал, чтобы показать, как и почему «автономия» женщин возросла со времени контакта с европейцами. Корни возросшей независимости женщин прослеживаются в условиях фронтира; хотя акцент делается на представлении молодых женщин о себе как о «свободных акторах», я отмечаю, что именно пожилые вдовы первыми обрели большую свободу от контроля со стороны мужчин. Этот пример из практики ясно показывает, что удовлетворительные объяснения растущей заметной роли австралийских аборигенок в современных социальных и политических процессах требуют учета как эндогенных, так и экзогенных влияний.
Трансформация гендерных ролей: некоторые общие вопросы
Во-первых, необходимо признать, что адекватное понимание социальных трансформаций зависит от знания «традиционной», доевропейской ситуации в качестве исходной точки (точки отсчета), относительно которой можно оценить характер и степень изменений. Во-вторых, хотя реконструкции «доколониального» общества неизбежно опираются на шаткую эмпирическую базу, недавность первых контактов во внутренних пустынях Австралии позволяет дать относительно подробное описание «традиционной» ситуации. В-третьих, необходимо учитывать региональные вариации; такие факторы, как наличие или отсутствие клановых структур, помогают, например, объяснить важные различия в структурировании социально-политических отношений, которые, в свою очередь, влияют на гендерные отношения (Tonkinson 1988b: 552-55).
Существуют также трудности в оценке сравнительного статуса путем применения таких по своей сути относительных концепций, как «независимость» и «автономия», которые часто привлекаются без какого-либо четкого определения социальных параметров, в контексте которых они, предположительно, функционируют. Аргументы в пользу «автономии» женщин, отделяющие экономическую деятельность от политических реалий, как правило, игнорируют или радикально преуменьшают силу родственных обязательств и ответственности (см. Bell 1983). Как отмечает Мерлан (Merlan, 1988: 30), «автономия» использовалась в австраловедческой литературе самыми разными способами: в некоторых случаях явно в отношении самосознания и представлений о самоуправлении, но также и категориально для характеристики структурной независимости женщин от мужчин. Именно в этом последнем смысле, и конкретно в отношении изменений статуса после контакта, я использую термин «автономия», хотя оба значения вполне обоснованно могут использоваться для противопоставления тотальности «традиционных» обществ аборигенов их последующей инкапсуляции.
Серьезной проблемой использования концепции «автономии» по отношению к любому из полов является то, что она отвлекает внимание от того, что было определяющей чертой социальной жизни аборигенов: высокого уровня взаимодополняемости и взаимозависимости мужчин и женщин. Кэтрин Берндт (Catherine Berndt, 1970) описывает формальное подчинение женщин мужчинам в религиозной сфере, но подчеркивает, что это подчинение не является универсальным. Берндт делает важный вывод о том, что система опиралась на согласие или одобрение женщин в той же мере, что и на более явный и формализованный контроль со стороны мужчин (1970: 45). Как отмечает Берндт (Berndt, 1979), бунт со стороны женщин или молодых мужчин был неведом, а Стэннер (Stanner, 1965) напоминает нам, что всепроникающая религиозная система успешно формировала доминирующее отношение согласия с условиями жизни, параметры которой, согласно пониманию аборигенов, были установлены на все времена в Эпоху Творения.
Неразрывность изучения гендерных отношений и отношений власти была четко обозначена Беглер (Begler, 1978: 374), которая отмечает: «Если мы хотим рассмотреть двойственную проблему равенства и эксплуатации в нашем анализе дифференциального распределения статуса среди социальных групп, мы должны обратиться к политическим аспектам групповых отношений. Однако термин "статус" является проблематичным, если исследователь не чувствителен к контексту и не рассматривает эту концепцию динамически». Как отмечает Мерлан (Merlan, 1991: 265), такие концептуализации уводят от рассмотрения вопросов взаимосвязи и властных отношений между мужчинами и женщинами. Гамильтон (Hamilton, 1981: 74) улавливает суть того, что требуется от исследователя в любом этнографическом контексте: задать вопрос: какой пол обладает большим влиянием, в каких контекстах и как поддерживается, воспроизводится, а иногда и преодолевается модель этих властных отношений?
Адекватный учет статуса женщин по отношению к мужчинам возможен только тогда, когда параметры сравнения охватывают общество в целом. Права, реализуемые взрослыми представителями одного пола, поэтому должны напрямую сравниваться с правами другого пола в широком спектре структур и контекстов. Подходящий холистический подход требует пристального внимания к взаимосвязанным отношениям между полами - структурированию и содержанию взаимодействия мужчин и женщин. Этот подход также требует сосредоточения внимания на ситуациях конфликта (ср. Begler 1978: 575-76), в которых права открыто заявляются, становятся явными и (особенно в бытовых конфликтах) часто оспариваются.
Решающим, хотя часто упускаемым из виду фактором, объясняющим, почему многие общества аборигенов якобы демонстрировали «эгалитарный этос», выступает мощное контролирующее и нивелирующее влияние родства на социальное поведение (Tonkinson 1988b: 550-51). Обсуждения эгалитаризма в обществах охотников-собирателей, как правило, либо полностью игнорируют родство как фактор, либо фокусируются на межличностном поведении между супругами в ущерб другим отношениям между мужчинами и женщинами. Австралия аборигенов была, пожалуй, уникальна по той степени, в которой родство пронизывало и упорядочивало социальные отношения большую часть времени. Жизнь протекала в небольших мобильных группах людей, которые были либо тесно связаны родством, либо, по крайней мере, очень хорошо знали друг друга, поэтому на этом социальном уровне необходимость или поводы для выражения иерархических различий были сведены к минимуму. Как внутри, так и между такими группами основанные на родстве поведенческие нормы предписывали каждому индивиду сбалансированный комплекс симметричных и асимметричных отношений с представителями обоих полов. Таким образом, уважение и почтение надлежало оказывать определенным лицам, а также каждому человеку со стороны других. Эта эгоцентрическая сеть отношений настолько всеобъемлюще пересекала гендерные границы, что «доминирование» одного пола над другим в повседневных межличностных отношениях становилось невозможным. Уместным здесь является ключевое противопоставление, проведенное Гамильтоном (Hamilton, 1981: 74), между способностью отдельных женщин оказывать влияние и обладать авторитетом и властью мужчин как группы, особенно в связи с религиозными вопросами, доминировать над женщинами как группой. Однако Гамильтон не указывает на ограничения, которые родство накладывает на способность индивидов осуществлять личную власть. Попытки оценить неравенство в статусе должны начинаться с позиционирования людей с точки зрения их родственных статусов, а затем исходить из того, что властные отношения нормативно ограничены силой родства.
Гендерные отношения в обществах аборигенов до контакта с европейцами
До недавнего времени статусу женщин-аборигенок уделялось очень мало прямого внимания, и большая часть ранней литературы демонстрирует наличие широко расходящихся точек зрения. Малиновский (Malinowski, [1913] 1963) в своем новаторском исследовании семьи у австралийских аборигенов осознавал противоречия в обследованных им свидетельствах (и преобразующее влияние европейских факторов), но был категоричен в выводе о том, что муж имел почти полную власть над своей женой (с. 84). Он пришел к выводу, что, несмотря на то, что женский труд был гораздо более жизненно важен для поддержания домашнего хозяйства, чем мужская работа (с. 283), в экономическом плане отношения представляли собой отношения господина к его рабу (с. 288).
Этот взгляд оставался по существу неоспоренным до тех пор, пока Филлис Каберри (Phyllis Kaberry, 1939) не представила первое исследование, сфокусированное на женщинах, направленное на утверждение важности женщин как значимых социальных акторов, не являющихся ни «профанными», ни лишенными личностной сложности. Тем не менее, Каберри не удалось опровергнуть точку зрения о мужском доминировании, главным образом потому, что, как отмечает Мерлан (1988: 22), ей не хватало теоретической перспективы, адекватной задаче исследования конституирования гендерных отношений. Вместе с тем, работа Каберри высветила неоднозначности, присущие гендерным отношениям, и заложила основы для более взвешенных подходов к этой сложной проблеме.
Гамильтон (Hamilton, 1981) обратила внимание на озадачивающее противоречие: существование высокого уровня женской «автономии» наряду с высоким уровнем неравенства полов, благоприятствующего мужчинам. Уайт (White, 1970) ранее предложил решение этой парадоксальной на первый взгляд ситуации, обозначив женщин-аборигенок как «младших партнеров», чья экономическая и социальная значимость неоспорима, но чей статус как группы является вторичным по отношению к мужчинам. В статье 1980 года Гамильтон подчеркнула разделение полов и автономию женщин в восточной части Западной пустыни, что побудило ее выдвинуть гипотезу о существовании «двойных социальных систем», хотя, как отмечает Мерлан (1988: 31), ее данные тем не менее свидетельствовали об определенной степени подчинения женщин. В последующих работах Гамильтон (Hamilton, 1981; 1986) делала больший акцент на гендерном неравенстве, но сохраняла важность «гомосоциальности» как мощной разделяющей силы, которая, однако, не исключала доминирования мужчин над женщинами в ситуациях конфликта.
Со времен Каберри большинство ученых, занимающихся темой гендерных отношений в обществе аборигенов, были женщинами. Работы Гудейл (Goodale, 1971; 1982), Мунн (Munn, 1973) и Каулишоу (Cowlishaw, 1979; 1982) указывают на структурное неравенство, благоприятствующее мужчинам, в то время как работы незначительного меньшинства (например, C. Berndt, 1970; 1981; Rose, 1992), по-видимому, делают акцент на взаимозависимости, а не на гендерном неравенстве. Белл (Bell, 1983) была практически единственным исследователем, отстаивавшим тезис о «раздельных, но равных» гендерных отношениях в традиционных контекстах. Она утверждает, что традиционно женщины были экономически независимыми и автономными ритуальными и политическими акторами, чьи обязанности были сопоставимы с обязанностями мужчин и имели схожую социальную значимость. Белл опиралась на модель Ликок (Leacock, 1978: 247-48), заметной сторонницы точки зрения, что эгалитаризм и женская автономия характеризовали «первозданные» общества охотников-собирателей. Однако этот аргумент несостоятелен в австралийском контексте. Даже среди таких групп, как тиви, для которых, как в целом характеризует Гудейл (Goodale, 1971; 1982), характерно «базовое равенство двух полов», она приходит к выводу, что мужчины тем не менее имеют больше возможностей для престижа и самовыражения, что делает гендерные отношения структурно неравными. Точно так же среди яралди на юго-востоке Австралии, где, возможно, существовала более высокая степень равенства между полами, чем где-либо еще на континенте (Berndt and Berndt, 1993), тем не менее, имелись четкие свидетельства неравенства (Tonkinson, 1993).
Дюссар (Dussart, 1988), Мерлан (Merlan, 1985; 1988) и Гамильтон (Hamilton, 1986) предлагают подробную критику работ Белл, и я комментировал их в другом месте (Tonkinson, 1990), поэтому я не буду здесь повторять эти аргументы. Однако суть того, почему утверждения Белл в конечном итоге неубедительны, содержится в предостережении Беглер (Begler, 1978: 374): «Ключевая проблема при рассмотрении относительных статусов полов... заключается не в том, что происходит, пока группы разделены, а в том, что происходит, когда группы собираются вместе». Принижая степень социальных изменений в постконтактной среде и избегая любого холистического взгляда на социальную систему, Белл вынуждена игнорировать неопровержимые свидетельства как структурного неравенства, так и, как правило, успешного доминирования мужских интересов над женскими всякий раз, когда они вступали в конфликт.
Чтобы подчеркнуть некоторые сложности, связанные с оценкой доколониальных гендерных отношений, а также важность как контекста, так и продолжительности в ситуациях, где проявляется неравенство, я предлагаю краткое изложение ситуации среди марту, общества Западной пустыни (ср. Tonkinson 1988a; 1988b; 1990; 1991). В повседневной жизни существовал сильный эгалитарный этос, который сосуществовал со статусными различиями, присущими системе родства, но не подрывался ими, и модифицировался в основном такими факторами, как возраст; например, дети были освобождены от этих правил. Как правило, только во времена конфликтов или при осуществлении деятельности, связанной с религиозной жизнью, актуализировались гендерные различия в правах, что нарушало статус-кво. В такие времена инициаторами действий выступали зрелые мужчины, и возникавшее неравенство складывалось в пользу мужчин по отношению к женщинам, а старших мужчин - по отношению к их еще не полностью инициированным младшим. Как только эти властные различия приводились в действие, они действовали на протяжении всего конфликта или религиозной деятельности, но затем снова погружались в тень, когда возобновлялась повседневная жизнь.
В браке женщины явно пользовались гораздо меньшими правами, чем их супруги, например, правом развестись со своими мужьями, практиковать полиандрию или присваивать мужскую сексуальность для поддержания или развития отношений с другими женщинами (то есть эквивалент практики «предоставления жены в пользование», осуществляемой мужчинами), всеми этими правами могли пользоваться только мужчины (ср. Merlan 1988: 28). Основные решения, касающиеся их будущего, принимались за них старшими родственниками, чаще всего мужчинами. Например, детские помолвки, связанные с основным ритуалом инициации, обрезанием, решались мужчинами посредством выбора ими лиц, проводящих обрезание, и мать младенца могла не иметь никакого отношения к этому делу (Tonkinson 1991: 95). Вдовство было временным статусом, и решение о том, за кого снова выйдет замуж вдова, часто, хотя и не всегда, принималось мужчинами-родственниками (ср. Dussart 1993).
Больший вклад женщин в рацион семьи не давал им большей власти, чем мужчинам; охота имела большее культурное значение и оценивалась выше. Зрелые мужчины контролировали доступ к производительным силам посредством тайных ритуалов, которые, по их утверждениям, гарантировали постоянную доступность пищевых ресурсов (ср. Berndt 1979: 125). Таким образом, религию аборигенов можно рассматривать как часть «экономики», которая отчуждала женщин от продуктов их труда (ср. Hamilton 1982: 90-92; Tonkinson 1991). Женщины были исключены из тайно-сакрального ядра основных ритуалов, и во время периодических больших собраний в районах, где существовали исключительно женские ритуалы, они должны были планировать такую деятельность в соответствии с требованиями тех, что организовывались мужчинами. В этих и многих других аспектах культуры гендерные различия в статусе неизменно благоприятствовали инициированным мужчинам.
Существовали контексты и обстоятельства, в которых женщины действовали раздельно (например, в случае исключительно женских ритуалов, деятельности, связанной с родами, определенных видов деятельности по добыванию средств к существованию и так далее), и «равноправно» в сферах взаимодействия мужчин и женщин (как, например, в симметричных родственных связях между лицами противоположного пола, связанными как бабушки/дедушки и внуки/внучки). Как и в других обществах аборигенов, непосредственная община из нескольких семей, составлявшая группу, не основывалась на какой-либо сегрегации полов. Большинство видов деятельности по добыванию пищи предполагало гендерное разделение труда, но поиск пищи занимал не более нескольких часов в день. Таким образом, большую часть времени семьи и группы представляли собой смешанные по полу коллективы, тон взаимодействия в которых в значительной степени диктовался соответствующими родственными связями. Время от времени инициированные мужчины обособлялись для обсуждения и планирования тайно-сакральных дел, но очаг был домом и местом множества непринужденных взаимодействий среди членов семьи и группы обоих полов. Даже в религиозной жизни огромное количество ритуальной деятельности вовлекало как мужчин, так и женщин - и, по сути, всех членов общества - в ситуации интенсивного социального взаимодействия, направленной на формирование как можно более широкого чувства принадлежности и общности. В целом социальная система не характеризовалась доминированием гендерной сегрегации, хотя права женщин не были равны правам мужчин.
Свидетельства в отношении трансформации гендерных ролей в Аборигенной Австралии после европейской колонизации являются как скудными, так и противоречивыми (ср. Merlan 1988: 63). Отталкиваясь в основном от выводов, сделанных на основе их реконструкций традиционной ситуации, некоторые авторы утверждали, что автономия женщин уменьшилась, а угнетение усилилось по сравнению с периодом до европейского заселения (например, Белл; Белл и Диттон); другие - о повышении статуса и власти женщин по отношению к мужчинам (например, Барвик, К. Берндт, Коллман, Гейл, Гримшоу и Тонкинсон); а третьи дают противоречивые оценки ситуации (например, Макграт). Все такие выводы могли бы, конечно, быть верными, поскольку они относятся к разным регионам и периодам времени, но многое зависит от того, как эти ученые рассматривают доколониальную ситуацию.
Ликок (Leacock, 1982) возлагает ответственность за угнетение женщин и их заточение в обесцениваемой «семейной» сфере на мощные экзогенные силы, позволяя мужскому доминированию утвердиться в более важной в политическом отношении публичной сфере. Что важно, Ликок сделала оговорку в случае с австралийскими аборигенами, предупредив, что это требует детального анализа. Белл (Bell, 1983: 231) приняла этот вызов, утверждая, что в постконтактную эпоху некогда независимые и автономные женщины пострадали в наибольшей степени как от «поселенческого образа жизни», который помешал им закрепить свою прежнюю власть, так и от ослабляющего влияния чуждых патриархальных институтов доминирующего общества. На фронтире пришлые мужчины рассматривали женщин-аборигенок лишь как домашнюю прислугу и сексуальные объекты, и именно мужчины-аборигены смогли извлечь реальную политическую выгоду из определенных аспектов общества фронтира. Лишившись своей земли, женщины-аборигенки перестали быть «равноправными партнерами по переговорам» и поэтому потеряли свои прежние позиции для торга.
Белл не конкретизирует, какие именно «аспекты общества фронтира» мужчины-аборигены могли использовать в своих политических интересах. Ее сценарий фронтира резко контрастирует с точкой зрения Р. и К. Берндтов (R. and C. Berndt, 1977: 511-12), которые пришли к выводу: Женщины-аборигенки рассматривались как идеальные посредники для налаживания связей между их мужчинами и поселенцами... мужчин часто держали на расстоянии, предоставляя им гораздо меньше свободы, обращаясь с ними менее фамильярно... У женщин-аборигенок в этой ситуации было больше возможностей, чем у их мужчин, для повышения своего статуса. Как отмечает Мерлан (1988: 29), Белл принимает как данность, что европейская колонизация привела к общему направлению изменений от независимости к зависимости, хотя трудно понять, как такой окончательный и единичный вывод мог возникнуть из сложных, а также локально специфических ситуаций социального взаимодействия европейцев и аборигенов. Поскольку фронтир существовал с 1788 года до 1960-х годов в Австралии, региональные и временные вариации имеют чрезвычайное значение.
В своем обсуждении половой политики на скотоводческом фронтире на Северной территории Макграт (McGrath, 1987: 76) предполагает, что европейские мужчины предоставили женщинам-аборигенкам возможность уйти от племенных ограничений и суровых условий. Белые мужчины, таким образом, предоставили женщинам новые возможности, которые позволили им избежать положенных наказаний или избежать брака с мужчиной, которого они боялись или не любили. (Это, несомненно, также имело место во многих христианских миссиях, где восприятие миссионерами женщин-аборигенок как порабощенных было частью причины, по которой они критиковали традиционные брачные обычаи и практики; ср. Scanlon 1986). Женщины, становившиеся фаворитками управляющих станций, учились манипулировать ситуацией в личных и семейных интересах, обретая экономическую защищенность и защиту как от преследований со стороны аборигенов, так и от европейцев. Однако Макграт отмечает, что для женщин новые возможности, предоставленные присутствием европейских мужчин на фронтире, могли принести как разочарования, так и преимущества, поскольку последние часто скрывали и/или отрекались от таких отношений в присутствии других европейцев. Как отмечает М. Тонкинсон(M. Tonkinson, 1987: 30), отношения между европейскими мужчинами и женщинами-аборигенками на фронтире были сложными и отмеченными лицемерием. Фронтир также имел жестокую, не допускающую переговоров сторону, как отмечает Рейнольдс (Reynolds, 1987: 73): «Существует множество свидетельств того, что [аборигенные] женщины подвергались насильственному похищению во всех частях Австралии с первых лет колонизации вплоть до 1930–1940-х годов».
В своем отчете о женщинах-аборигенках в миссиях и на правительственных станциях в Виктории девятнадцатого века Барвик (Barwick, 1970: 31, 36) описывает быструю и поразительную трансформацию статуса женщин-аборигенок в лучшую сторону по сравнению с «традиционной патриархальной социальной организацией», отводившей женщинам подчиненные роли в религиозной и политической жизни общины. Барвик предполагает, что официальное принуждение мужчин к поиску работы подорвало их социальные и экономические роли, в то время как авторитет женщин в домашнем хозяйстве укрепился. Женщины-аборигенки были жизненно важны для экономической деятельности поселений и получали лучшее обращение от женщин-миссионеров, чем их мужчины. Кроме того, женщины вскоре стали видными политическими акторами, чье лучшее образование и более глубокое знание устройства европейского общества, несомненно, стали факторами, способствовавшими уступчивости мужчин перед лицом этого заметного изменения статуса. Как отмечает Гейл (Gale, 1972: 163), «повышение статуса женщин-аборигенок относительно всей семейной группы было сопутствующим фактором утраты мужского авторитета и лидерства племенного типа».
Кэтрин Берндт (C. Berndt, 1970: 41) предполагает, что женщины, по-видимому, легче приспособились к новой жизни на миссиях, правительственных и скотоводческих станциях и, возможно, в целом с меньшим сожалением, главным образом из-за более широкого круга возможностей, представленных им, чем их мужчинам. Находясь внутри «белого» домашнего хозяйства и иногда вовлекаясь как в сексуальные, так и в домашние отношения, женщины неизбежно брали на себя роли посредников между европейцами и их мужчинами. Берндт (с. 43) приходит к выводу, что «в целом, внешний контакт укрепил и без того высокий домашний и экономический статус женщины и в то же время уменьшил степень ее формального подчинения мужчинам».
Гримшоу (Grimshaw, 1981: 90, 92), отмечая трудности, с которыми сталкивались женщины-аборигенки, предполагает, что европейская колонизация была для них менее травматичной, чем для их мужчин, потому что у них было меньше автономии, от которой можно было бы отказаться, и большая преемственность в их семейных ролях. Работа в домашнем хозяйстве предлагала нишу для освоения навыков, востребованных в колониальном контексте; например, женщины чаще приобретали грамотность, чем мужчины. Кроме того, мобильность мужчин увеличивала ответственность женщин и повышала их роль как хранительниц очага и кормилиц.
Белл и Диттон (Bell and Ditton, 1980: 8), сообщая о трехмесячном опросе мнений женщин-аборигенок об их меняющейся роли в шести общинах Центральной Австралии, приходят к выводу: «Мужским политическим, экономическим и ритуальным ролям был придан определенный статус в рамках нового социального порядка, но важность женской роли отрицалась из-за негативного восприятия женщин и ограниченности их возможностей в этом новом порядке». Как и Грмшоу, они отмечают, что и мужчины, и женщины понесли потери, но не в равной мере. Они утверждают, что сохранению прежней автономии и независимости женщин препятствует их исключение из новых политических структур. Несомненно, правительственные агенты предполагали бы, что мужчины-аборигены политически доминируют, и поэтому назначали такие роли, как «управляющий лагерем», а позже и советник, исключительно им. Однако данные Белл и Диттон также подтверждают рост социальной и политической активности и маневренности женщин по отношению к мужчинам. Женщины-аборигенки творчески и эффективно использовали репрезентации своей «традиционной» культуры для повышения своей социальной заметности и власти в современных контекстах. Например, в связи конкретно с претензией на землю на Северной территории, Лилли (Lilley, 1989: 94-95) убедительно утверждает, что женщины артикулировали свои трансформированные роли не как сексуальные объекты, поддерживающие мужской престиж, а как воспроизводительниц детей и общества, активно манипулируя «традицией» для создания образа фиктивного автохтонного политического устройства, в котором мужчины и женщины обладают взаимодополняющими правами и обязанностями.
Коллман (Collmann, 1988) затрагивает тему зависимости от социального обеспечения - главной трансформирующей силы в обществах аборигенов, - а также влияния расширения услуг, ориентированных на аборигенов. В более ранней статье (Collmann, 1979: 381, 389, 395) он сосредоточился на трансформациях в домашней группе среди аборигенов, живущих на окраинах Элис Спрингс, в частности на эффектах проникновения государства в семью через системы распределения пайков и программы стабилизации семьи. Эта потеря автономии по-разному затрагивала полы; например, на мужчин оказывалось давление с целью поиска работы, и им отказывали в пайках, если они были безработными - тест, который не применялся к женщинам. Коллман утверждает, что с поощрения со стороны правительственных властей возникли матрифокальные семьи, и ответственность женщин за своих детей дала им доступ к пенсиям и другой социальной поддержке. Коллман приходит к выводу, что женщины занимают структурную позицию, позволяющую им формировать более удовлетворительную идентичность и условия жизни на окраинах, чем мужчины, поскольку лишь немногие мужчины способны напрямую превратить контроль над своими домашними группами в средство поддержки. В этих обстоятельствах мужчинам нужна поддержка женщин, если они хотят выжить в ситуации жизни на окраине города.
Одной из главных разрушительных сил среди аборигенов Австралии является злоупотребление алкоголем и связанные с ним социальные травмы, одним из наиболее очевидных проявлений которого является насилие. Хотя в большинстве общин пьющие составляют меньшинство, и, как правило, мужчин, употребляющих алкоголь, больше, чем женщин, злоупотребление алкоголем и насилие часто происходят как внутри гендерных категорий, так и между ними (Brady, 1991). В абсолютных числах в результате такого насилия умирает больше мужчин, чем женщин, но в межгендерных конфликтах женщины, как правило, оказываются в проигрыше, во многом как в «традиционных» ситуациях. Этот аспект гендерных отношений нельзя игнорировать при любой оценке социальных трансформаций.
Из обсуждённых выше свидетельств выводы о повышении статуса женщин в постконтактный период указывают на вынужденное отдаление мужчин от семей, обусловленное европейскими ценностями в отношении труда и гендерных ролей. Женщины, напротив, с большей вероятностью извлекали выгоду из своей измененной домашней ситуации на фронтире и из правительственной политики, облегчающей их усиленный контроль над ресурсами и семейными делами. Поскольку мои собственные полевые исследования дают дальнейшее подтверждение этих закономерностей в контекстах фронтира и поселений, я теперь представляю краткое тематическое исследование (более подробный отчет см. в Tonkinson 1990).
Фронтир вдоль западного края Западной пустыни в начале XX века был в значительной степени мирным и представлял собой почти исключительно мужскую сферу (со стороны европейцев). Несколько неаборигенных холостяков, которые брали в аренду пастбища на окраинах пустыни, почти полностью полагались на труд аборигенов, который они нанимали и обучали, используя в качестве мощных стимулов чай, табак, сахар, муку и другие пайки. Скотоводы поддерживали строгие пространственные границы: мужчины-аборигены работали «снаружи», но некоторые из их жен и дочерей, обычно молодые женщины, нанимались для работы в доме, который был закрыт для их мужчин. Как домашние работницы и, очень часто, сексуальные партнерши, такие женщины имели свободный доступ к этой сфере и могли использовать дом как безопасное убежище в случае домашнего конфликта в лагере. На скотоводческих фермах к северо-востоку от Джигалонга, поселения, в котором я работал, некоторые фактические отношения между женщинами-аборигенками и европейскими мужчинами были долгосрочными. Трансформация традиционной диалектики «муж-жена» в новую триаду «муж-жена-европейский мужчина» стала важным фактором изменения статуса женщин. Хотя больше мужчин, чем женщин, выучили немного английского в ходе своей работы, женщины, которые часто бывали в усадьбе, как правило, достигали гораздо большего мастерства в английском языке, потому что они проводили больше времени в неформальном общении со скотоводом, чем мужчины. Эти женщины часто становились ключевыми посредниками в отношениях между домом и лагерем.
Женщины как домработницы и поставщицы пайков снабжали своих мужчин ценными знаниями, а также весьма желанными продуктами питания и табаком (а иногда и алкоголем). Мужчины, позволявшие себе фамильярность с боссом, рисковали получить выговор за «наглость» или «зазнайство», если переходили черту (ср. Berndt and Berndt 1977: 510-11). Поэтому они, как и другие мужчины, не нанятые боссом напрямую, чаще полагались на своих женщин-посредников, поскольку их лучшее знание английского и более близкие, менее иерархичные отношения с хозяином сулили больший успех.
Женщины-аборигенки, рассказывая о своем опыте жизни на станциях в «ранние дни», чаще всего формулировали свои отношения со скотоводами в терминах сострадания и заботы (обе основные культурные ценности): скорбь об изоляции мужчин от семьи и родни и сострадание к их незнанию земли. Доминирующей ситуацией на станциях было приспособление и взаимная выгода: скотоводство было неустойчивым без труда аборигенов, и как только аборигены стали оседлыми, их растущие потребности в определенных товарах все прочнее привязывали их к экономике фронтира. Из моих наблюдений в середине 1960-х годов я пришел к выводу, что в результате своей работы в сфере домашнего хозяйства большинство женщин повысили свою значимость для обоих мужчин в рамках фронтирной триады, тем самым заложив основу для повышения их активности в собственном обществе.
Деятельность фундаменталистских христианских миссионеров в Джигалонге (1946–1969 гг.) не привела к массовым обращениям, но оказала значительное влияние на социальную жизнь, так как миссия выполняла функции правительственного агентства, например, контролируя распределение пайков (Tonkinson 1974). Миссионеры типично воспринимали своих подопечных-аборигенов следующим образом: все, кроме старейшин-мужчин, были черствыми, жестокими, сексуально развращенными и неисправимыми, тогда как женщины-аборигенки считались угнетенными жертвами, трудно поддающимися христианизации. Исходя из этого, миссионеры предполагали, что женщины будут менее привержены традиционной культуре, чем мужчины, и, следовательно, более восприимчивы к христианскому учению. Из-за этих стереотипов женщины-аборигенки, как правило, справлялись лучше, чем их мужчины, в своих отношениях с миссионерами.
Как и на скотоводческих фермах, отношения между мужчинами-аборигенами и мужчинами-миссионерами в рабочих ситуациях были, как правило, иерархичными и формальными по тону. Существовал также дополнительный аспект взаимного недоверия, основанный на осознании глубоко противоположных интересов в вопросах религии и контроля. В отношениях между женщинами-миссионерами и их «домработницами», в частности, присутствовала определенная степень интимности и обмена информацией, что напоминало отношения между европейскими мужчинами и женщинами-аборигенками на скотоводческих станциях. Если это наблюдение верно, то оно указывает на то, что как на станциях, так и в миссиях женщины-аборигенки имели больший доступ к важной новой информации, больший контроль над ней и больший потенциал для выступления в роли посредников между двумя группами.
Наибольший контраст с фронтиром заключался во взаимодействии между европейскими мужчинами и женщинами-аборигенками, которое теперь приобрело сдержанный, патерналистский характер. Миссионеры сосредоточили свои евангелизационные усилия в значительной степени на детях школьного возраста и девочках-подростках в попытке привлечь их к христианству и отвлечь от того, что миссионеры считали порочной и похотливой жизнью в лагере, а также от гегемонии старейшин. Поддерживая девочек-подростков и активно пытаясь настроить их против старейшин, миссионеры способствовали возникновению или углублению раскола, который неизбежно углубился бы под воздействием вестернизации.
Одним из интересных событий стало то, что произошло со старшими женщинами-аборигенками, которые овдовели на миссии. Поскольку все они получали еженедельные пайки, они больше не зависели от собирательства младших жен или от охотничьего мастерства своих мужей. Некоторые из них создали постоянные лагеря вдов, игнорируя частую критику, предложения и попытки мужчин обеспечить их повторный брак в соответствии с традицией. Это стало ранним и важным проявлением всё более успешного самоутверждения женщин в условиях поселения.
Здесь возможно лишь краткое упоминание некоторых из наиболее заметных изменений в статусе женщин в сторону большей независимости, которые произошли в Джигалонге. Например, полигиния, хотя и не была повсеместной, продолжала цениться мужчинами как неотъемлемая часть «Старого Закона», равно как и связанные с ней институты детских помолвок и браков по договорённости (организуемых мужчинами, обычно после консультаций с жёнами). Тем не менее, число успешно заключаемых браков по этим трем моделям неуклонно снижалось. Желание жениться на девушках и молодых женщинах ничуть не потеряло своей привлекательности для большинства мужчин. Заметное снижение полигинии в последние два десятилетия можно в значительной степени объяснить настойчивостью многих жён, противодействующих появлению младшей жены в семье, а также нежеланием многих молодых невест соглашаться на брак с гораздо более старшим мужчиной. В таких случаях конфликта попытки старших мужчин и женщин оказать общественное давление на возражающих жён становились всё более безуспешными. Некоторые мужчины среднего возраста с сильным характером и решимостью добивались своего и, таким образом, поддерживали практику полигинии в Джигалонге. Тем не менее, большинство мужчин, особенно старшие, не смогли реализовать или сохранить полигинные браки перед лицом женского сопротивления. Таким образом, все чаще девушки, обрученные в младенчестве или обещанные в браке в детстве, в конечном итоге не выходили замуж за своего назначенного партнера.
Важным элементом возросшей независимости женщин стала выплата пенсий и других социальных пособий непосредственно отдельным лицам. Получение пособий по социальному обеспечению способствовало появлению ранее неизвестной в традиционном обществе категории незамужних матерей и молодых женщин, позиционирующих себя как «свободные агенты». Такой регулярный доход обеспечивает их финансовую независимость; он также исключает возможность эффективного использования родственниками обязательств взаимности для давления на этих женщин, отказывающихся подчиняться диктату традиции. В дополнение к циркуляции доступных наличных денег через сеть родства, азартные игры в карты предоставляют еще одно очень важное место для перераспределения, вовлекая женщин как в качестве дающих, так и в качестве получающих. Таким образом, невозможно постулировать однолинейную причинно-следственную связь между политикой выплат социального обеспечения незамужним матерям и возникновением успешно утвержденного статуса «свободного агента» среди женщин в этой категории.
Сильное желание старших мужчин (и женщин) состояло в том, чтобы выдать замуж сексуально активных и непокорных молодых женщин, чтобы они находились под контролем и ответственностью своих старших супругов, которые их «успокоят». Понятие о молодых женщинах, которые «бегают вокруг и создают проблемы», является анафемой для старшего поколения; они рассматривают такое поведение как серьезную социальную проблему и как явный признак распада старого социального порядка, в котором женщины были дочерьми, затем женами, затем матерями, всегда находясь под авторитетом определенных старших родственников мужского и женского пола.
В последнее время возник второй и также беспрецедентный этап женского утверждения независимости. Это отказ молодых женщин выходить замуж за любых мужчин, независимо от разницы в возрасте, что превращает временный статус «незамужней матери» в более постоянный. Их частое использование термина «свободный агент» предполагает, что эти молодые женщины считают себя обладающими значительной независимостью в действиях. Однако их намерение состоит не в том, чтобы изолировать себя от мужчин; скорее, они стремятся дистанцироваться от прямого авторитета конкретных мужчин, как мужей. Их бунт направлен не против общества в целом, что, возможно, помогает объяснить, почему они были успешны в своем противодействии одной его части. Другая причина заключается в том, что старшие мужчины и женщины продолжают рассматривать статус незамужней матери как преходящий. Они выражают убежденность, что эти молодые женщины рано или поздно «успокоятся» в стабильном браке, и, по сути, большинство таких женщин действительно в конечном итоге выходят замуж.
Возможности для политической деятельности женщин также беспрецедентно расширились. В 1973 году, когда первый общинный совет был сформирован по настоянию правительственных чиновников, впоследствии из числа исключительно мужских кандидатов были избраны восемь мужчин. К 1976 году четыре из двадцати советников были женщинами, а позже Джигалонг стал первым сообществом аборигенов в Западной Австралии, избравшим женщину своим председателем совета. Инициативы, касающиеся женских вопросов, все чаще внедрялись через агентов доминирующего общества, отчасти в ответ на восприятие того, что женщины были в невыгодном положении в доступе к определенным удобствам. Предоставление отдельных транспортных средств, участие членов сообщества в различных региональных программах обучения и представительство в региональных, государственных и национальных женских организациях помогли исправить некоторые неравенства, выявленные в 1970-х годах после создания многих инкорпорированных общин аборигенов. Также очень важны исключительно женские большие собрания, проводимые периодически в разных местах по всей пустыне. Женщины преодолевают большие расстояния, чтобы присутствовать и выполнять ритуалы, а также обсуждать вопросы, представляющие общий интерес, такие как земельные претензии и проблемы, связанные с алкоголем. Независимо от их окончательного источника, эти инициативы, несомненно, повысили политическое сознание женщин Марту и увеличили их осведомленность о проблемах, разделяемых с женщинами-аборигенками внутри и за пределами пустыни.
В Джигалонге женщины остаются в меньшинстве в совете, но не воспринимают себя и не действуют как единый электоральный блок. Реагируя на насущные проблемы, затрагивающие всё сообщество, женщины и мужчины, как правило, не демонстрировали противоположных интересов. Возможно, это связано с тем, что члены сообщества считают себя затронутыми в равной степени, хотя это также может отражать нежелание женщин открыто противопоставлять свои взгляды мужским. В 1980 году Белл и Диттон (Bell, Ditton, 1980) предположили, что женщины-аборигенки Центральной Австралии не были представлены в политических структурах поселений, поскольку у них не было форума для публичного выражения своих взглядов. Однако в Джигалонге эту функцию всегда выполняло «лагерное собрание» как для мужчин, так и для женщин. Оно остается крайне важным для обсуждения, дебатов и выработки решений по основным проблемам, а также для принятия важных решений всем сообществом. На этом форуме женщины всегда присутствуют и играют активную, но зачастую незаметную роль в этом процессе.
На этих публичных собраниях многие вопросы, поднятые в совете, включаются в повестку дня всего сообщества. Таким образом, хотя некоторые женщины-советницы могут испытывать нежелание брать слово в более чуждой структуре заседания совета, они и другие присутствующие женщины доводят свои мнения до сведения всех на собраниях лагеря, особенно когда обсуждаемая тема вызывает их озабоченность.
Чтобы понять динамику статуса женщин в Джигалонге, необходимо учитывать ряд исторических обстоятельств и изменений, проистекающих из контактов с европейцами на фронтире и окончательного отказа от кочевничества, равно как и быстрое усиление в последние десятилетия мощного и навязчивого влияния доминирующего общества. Правительственная политика, благоприятствующая индивидуализации выплат социального обеспечения, и ряд других изменений объединились, чтобы увеличить степень независимости, которую стремятся и добиваются женщины в Джигалонге. Их статус эволюционировал от структурного неравенства, характерного для традиционного общества, к большей равноправности с точки зрения способности женщин к независимым действиям и успешному (хотя и не бесспорному) утверждению этой автономии. Использование английского термина «свободный агент» многими молодыми женщинами точно передает основное самовосприятие, которое можно независимо проверить через наблюдение за взаимодействием мужчин и женщин в Джигалонге. Когда женщины среднего и старшего возраста противопоставляют свое «традиционное» прошлое настоящему в поселении, их ностальгия по пустыне, ее пищевым ресурсам и спокойствию очевидна. Однако в других отношениях многие, похоже, отдают предпочтение жизни в поселении, и я предполагаю, что одной из причин этого может быть то, что женщины теперь находятся под менее жестким контролем мужчин. То, что этот выигрыш, по-видимому, произошел за счет «традиционных» ценностей и структур «закона», в том смысле, что это предполагает ослабление контроля, который зрелые мужчины как категория могут осуществлять над женщинами как категорией, также не может быть приписано какому-либо одному фактору. Однако женщины марту не считают себя находящимися в состоянии бунта против «закона», который был завещан всем австралийским аборигенам из Эпохи Творения (Времени Сновидений). Они продолжают сильно придерживаться его как основного источника идентичности и безопасности, но, признавая, что многие уступки уже были сделаны в результате европейских воздействий, они не выражают особого желания придерживаться аспектов гендерных отношений, которые они стали считать чрезмерно ограничительными.
Barwick, D. 1970. "And the Lubras Axe Ladies Now." In Women's Role in Aboriginal Society. Fay Gale, ed. 31-38. Canberra, Australia: Australian Institute of Aboriginal Studies.
Begler, E. B. 1978. "Sex, Status and Authority in Egalitarian Society." American Anthropologist 80: 571-88.
Bell, D. 1983. Daughters of the Dreaming. Sydney: McPhee Gribble/George Allen and Unwin.
Bell, D., and P. Ditton. 1980. Law: The Old and the New: Aboriginal Women in Central Australia Speak Out. Report Prepared for the Central Australian Aboriginal Legal Aid Service.
Berndt, J. 1979. "Ideology and Domination: Toward a Reconstruction of Australian Aboriginal Social Formation." Oceania 50: 118-32.
Berndt, C. H. 1970. "Digging Sticks and Spears, or the Two-Sex Model." In Women's Role in Aboriginal Society. Fay Gale, ed. 39-48. Canberra, Australia: Australian Institute of Aboriginal Studies.
__. 1981. "Interpretation and 'Facts' in Aboriginal Australia." In Woman the Gatherer. Frances Dahlberg, ed. 153-203. New Haven, Conn.: Yale University Press.
Berndt, R. M., and C. H. Berndt. 1977. The World of the First Australians. Sydney: Ure Smith.
__. 1993. The Yaraldi: A World That Was. Melbourne: Melbourne University Press.
Brady, M. 1991. "Drug and Alcohol Use among Aboriginal People." In The Health of Aboriginal Australians. J. Reid and P. Trompf, eds. Sydney: Harcourt Brace Jovanovich.
Collmann, J. 1979. "Women, Children and the Significance of the Domestic Group to Urban Aborigines in Central Australia." Ethnology 18: 379-95.
__. 1988. Fringe Dwellers and Welfare: The Aboriginal Response to Bureaucracy. St. Lucia, Australia: University of Queensland Press.
Cowlishaw, G. 1979. "Women's Realm: A Study of Socialization, Sexuality and Reproduction among Australian Aboriginal People." Ph.D. diss. University of Sydney.
__. 1982. "Socialisation and Subordination among Australian Aboriginal People." Man 17: 492-507.
Dussart, F. 1988. "Warlpiri Women's Yawulyu Ceremonies." Ph.D. diss. Australian National University.
__. 1993. "The Politics of Female Identity: Warlpiri Widows at Yuendumu." Ethnology 31: 337-50.
Gale, F. 1972. Urban Aborigines. Canberra, Australia: Australian University Press.
Goodale, J. C. 1971. Tiwi Wives: A Study of the Women of Melville Island, North Australia. Seattle, Wash.: University of Washington Press.
__. 1982. "Production and Reproduction of Key Resources among the Tiwi of North Australia." In Resource Managers: North American and Australian Hunter-Gatherers. N. M. Williams and E. S. Hunn, eds. 197-210. Boulder, Colo.: Westview Press.
Grimshaw, P. 1981. "Aboriginal Women: A Study of Culture Contact." In Australian Women: Feminist Perspectives. N. Grieve and P. Grimshaw, eds. 86-94. Melbourne, Australia: Oxford University Press.
Hamilton, A. 1980. "Dual Social Systems: Technology, Labour and Women's Secret Rites in the Eastern Western Desert." Oceania 51: 4-19.
__. 1981. "A Complex Strategical Situation: Gender and Power in Aboriginal Australia." In Australian Women: Feminist Perspectives. N. Grieve and P. Grimshaw, eds. 69-85. Melbourne, Australia: Oxford University Press.
__. 1982. "Descended from Father, Belonging to Country: Rights to Land in the Australian Western Desert." In Politics and History in Band Societies. E. Leacock and R. Lee, eds. 85-108. Cambridge: Cambridge University Press.
__. 1986. "Daughters of the Imaginary." Canberra Anthropology 9(2): 1-25.
Kaberry, P. 1939. Aboriginal Woman, Sacred and Profane. London: Routledge.
Leacock, E. 1978. "Women's Status in Egalitarian Society: Implications for Social Evolution." Current Anthropology 19: 247-75.
__. 1982. "Relations of Production in Band Societies." In Politics and Ritual Band Societies. E. Leacock and R. Lee, eds. 159-70. Cambridge: Cambridge University Press.
Lilley, R. 1989. "Gungarakayn Women Speak: Reproduction and the Transformation of Tradition." Oceania 60(2): 81-98.
McGrath, A. 1987. Born in the Cattle. Sydney: Allen and Unwin.
Malinowski, B. [1913] 1963. The Family among the Australian Aborigines. New York: Schocken.
Martin, M. K., and B. Voorhies. 1975. Female of the Species. New York: Columbia University Press.
Merlan, F. 1985. "Review of D. Bell, Daughters of the Dreaming 1983." Oceania 55(3): 225-29.
__. 1988. "Gender in Aboriginal Social Life: A Review." In Social Anthropology and Australian Aboriginal Studies: A Contemporary Overview. R. M. Berndt and R. Tonkinson, eds. 17-76. Canberra, Australia: Australian Institute of Aboriginal Studies.
__. 1991. "Women, Productive Roles and Monetisation of the 'Service Mode' in Aboriginal Australia: Perspectives from Katherine, Northern Territory." The Australian Journal of Anthropology (Formerly Mankind) 2(3): 259-92.
Munn, N. 1973. Walbiri Iconography. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.
Reynolds, H. 1987. Frontier. Sydney: Allen and Unwin.
Rose, D. 1992. Dingo Makes Us Human: Life and Land in an Australian Aboriginal Culture. Cambridge: Cambridge University Press.
Scanlon, T. 1986. "'Pure and Clean and True to Christ': Black Women and White Missionaries in the North." Hecate 12(1/2): 83-104.
Stanner, W. E. H. 1965. "Religion, Totemism and Symbolism." In Aboriginal Man in Australia. R. M. and C. H. Berndt, eds. 207-37. Sydney: Angus and Robertson.
Tonkinson, M. 1987. "Sisterhood or Aboriginal Servitude? Black Women and White Women on the Australian Frontier." Aboriginal History 12(1): 27-39.
Tonkinson, R. 1974. The Jigalong Mob: Victors of the Desert Crusade. Menlo Park, Cal.: Benjamin/Cummings.
__. 1988a. "'Ideology and Domination' in Aboriginal Australia: A Western Desert Test Case." In Hunters and Gatherers (Vol I): Property, Power and Ideology. T. Ingold, D. Riches, and J. Woodburn, eds. 170-84. Oxford: Berg.
__. 1988b. "Egalitarianism and Inequality in a Western Desert Culture." Anthropological Forum 5: 545-58.
__. 1990. "The Changing Status of Aboriginal Women: 'Free Agents' at Jigalong." In Going it Alone? Prospects for Aboriginal Autonomy: Essays in Honour of Ronald and Catherine Berndt. R. Tonkinson and M. C. Howard, eds. 125-47. Canberra, Australia: Aboriginal Studies Press.
__. 1991. The Марту Aborigines: Living the Dream in Australia's Desert. Fort Worth, Tex.: Holt, Rinehart, and Winston.
__. 1993. "Foreword." In The Yaraldi: A World That Was. R. M. and C. H. Berndt, eds. Melbourne: Melbourne University Press.
White, I. M. 1970. "Aboriginal Women's Status: A Paradox Resolved." In Women's Role in Aboriginal Society. F. Gale, ed. 21-29. Canberra, Australia: Australian Institute of Aboriginal Studies.