Часть #. Хроники голосов
Из Архива Историографии Мордирафа, ТОМ 354, Глава 27 «Странники и забвение в 3540-х годах от начала Счисления», секция «Записи и воспоминания».
Страница 602, господин Трогвель: «Фу ты… Явился как-то раз ко мне такой молодчик, иль как таких называть. Чутьё у нас в нашем… нашем… городке нашем, стало быть. На подозрительный этот народец, чужаки. Ах, да и знать бы кому! Сколько того народца… Али их двое, трое на свет весь. В том и подозрение, в том и страх, что к нам, в наш… в городок наш, стало быть, занесло такого вот.
Увидел я его, как он к лавке овощной шагал моей – камнем сердце как-то сразу поросло. Вроде и лицо как лицо, мужик себе средних лет, седины не знавал пока. Щетина тёмная, волосы вольно на голове лежат.
Бледен, однако, до странности. Ведь странник он был, в Пустоши-то этой своей, фу ты… В зловещих, неживых землях! Я о том бишь, что солнце наше тожё блёкло, но ведь бродит он много под лицем его. А кожа бела и бела.
Но главнее-то взгляд был. Не пришло мне тогда толковой мысли в голову, как понять глаза его. Страха он навёл на меня немалого, фу ты… Подошёл, так мне в уголок тёмный запрятаться и потянуло. Не ведаю, не ведаю, отчего! Фу ты… Так а глаза-то. Пучины то были. Не злобы, как мне страшно было, а тайны какой-то. Знавал он нечто, что ни мне, ни кому другому неведомо было. Он улыбался, но очи, даже у его, не обманывают. Печаль там была, и тоска, и потеря, и…
Дал я ему пищу, какую просил. Ничего эдакого, на том и благодарность. Вдруг похвалить решил мою лавку! Дескать, всё-то нашлось, чего искал. А я потерялся, фу ты… Похвала, изволите видеть, от такого типа. Я и был весь стянут, ни мускулом не дрожал, а тут совсем закаменел. А внутри, фу ты… Внутри потеплело, стало быть! Не упомню, кто бы мне и раз такую похвалу дарил, это из земляков-то!
Потому мне далее и стыдобно стало, фу ты! Но я знай себе стоял, вода во рту, и всё. Монеты у странника из рук даже не взял. Это какой хозяин из меня, фу ты! Тридцать пять годов кряду хозяйствую, каждому руку жму, монеты с ладони на ладонь всегда. А тут… Даже бы, может, и прощенья просил бы у странника, хоть бы и угрюмо.
На моих глазах и пропал он вдалеке. Забрали его долины тишайшие, пустые, как стол бедняка.
А потом, чрез год, быть может, редкий гость вдруг стал по углам нашёптывать о дикостях жутких. Тьма будто какая снаружи подползала к нашему… городку нашему, стало быть. Да не к одному нашему, вот это страхи настоящие, фу ты!
Кто видал из наших странника, как вон я сторговал ему съестного – стали злословить о нём. Это он-де навлёк, это по его следам явятся к нам страхолюдины, зверьё невиданное, это за ним поветрие идёт гнилостное.
А не верил я, сомнения ворочались в сердце. Не ведаю уж, почему именно. Только и могу припомнить улыбку, странника-то. Что глаза были не тьмою полны, а иным…
Фу ты, обидно даже, и жаль. Однако боле не видел его, ээ, Со… Сол… городок наш.»
Страница 709, Ритан: «Я видывал одного такого – в детстве это случилось. Помногу мы тогда бегали с мальчишками туда-сюда, да и деревушку обойти вдоль и поперёк – не велик подвиг. Потому мгновенно мы заприметили тёмную фигуру, что приближалась к Шинавиру с Запада. Шёл он как-то пригнувшись. Одеяния выдавали в нём всю его суть: тут и там рваные, со следами грязи, ношеные долгие годы без штопанья. Странник, ищущий, не от сего мира, человек без человека, так вот, что ли. И нёс он ещё на спине огромный двуручный меч. А ведь в деревушке нашей даже отчаянный не держал у себя в тайниках и кинжала призатупленного.
Стали мы за ним следить, по пятам следовали, сочинили уж себе всего, легенд великих, тёмных и светлых. Только Странник-то и не думал знаков подавать, будто он здесь за чем-то тайным или врагов имеет великих. До поры до времени.
Перешёл он речку нашу, Шеа, дошаркал – а иначе не скажешь, усталость, видно, брала тяжёлая – до непримечательной нашей гостиницы. Была тогда у нас такая, да… Косилась уже, серела, два этажа всего у ней было. Там и укрылся бродильщик тот, и окна, известное дело, заставил.
Нам бы и заскучать, казалось. Ан нет: едва ли нам что-то доводилось слышать о таких вот мрачных странниках с орудием могучим. Это наоборот: в Шинавире день ото дня заняться нам было нечем. Ходили мы в школу, да там у учителей мысли на нас закончились. Что помнили, что знали – то нам нарассказали, а мы чуть не спали. И вот является к нам таков человек – мы и голову потеряли! Потому сторожили его под окнами гостиницы, не мыслили даже, мало ли, он там на дни долгие безвылазно осядет. А нас обыщутся.
Благо, вечером он уже и появился. Прямее идти стал, отдохнул, значит. Двинулся к бару нашему, что не здание, а коробка одна, но уютная зато. Мы, конечно, следом. Посмеяться теперь можно: слежка наша для странника тайной не была, это мы из себя вообразили тени бесшумные. А уж как зашёл бродильщик к бар – пиши пропало. Почти кричать друг на друга стали, спорить, как же это так, что надо ему тут у нас. Чего не знаем мы о каждом до последнего человеке в Шинавире? Кому интересен странник может быть, чего полезного даст? И от кого ему что-то может быть нужно?
Пробыли мы там до самого позднего вечера. Уж с минуты на минуту ждали, как мамаши наши по улицам голосить нас начнут.
И вышел тут странник из бара. Ступал теперь шатко немного – выпил, вот это да! Не прибил никого, и самого его не погнали прочь! Выпивал! Диво это было для нас, ведь в головах своих мы нахлобучили на бродильщика всё, что так хотелось и что страшно было.
Зашагал он не к гостинице, а вон из деревушки. Тут нас всякий разум и покинул: что, так и дадим ему сбежать? Не рискнём, не выспросим даже ничего? Только сыграли мы друг с другом шутку препротивную и глупую: всё, что мы жуткого-тёмного сочинили про него – разрослось в сердцах наших неимоверно да вцепилось в них. Стали мы истуканы – никто и шагу не желал ступать вслед за мрачной, в ночи особенно, фигурой.
Тут меня и злость взяла. Рассудил, что ничего дурного странник не сделал, не видывали мы подобного. Побыл там, побыл там, отдохнул да выпил. И отправился, куда уж его там несло. Чего страшиться?
Не успели мои товарищи меня остановить – не из страха, так даже и зависти – я бросился наперерез.
Спросил у него грубо и прямо: на что ему такой меч сдался, не месть ли он несёт в ножнах.
Не сразу ответил он, и вдруг хохотом обдал меня. Оледенел я весь на миг, всё что дурного в голове было – пронеслось перед глазами…
А потом сказал он, что не желает зла никому, что защитник он… А я-то? И слухом не слыхивал никогда ни о каких посягателях на жизнь спокойную. Эхом я ему ответил: «Разбойники, убийцы?»
Душа у самого от слов таких только что в землю не ушла, в пятки ухнула.
Тогда он и сказал мне у Чудовищах неких. Что не следовало мне видеть их.
На том и кончилось. Ладонь уронил на плечо мне, по-доброму и с тяжкой грустью словно.
И след его простыл, исчез во тьме северо-восточной…
Поползи потом слухи, много лет позже, о Чудовищах. Многорогих, говаривали, урчащих, шипящих, в ночи не видных, плотоядных… Что примечали их у пещер каких-то, у источников ручьёв нечистых. Страсти ужаснейшие!
Вспомнил я сразу Странника с мечом. Но друзья, друзья мои! Будто и не было их со мной в день тот! Я и кричать на них стал, голосом уже громким и хриплым! Позабыли! Горе нам!
Благо, слухи слухами и остались. Не видывали мы Чудовищ, хотя прислушивались еженочно к любому шороху, сторожи бдели, коленки у них тряслись…
Что же, не зря он защитник был? Не зря ноги о камни отбивал, по Пустоши хаживал? Хочется, хочется мне так думать… Я один и остался, кто вопрошает…»
Страница 900, Запись без установленного авторства [неполная]:
«Помнила Пустошь всё обо всех, каждую тварь, каждый шаг, вздох, каждую тропу, каждую судьбу. Задолго ещё до рода двуногих, что имели обыкновение облачаться в одежды по обычаям своим мелочным.
Много миллениев ничем они не выдавали себя. Знали мы их, проникали в умы их, а иное противно сущности нашей. Но не было в том интереса, пускай возводили они жилища, пускай танцевали, пускай жидкости в себя вливали, веселье умножая, и сказывали друг другу думы свои искажённые.
Но вот иные из их числа сподобились летопись плести о себе, деяниях своих и много ль, мало ль – о пространствах, их окружавших. Мы то созерцали с доступной лишь нам далёкой близости и стали узнавать труд, похожий немало на наш.
Появились люди, что сами стали Хранителями. Но знали они, что плоть их истлеет буквально через мгновенье, потому вносили они свою память в бумагу, что делали.
…
Пришло всё к тому, что эти Иные между собою сообщаться стали более, чем с ближайшими, населявшими родные им города. И далее мало Иным стало городов, мало стало островков земли кругом. Отправились Иные в Пустошь – нарекли её Молчаливой, чем её насмешили, ведь знала она своё имя эпохи назад.
Достигли меня лишь немногие, хоть ждал я их и наблюдал с незаметным волнением каждый их день.
Был один из них Лютанель Морроствер Артен Боргир, Странник в двенадцатом поколении. Явился ко мне, вопрошая, что сталось со всею той памятью, что люди копили давно. Что за морок губительный кроет селенья одно за другим. Откуда сочится зловещая тьма, противная самой Пустоши, настроенная заколоть и ограбить.
Долго беседу вели мы, Лютанель огромные силы извёл, пытаясь понять наречие моё. Хоть нёс он на теле орнамент с символом [непереводимая череда знаков, сохранено в исходном виде для дальнейшего перевода], сопротивлялся его Разум всему, что видел, и слышал, и чуял. Даже и в слёзы бросился Лютанель, припав на колени, ведь расстворилась вся его реальность в моём присутствии.
И так отпустил я его, вложив ему в голову то, что человеческие годы позднее ему удалось расплести. Ведаю я, что помогло ему это в борьбе страшной, что вёл он вместе с Иными. Однако же по…»