Как работает журналистика моральной паники
Перевод статьи разрушителя медийных мифов Майкла Хоббса
Этот перевод изначально готовился как заочный ответ на валдайскую речь Владимира Путина, удивительно совпавшую в риторике с главными страхами не только американских консерваторов, но и значительной части российской либеральной интеллигенции. Однако совсем недавно в медиапространстве произошел еще один, пусть и не столь значительный, эпизод моральной паники по отношению к «нетолерантным левым»: Галина Юзефович в весьма положительной рецензии на книгу «Циничные теории» Хелен Плакроуз и Джеймса Линдси повторила многие тезисы американской консервативной пропаганды. Так что текст Хоббса можно рассматривать в том числе и как ответ Юзефович, а также многим другим российским журналистам и редакторам, переживающим о «новой этике», «cancel culture» и прочих страшных угрозах западной демократии.
Введение (от Фарида Бектемирова)
Журналист «Хаффингтон Пост» Майкл Хоббс, один из самых опытных и вдумчивых исследователей новейшей американской истории, вместе со своей коллегой Сарой Маршалл на протяжении нескольких лет выпускал подкаст You’re Wrong About, в 100 с лишним выпусках которого описывал значимые явления американской политики, культуры и общественной жизни, которые воспринимались и продолжают восприниматься в массовом сознании совсем не так, как они происходили в реальности. Авторы подкаста рассказывали многочисленным слушателям о Тоне Хардинг, Терри Шайво, «афроамериканском английском языке» – эбониксе, выборах президента США 2000 года, судебном иске о горячем кофе в «Макдональдс» и многих других камнях преткновения американских политических сил, чьи истории были многократно искажены журналистами и политиками, но главной темой, красной линией проходящей по всему творчеству Хоббса и Маршалл, остается непрекращающаяся на протяжении десятилетий истерия консерваторов о «политкорректности», «культуре отмены», «новом пуританстве», «левой угрозе свободе слова» и так далее.
Некоторые российские читатели, вероятно, знают Хоббса по этому переводу его ответа на «письмо 150» от издания Harper’s, однако его новая колонка кажется еще более проницательной и всеобъемлющей. Не просто развенчивающей происходящую на наших глазах очередную моральную панику о левой тоталитарной «культуре отмены», но и показывающей, насколько эта паника опасна, как умело она отвлекает внимание от вполне реальных тоталитарных тенденций со стороны правых сил, и как современная журналистика не способна противостоять искушению нырнуть в нее с головой.
Конечно, в России сами принципы работы журналистики выглядят иначе – в частности, огромную долю медиапространства здесь занимают государственные СМИ, которые ангажированы по умолчанию и даже не пытаются казаться объективными. Однако во всем остальном статья Хоббса весьма успешно ложится и на российскую реальность. Скажем, условно либеральные издания, вроде бы старающиеся соответствовать неким стандартам объективности, в России, как и в Америке, едва ли предоставляют читателям близкую к реальности картину мира. У нас это отчасти связано с неолиберальной идеологией многих редакторов и журналистов, способных жить только в парадигме «за/против Путина» и при первых признаках более системной критики пугающих людей возвращением в СССР. Отчасти – с привычной капиталистической погоней за трафиком: сенсационалистские и дистопические («Похищение Европы 2.0», «Почему активисты готовят нам новый ГУЛАГ», «В новой этике действительно много тоталитарного») заголовки привлекают больше внимания.
Отличие еще и в том, что споры о «культуре отмены» и «новой этике» в российских СМИ возникают лишь периодически, с большими перерывами. Один всплеск случился летом 2020-го после знаменитого «письма Harper’s», которое радостно приняли не только проправительственные СМИ вроде RT, но и «Кольта», выпустившая аж четыре колонки (пример одной из них) в поддержку идей подписантов и всего одну (правда, очень хорошую) – с «критикой слева». Другой произошел в феврале 2021-го после публикации в «Новой газете» не менее знаменитого манифеста Константина Богомолова. Вскоре после этого «Медуза» выпустила колонку некого британского философа Эдварда Скидельского, во многом поддержавшего выводы Богомолова.
Любопытно, что и в «Новой газете», и в «Медузе» в духе лучших «журналистских стандартов» подстраховались и почти одновременно с первыми, «скандальными и дерзкими», текстами выпустили ответные, гораздо более взвешенные и фактологичные. Вот только само подобное построение дискуссии неизбежно смещает акцент в сторону «первого слова», особенно если оно более радикальное, и едва ли редактора этих изданий этого не понимают. В итоге манифест Богомолова прочли невероятные 700 тысяч человек, а ответ Кирилла Мартынова – на порядок меньше (справедливости ради добавим, что был еще знаменитый ответ «Окей, бумер» от нескольких сотен подписантов, но это был скорее перформанс, чем конструктивная критика, и в любом случае к просмотрам самого манифеста он и близко не подошел).
То же самое и в «Медузе». 5,5 тысяч лайков и репостов у Скидельского, меньше тысячи у отвечавшей ему Анастасии Новкунской (это уж не говоря о том, что вскоре в той же рубрике вышла еще одна паническая колонка об ужасах «новой этики»).
Однако на этом дискуссия о «культуре отмены» в российских либеральных СМИ вновь затихла примерно на полгода. Затихла по понятным причинам: в России ситуации, к которым хотя бы в теории можно было бы прицепить ярлык «культуры отмены» происходят чрезвычайно редко, и даже в этих случаях очень сложно убедить кого-то в несправедливости происходящего. Едва ли многие будут всерьез переживать о трагедии редактора большого издания, которого забанили в Clubhouse за нарушение правил платформы (как, к слову, и спорившую с ним феминистку). Или о другом редакторе, после скандала с харассментом на работе, спокойно вернувшегося на прежнюю должность после небольшого отпуска. Или о чудовищном ударе по финансовому благосостоянию Ксении Собчак, которую из-за расистских высказываний покинул один из спонсоров. Или о Регине Тодоренко, которой после оправдания домашнего насилия достаточно было извиниться, поговорить со знающими людьми и действительно осознать ошибку, чтобы не просто вернуть себе утраченные позиции, но и привлечь новую аудиторию. Или о нескольких журналистах, (к их чести) признавших свою вину в домогательствах и сексуальном насилии и добровольно ушедших со своих постов (причем, те, кто ничего не признал и/или просто отказался уходить – скажем, работающий в «Сбербанке» Сергей Миненко или на тот момент журналист «Дождя» Павел Лобков не понесли буквально никакого наказания – о, эта жуткая добровольная культура отмены!) Я даже немного сочувствую российским правым: чтобы продолжать пугать людей «культурой отмены» и «новой этикой» им приходится становиться Алексеями Немовыми и Светланами Хоркиными ментальной гимнастики и называть «культурой отмены», скажем, цензуру институций (российская госцензура по такой логике – тоже cancel culture, что в некотором смысле, конечно, правда, но совсем не укладывается в логику страшилок о левых «гендерно-нейтральных чертях»). И это мы еще не вспоминаем случаи Башарова, Слуцкого, Кобринского…
Возобновил эту дискуссию, как ни иронично, сам президент России Владимир Путин, известный поборник свободы слова и открытой дискуссии, в своем валдайском выступении целыми абзацами выдававший мысли, которые с одинаковым успехо можно было принять за выдержки из манифеста Богомолова, ютьюбовских роликов американских альтрайтов или фейсбука типичного российского либерала.
«Борьба за равноправие превращается в агрессивный догматизм», «Шекспира перестают преподавать», «в Голливуде выпускают памятки, кого снимать», «пропаганда, как в Советском Союзе», «родитель номер один и родитель номер два», «тех, кто говорит, что пол – биологический факт, подвергают остракизму», «внушают, что мальчик может стать девочкой» - я правда не знаю, какой именно пункт из американского консервативного / российского либерального бинго Путин не закрыл.
На этом фоне статья Майкла Хоббса, ответ так же переживающим о «культуре отмены» американским изданиям Economist и Atlantic, к переводу которой мы, наконец, переходим, выглядит весьма актуальной и для России. Отметим, что перевод публикуется с личного разрешения автора.
Как работает журналистика моральной паники
Страшилки СМИ о «нетолерантных левых» демонстрируют узнаваемый паттерн
В 1990-е годы медиа убедили американцев в том, что необоснованные судебные иски вышли из-под контроля.
Каноническим примером был случай с «горячим кофе Макдональдс» в 1994-м. В оставшейся в общественном сознании мифической версии дело было так: женщина пролила на себя кофе во время вождения, получила легкие травмы, а затем разбогатела, подав в суд на сеть ресторанов быстрого питания, продавшей ей этот кофе.
В реальности ситуация была кардинально иной: 79-летняя Стелла Либек не вела машину в этот момент, она получила ожоги третьей степени более 10% своего тела и решила подать в суд только после того, как «Макдональдс» отказался оплачивать ее медицинское обслуживание. Присужденная ей компенсация в размере $2,9 миллиона попала в заголовки газет, но штрафные санкции почти сразу же снизились до $640 тыс., а впоследствии она подписала с компанией соглашение на еще меньшую сумму.
Оглядываясь назад почти 30 лет спустя, можно сказать, что самым удивительным в деле «Макдональдс» выглядит факт, что все разоблачающие мифическую историю обогащения подробности были доступны уже в то время. В самом первом сообщении AP об этом случае упоминались и, тяжелые ожоги Либек, и отказ компании возместить ущерб. Через несколько недель после вынесения вердикта Wall Street Journal опубликовала статью на первой полосе, в которой присяжные заявляли, что изначально скептически относились к мотивам Либек, но передумали, узнав, что кофе, продаваемый «Макдональдс» в те годы, был настолько близок к состоянию кипения, что за предыдущее десятилетие не менее 700 человек получили от него тяжелые ожоги.
Настоящая история дела «Макдональдс» всегда была доступна, но это не имело значения. К тому времени, когда был вынесен вердикт по Либек, американцы уже почти десять лет слушали сенсационалистские истории о «джекпотах», которые американцы выигрывают в суде ни за что, и о том, что для американского бизнеса судебные разбирательства по мелким правонарушениям стали изнурительным налогом. Еще в 1986 году в речи Рональда Рейгана проскользнула насмешливая реплика о женщине, которая подала в суд на своего врача после того, как компьютерная томография лишила ее телепатических способностей. (На самом деле у женщины была аллергическая реакция на хирургический краситель, она всю оставшуюся жизнь страдала от сильных головных болей, плюс ко всему ее иск был отклонен. Она так и не получила ни цента.)
Существование этого устоявшегося нарратива объясняет, почему гиперболизированная, карикатурная версия дела «Макдональдс» стала такой популярной. Логику журналистов можно понять: да, некоторые детали и факты оказались сложнее, чем предполагалось изначально, но ведь мы в любом случае знаем, отмечали они, что неоправданные судебные иски – это реальная проблема в Америке, так что не столь важно, насколько этот конкретный случай ложится в нарратив.
Вот только они не были реальной проблемой. На самом деле число дел по гражданским искам на протяжении 1990-х только сокращалось. Семизначные выплаты попадали в заголовки, но они были исчезающе редким явлением – лишь 3% истцов вообще получили какую-либо компенсацию; средняя сумма вознаграждения составляла 38 тыс. долларов и к тому же почти всегда отменялась при подаче апелляции.
Центральная идея всей паники по поводу «необоснованных судебных исков» – гражданам стало слишком легко подавать в суд на корпорации – была очевидной ложью, искрящимся, вопиющим подлогом, который с позором смели бы с первых полос, если бы не эти гиперболизированные единичные случаи, делающие его правдоподобным.
Думаю, вы уже догадались, к чему я клоню. Уже долгие годы национальные медиа паническими заголовками и мрачными статьями предупреждают американцев о страшной угрозе со стороны все более и более нетолерантных левых. Этот нарратив сформировался бесчисленными историями о «Новой нетерпимости студенческого активизма» и нескончаемыми редакционными колонками, осуждающими очередной эпизод «культуры отмены». Добрый десяток журналистов национального уровня превратили рассуждения о чрезмерно чувствительных второкурсниках и загадочных драмах в индустрии подростковой литературы в свой основной вид деятельности.
Я прочитал (Боже, помоги мне) огромное количество этих статей, и что меня поражает в них больше всего, снова и снова, так это их абсолютная идентичность. Десятки тысяч слов посвящены одним и тем же аргументам, одним и тем же анекдотам с низкими ставками, одним и тем же избитым историческим аналогиям. За исключением небольших изменений в заголовках большинство этих статей даже не пытается предложить какой-либо оригинальный посыл или перспективу.
Что ж, поскольку у меня нет времени опровергать все эти статьи, я выберу две из них. В сентябре The Economist и The Atlantic опубликовали подробные материалы, посвященные исследованию феноменов «левой нетерпимости» и «нового пуританства» соответственно. Обе заметки, конечно, демонстрируют поверхностные признаки расследовательской журналистики, однако более глубокое погружение в тему обнаруживает в них все те же когнитивные искажения, отсутствие доказательств и непростительно низкие редакционные стандарты, которые дезинформировали общественность в 90-е по поводу «необоснованных судебных исков» вроде случая с горячим кофе в «Макдональдс».
Это происходит снова. И вот список признаков, по которым можно определить журналистику моральной паники.
Ключевой посыл этой новой моральной паники состоит в том, что прогрессивные левые якобы прокладывают скользкую дорожку к авторитаризму. В статье Atlantic историкиня Энн Эпплбаум осуждает «современное правосудие толпы» и сравнивает шейминг в соцсетях с культурной революцией Мао и сталинскими чистками.
«Цензура, бойкоты, ритуализированные извинения, публичные жертвы – весьма типичные формы поведения в нелиберальных обществах с жесткими культурными кодами, навязанными сильным давлением со стороны равных по статусу людей», -- пишет она.
Economist в свою очередь посвящает целую главу своего исследования «левой нетолерантности» сравнениям современного прогрессивизма с политикой клерикальных государств средневековой Европы.
Заголовок: «Левые активисты используют старые тактики, чтобы вновь атаковать либеральные ценности»
Лид: «Нетрудно заметить <в их действиях> мрачные отголоски клерикальных государств давно ушедших времен»
Не думаю, что будет большой ошибкой сказать, что если уж вы собираетесь сравнивать современное политическое движение с некоторыми из самых чудовищных зверств в истории человечества, вы должны подкрепить свои выводы действительно серьезными доказательствами.
Так в чем же заключаются эти признаки, безоговорочно указывающие на то, что мы вступаем в новую эру массовых репрессий?
Что ж, согласно статье Atlantic, они заключаются в том, что… некий редактор был уволен:
«После потери работы в качестве редактора The New York Review of Books в связанном с #MeToo редакционном конфликте – причем даже не будучи обвиненным в харассменте, а просто опубликовав статью за авторством обвиненного, – Иэн Бурума обнаружил, что несколько журналов, где он печатался на протяжении трех десятилетий, больше его не публикуют»
Эпплбаум отчаянно старается убедить читателей, что не собирается «повторно расследовать или пересматривать» дела, которые упоминает в своем материале. Однако, заявляя, что Буруму уволили всего лишь за публикацию статьи за авторством человека, обвиняемого в сексуальном насилии, она делает именно это.
Статья, которую опубликовал Бурума, не была кинорецензией или трактатом о политической обстановке в Намибии. Это был рассказ предполагаемого преступника от первого лица. Бурума обошел редакционные стандарты собственного журнала, чтобы позволить автору выставить себя невинной жертвой охоты на ведьм. Позже Бурума признался, что не приложил ни малейших усилий, чтобы проверить факты, излагаемые в эссе, или связаться с жертвами по поставленным в нем вопросам. Это серьезные этические проступки. После волны критики со стороны сотрудников журнала и читателей Бурума ушел в отставку.
Еще раз: Эпплбаум использует этот случай как доказательство утверждения, что молодые прогрессивисты проводят сталинские чистки своих идеологических врагов. Было ли обвинение в адрес Бурумы ложным? Нет. Может, он сделал случайную ошибку, признал ее и все равно потерял работу? Тоже нет: по сей день Бурума отказывается признать, что сделал что-то неправильное.
Наказание Бурумы даже сложно назвать несоразмерным. После того, как статья Эпплбаум вышла в свет, журналистка намекнула, что раз жертвы «нового пуританства» в Америке не нарушили никаких законов, последствия, с которыми они столкнулись, в корне неправомерны.
Эпплбаум: «Эта статья о последствиях, о наказании, не о самих делах. Не все жертвы публичного шейминга были «невинны», но никто из них не нарушал закона»
Адам Гурри: «Также никто из них не подвергался юридическому преследованию, так что сложно понять, почему эти случаи релевантны»
Эпплбаум: «Вы читали статью? Они столкнулись с ужасными, переворачивающими жизнь последствиями, несмотря на то, что не нарушали законов. Вот в чем смысл. Но, пожалуйста, тоже выскажитесь по поводу этого важного феномена, который очень быстро трансформирует американские культурные институции к худшему. Этот вопрос нуждается в обсуждении»
Это просто смехотворно. Бурума, старший редактор национального журнала, получил репутационный ущерб после публикации статьи, вызвавшей широкое общественное недовольство. В журналистике это происходит постоянно. Джона Лерер тоже не нарушал никаких законов, но был фактически изгнан из журналистики после того, как опубликовал выдуманные цитаты Боба Дилана. Управляющий редактор журнала Rolling Stone Уилл Дана ушел в отставку после того, как отказался от печально известной истории об изнасиловании в Университете Вирджинии. По логике Эпплбаум, такие последствия не только несправедливы – вне зависимости от того, на каких фактах они основаны, – они еще и свидетельствуют о незаметно подкравшемся тоталитаризме.
И Бурума – не единственный такой случай. Economist приводит в пример Колина Райта, аспиранта, которой столкнулся с трудностями в поиске работы после публикации серии эссе, «доказывающих, что пол – это биологическая реальность» (в переводе с языка ТЭРФ: «транс-персон не существует»). В другой части своей статьи в Atlantic Эпплбаум рассказывает историю Дэниела Элдера, композитора, чью музыку перестали играть, потому что он критиковал протестующих Black Lives Matter.
Для сравнения, вот отрывок из написанной Фрэнком Дикоттером истории Культурной революции, явления, с которым эти авторы убеждают нас провести параллели:
«Партийные активисты присоединялись к местному ополчению, запирая своих жертв в их собственных домах или импровизированных тюрьмах. Их выводили по одному. Некоторых забили до смерти, других закололи ножами для соломы или задушили проволокой. Некоторые были убиты электрическим током. Детей подвешивали за ноги и били плетью. Одну восьмилетнюю девочку и ее бабушку похоронили заживо. Было убито более 300 человек, включая целые семьи и их детей, поскольку убийцы хотели убедиться, что спустя годы не останется никого, кто мог бы отомстить».
То есть, в одном случае несколько видных деятелей столкнулись с рутинными профессиональными последствиями своих публично заявленных взглядов. В другом тысячи людей, включая детей, были избиты до смерти на улицах, несмотря на то, что не сделали ничего плохого.
Если вы хотите сказать, что одно из этих событий приведет к другому, ваше право. Но по крайней мере вы должны быть честны, говоря о том, насколько скользкой должна быть дорожка, чтобы это произошло.
Одна из самых очевидных вещей, которые можно было заметить в моральной панике по поводу «необоснованных судебных исков», – это сколько внимания журналисты уделяли случаям, которые… не были необоснованными судебными исками.
В 1995 году в New York Times появилась статья под названием «Эй, официант! Тут адвокат в моем супе» с историей пары, которая пригрозила подать в суд на ресторан за то, что ее подвергли пассивному курению, но так и не подала заявление. В 2004 году Newsweek рассказал историю осужденного, который спрятался от полиции в лесу и потерял три пальца ноги от обморожения. «Мужчина угрожал подать в суд на полицию за то, что она не поймала его раньше», – иронизирует автор. Точка, пробел. А потом: «Он не смог найти адвоката» – то есть судебного иска просто не было, ни необоснованного, ни какого-либо другого.
Оглядываясь назад, понимаешь, что эти анекдоты на самом деле не подтверждали, а опровергали основной тезис моральной паники: вместо того, чтобы раздавать «судебные джекпоты» любому придурку с номером социального страхования и незначительной жалобой, американская система судопроизводства сделала все, чтобы необоснованные судебные иски подавались с большими трудностями и крайне редко доходили до зала заседания.
Та же странная тенденция проявляется и в панике по поводу «нелиберальных левых». Прямо посреди статьи в Economist, где подробно описываются параллели между сегодняшним активизмом в кампусах и вчерашними религиозными репрессиями, мы видим следующий аргумент (выделенный мной):
«Запрет книг. В эпоху Возрождения Оксфордский университет сжигал работы Хоббса и Милтона на большой площади рядом с Бодлианской библиотекой. Сейчас академики ставят на книги триггер-ворнинги, предупреждая студентов об опасности их чтения. Молодые издатели пытаются закэнселить противоречивые книги.
И хотя у них не получается сделать это с крупными целями вроде Дж.К. Роулинг (издатели все-таки должны делать деньги), они куда больше преуспевают с мелкой рыбешкой, создавая атмосферу, в которой редактора менее охотно делают ставку на неизвестных авторов со спорными мнениями. Александра Данкан, белая американка, даже отменила выход собственной книги «Дни поста», поскольку написала ее от лица черной женщины, – прием, который сейчас рассматривается как «культурная апроприация».
Итак, у нас есть страшная угроза – нетолератные левые запрещают книги! – за которыми следуют два примера, в которых ни одна книга не была запрещена.
Как и в случае с необоснованными судебными исками, которые не были судебными исками, эти примеры демонстрируют отсутствие той тенденции, которую, по мнению автора, он исследует. Дж. К. Роулинг столкнулась с широкой критикой после ряда непопулярных и ксенофобных публичных заявлений, но не понесла значимых последствий. Данкан, писательница подростковой прозы, подверглась критике за концепцию неопубликованной рукописи и решила не публиковать ее.
Может быть, вы считаете, что критика в адрес Роулинг несправедлива (это не так), или находите янг-эдалт литературу утомительной (а это как раз так), но это не цензура в хоть сколько-нибудь осмысленном значении этого слова. Если вы попросите миллион американцев дать определение понятию «запрет книг», разве хоть один из них опишет… критику в адрес авторов в соцсетях?
Удивительно большой процент статей о «нетолерантных левых» использует тот же риторический трюк. В 2019 году в отношении Лори Шек, профессорши Новой школы (университет в Нью-Йорке – прим. Ф.Б.), провели внутреннее расследование после того, как она произнесла слово на «Н» в классе. Буквально неделями центристские и консервативные медиа брызгали слюной в ее защиту: это слово было в цитате Джеймса Болдуина (знаменитый темнокожий американский писатель и активист – прим. Ф.Б.)! Она вела в классе дискуссию о расовых оскорблениях!
Использование таких эпитетов не было запрещено ни одним университетским руководством. Этот случай стал тотемным примером «дошедшей до абсурда толерантности», который до сих пор всплывает во всех подборках подобных анекдотов даже два года спустя.
Но в этой версии истории отсутствует важный эпилог. Университет провел проверку и… не вынес Шек никакого наказания. Эксперты были правы: она не нарушила университетских правил.
Случай Шек, если изложить его полностью, показывает нам пример университета, НЕ захваченного левой идеологией. Всего один (белый) ученик пожаловался на то, что Шек использовала слово на «Н». Как и в большинстве университетов, в Новой школе есть механизм, который позволяет студентам подавать жалобы и обязывает администраторов относиться к ним серьезно. Термин «расследование» вызывает в воображении сравнения с Оруэллом и Кафкой, но тут руководители вуза просто опросили Шек и студента, оценили собственные правила и двинулись дальше. Возможно, вам хотелось бы, чтобы студент в принципе никогда не подавал эту жалобу, но в любом случае это история о системе, работающей как задумано, а не о сломанной.
Статья Эпплбаум в Atlantic просто набита этими «примерами без примера». Она вспоминает историю Джошуа Каца, профессора классической литературы из Принстона, который написал статью в Quillette, осуждающую открытое письмо студентов, в котором те требовали ряда антирасистских изменений в университете.
«В ответ, – пишет Эпплбаум, – студенческая газета Daily Princetonian потратила семь месяцев на исследование его прошлых отношений со студентами, в конечном итоге убедив университетских чиновников пересмотреть инциденты, по которым уже были вынесены решения – классическое нарушение убеждения Джеймса Мэдисона (четвертый президент США – прим. Ф.Б.) о том, что никто не должен быть наказан за одно преступление дважды».
Эпплбаум, как вы уже поняли, вновь искажает факты дела, чтобы оно выглядело более пугающим, чем было в реальности. Во-первых, нет никаких доказательств, что расследование принстонцев проводилось «в ответ» на политические взгляды Каца. Все, что мы знаем – история о сексуальных домогательствах в газете появилась через семь месяцев после спора по поводу открытого письма. Возможно ли, что студенческая газета устроила Кацу вендетту или что его консервативные взгляды побудили студентов, с которыми он общался в прошлом, выступить против него? Конечно. Но со стороны Эпплбаум безответственно утверждать это как факт, когда она этого не доказала и не связалась с редакторами газеты, чтобы узнать их точку зрения.
Во-вторых, по делу Каца на тот момент не было «уже вынесено решение». Согласно самому Кацу, университет расследовал его отношения с одной из студенток в середине нулевых и на некоторое время отстранил его от занятий. Однако это было сделано тайно, и к тому же университет не сумел подтвердить версию Каца о его отношениях. Новое расследование выявило двух других студенток, которые утверждали, что он неуместно заигрывал с ними. Одна из них никогда до этого не подавала формальной жалобы; другая пыталась жаловаться, но не получила ответа от администрации.
Плюс ко всему вновь перед нами пример, демонстрирующий противоположное тому, что, по-видимому, пытается показать автор. Каца не уволили. Во время полемики по поводу открытого письма он даже написал редакционную статью в Wall St. Journal под названием «Я выжил в Принстоне после «отмены». Несмотря на признание того факта, что он встречался со студенткой, что является прямым нарушением университетской политики, Кац остается полноправным профессором.
Невозможно посмотреть на дело Каца и увидеть пример «нетолерантных левых» с дрожащими пальцами на спусковых крючках, готовых расстреливать идеологических еретиков. Если этот анекдот и демонстрирует что-то, так это насколько несерьезно элитные учреждения до сих пор относятся к заявлениям о сексуальных домогательствах. Этот случай должны вспоминать в статьях о том, почему движение MeToo вообще появилось, а не почему оно «зашло слишком далеко».
3. Дезинформирующая статистика
До сих пор я говорил только об использовании случайных историй-анекдотов в журналистике такого рода, потому что, честно говоря, она в основном из них и состоит. Но рано или поздно даже профессиональные моральные паникеры обязаны предоставить хоть какие-то цифры, подтверждающие свои утверждения.
Следующая статистика – единственная связанная с цифрами информация, которая появляется в статье Эпплбаум в Atlantic:
«Согласно одному недавнему опросу, 62 процента американцев, в том числе большинство называющих себя умеренными и либералами, боятся высказывать свое мнение о политике».
Эта статистика взята из опроса Института Катона 2020 года. Консервативный аналитический центр спросил 2000 американцев, согласны ли они с утверждением, что «политический климат в наши дни не позволяет мне говорить то, что я думаю, поскольку другие могут посчитать это оскорбительным». И действительно, по данным исследования можно сделать вывод, что консерваторы прибегают к самоцензуре гораздо чаще, чем либералы.
«Убежденные либералы выделяются как единственная группа, которая чувствует, что может свободно выражать свои политические позиции
Согласен/не согласен: политический климат в наши дни не позволяет мне говорить то, что я думаю, поскольку другие могут посчитать это оскорбительным».
Но что на самом деле означают эти числа? Самая очевидная проблема – это формулировка вопроса. «Оскорбительный» (offensive) – термин, почти исключительно связанный с левыми политическими силами. Консервативные СМИ потратили годы на закрепление идеи о том, что феминисток, представителей меньшинств и студентов колледжей слишком легко оскорбить. Когда же истерики закатывают консерваторы – по поводу доктора Сьюза, лицевых масок, Lil Nas X, «войны с Рождеством», можно продолжать бесконечно – их пароксизмы почти никогда не описываются с помощью слова на «О».
Поэтому спрашивать кого-то, колеблетесь ли вы выражать идеи, которые могут кого-то оскорбить, это просто еще один способ спросить, есть ли у вас мнения, которые разозлят либералов. Конечно, консерваторы при такой постановке вопроса колеблются больше, чем левые.
Но более фундаментальная проблема с этим вопросом – и с абсурдной суб-паникой по поводу «самоцензуры» в целом – заключается в том, что не совсем ясно, насколько эта «тенденция» вообще должна кого-либо беспокоить.
Точка зрения Atlantic, Economist и Института Катона, похоже, заключается в том, что иметь мысль, но не выражать ее – это своего рода нарушение прав. Но бессмысленно говорить о «политическом климате», который подавляет идеи, не уточняя, что собой представляют эти идеи. Шестьдесят лет назад можно было сказать: «Черные не должны жениться на белых» почти в каждой церкви, офисе или университетском кампусе страны. В наши дни люди, придерживающиеся этой точки зрения, обычно не решаются выражать ее где бы то ни было. И это хорошо.
Также стоило бы уточнять, где именно происходит эта предполагаемая самоцензура. Большинство работодателей, формально или неформально, не рекомендуют сотрудникам говорить о политике. Огромный спектр идеологических заявлений, от «брак – это союз между мужчиной и женщиной» до «надо прекратить финансирование полиции», не приветствуются в большинстве американских компаний. Я не хочу сказать, что это правильно, но в этом определенно нет ничего нового, авторитарного или левого.
Мало того, данные опросов в более широкой перспективе показывают, что на самом деле американцы сейчас свободнее выражают свои взгляды, не подвергаясь гонениям, чем когда-либо в истории.
«Кому должно быть позволено выражать свои взгляды?
Процент людей, которые готовы позволить тому или иному спикеру выражать взгляды»
(Данные показывают, что американское общество по сравнению с пятью предыдущими десятилетиями гораздо охотнее позволяет выражать взгляды гомосексуалам, антитеистам, коммунистам и милитаристам, и единственной группой, которой сейчас слово дали бы меньше людей, чем в 70-е, оказались расисты; впрочем, и снижение толерантности к этой группе не выглядит хоть сколько-нибудь серьезным – прим. Ф.Б.)
Мы живем в эпоху беспрецедентного доступа к информации. Пятьдесят лет назад, если у вас было непопулярное мнение, которое вы не могли выразить на работе, вы могли, я не знаю… написать его на листе бумаги и повесить на фонарный столб? Отправить редактору местной газеты?
Сегодня в вашем распоряжении десятки бесплатных, мгновенных и не требующих особых усилий способов распространения ваших идей. Напишите пост на Medium и постарайтесь сделать его вирусным. Найдите форум единомышленников. Создайте анонимный аккаунт и поделитесь своим мнением об Илоне Маске. Я совершенно не могу представить, как кто-то, глядя на 2021-й год, может не сделать вывод, что в целом свободы слова сейчас больше, чем было когда-либо.
Возможно, это так, парируют паникеры, но колледжи – это особый случай. Классные комнаты – это лаборатории по производству интересных идей и развитию открытых дебатов. У студентов должны быть места – можно даже сказать «сейф-спейсы» – для выслушивания и выражения сложных идей.
По мнению Economist, этот процесс нарушился.
«Сегодняшние радикалы требуют соблюдения кодексов поведения и речи. Опрос более 4000 студентов-четверокурсников, проведенный для Knight Foundation в 2019 году, показал, что 68% считают, что студенты не могут говорить то, что думают, поскольку их однокурсники могут счесть это оскорблением».
Но и эти числа разваливаются, как только вы прекращаете заниматься черрипикингом («сбором вишни», выборочным предоставлением фактов – прим. Ф.Б.) и возвращаете вишню обратно на дерево. Исследование, которое Economist приводит в качестве доказательства того, что студенты колледжей «требуют соблюдения кодексов поведения и речи», на самом деле показывает, что 74% студентов выступает против мер, которые ограничивают на кампусе выражение политических взглядов, оскорбительных для меньшинств. Четверо из пяти говорят, что предпочитают обстановку, где люди «открыты для всех типов высказываний, даже если считают их оскорбительными», а не среду, где оскорбительные высказывания запрещены.
И это только одно исследование! На протяжении десятилетий данные опросов неизменно показывают, что выпускники университетов более склонны разрешать расистам вести занятия и читать публичные лекции, чем люди без высшего образования. Есть даже данные, свидетельствующие, что студенты старших курсов больше поддерживают свободу выражения непопулярных идей, чем первокурсники. Что ни говори, а колледжи в США, по всей видимости, делают студентов более терпимыми к высказываниям, которые им не нравятся.
Напоминаю: в статьях, которые я здесь рассматриваю, примерно 20 тысяч слов текста (для сравнения, в том бесконечном манускрипте, что вы читаете сейчас, всего 6 тысяч слов – прим. Ф.Б.), но единственные статистические данные в них – те, что я перечислил выше. Нас просят поверить, что Америка идет к тоталитарной диктатуре исключительно на основании неубедительных единичных случаев и статистики, не выдерживающей перехода по ссылкам, которые предоставили сами авторы.
Один из самых невероятных аспектов этой журналистики моральной паники – это то, что авторы признают – прямо в тексте! – что их центральный посыл ложен.
Вот Economist в статье с подзаголовком «Не стоит недооценивать опасность левой политики идентичности» беспечно отмечает, что левая политика идентичности… не так уж опасна.
«Нигде в мире бои не проходят так яростно, как в Америке, где на этой неделе Верховный суд решил не мешать принятию драконовского и нелепого антиабортного закона. Наиболее опасная угроза духовной родине либерализма исходит от правых трампистов. Популисты дискредитируют либеральные институции, такие как наука и верховенство закона, считая их фасадом, который заговорщики из «глубинного государства» используют против народа. Они подчиняют факты и разум примитивным эмоциям. Непрекращающаяся ложь о том, что президентские выборы в 2020-м были фальсифицированы, показывает, куда ведут такие импульсы. Если у людей нет возможности устранить разногласия с помощью обсуждений и вызывающих доверие институций, они прибегают к насилию».
Статья Эпплбаум в Atlantic заявляет об этом еще более решительно:
«Америка сохраняет безопасную дистанцию от маоистского Китая или сталинской России. Ни наши скрытные университетские комитеты, ни твиттерские толпы не поддерживаются насильственными авторитарными режимами. Несмотря на то, что правые утверждают обратное, этими явлениями не движут ни «объединенные левые» (нет никаких «объединенных левых»), ни какое-либо другое единое движение, не говоря уже о правительстве».
Оба эти отрывка в жанре «на всякий случай уточню» признают один и тот же базовый факт: американские правые представляют гораздо большую авторитарную угрозу, чем американские левые. Даже если бы у элитных колледжей и радикальных активистов была мотивация для установления тоталитарного режима, нет никаких оснований считать, что у них есть для этого средства или возможности. Трудно найти хоть одного избранного демократа, который поддержал бы решение ресторана не обслуживать должностных лиц администрации Трампа, не говоря уже о цензуре, сожжении книг или избиении нацистов.
И все же ученые мужи, опубликовавшие десятки почти идентичных историй о «нелиберальных левых» за последние пять лет, хотят, чтобы мы поверили, что этот надуманный, самый скользкодорожечный сценарий, который только можно вообразить, заслуживает почти такого же внимания, как авторитарные поползновения правых, которые уже происходят (и это американские либералы еще стесняются, всё-таки признавая, что угроза демократии в Штатах справа значительно мощнее и опаснее любых левых угроз; в России известная либеральная критикесса в известном либеральном издании легко может написать в рецензии на очередную паническую консервативную книгу, что атаки слева «не менее опасны», чем справа, и лишь «искусно маскируются» под борьбу за права – прим. Ф.Б.).
«У нас в Америке, конечно, нет такого государственного принуждения. В настоящее время нет законов, определяющих, что могут сказать ученые или журналисты; нет государственной цензуры, нет цензора правящей партии».
И это абсурдная, дикая, вопиющая неправда.
Мне серьезно нужно это объяснять? Мы находимся в эпицентре общенациональной волны республиканского законотворчества, направленного на запрет «критической расовой теории», неясно определяемого явления, которое включает в себя все, от объяснения концепта «привилегий белого человека» до проведения семинаров по вопросам разнообразия и разъяснения детям, что рабство – это плохо. Республиканские законодательные органы занимаются микроменеджментом учебных программ, увольняют учителей и – я рву на себе волосы, пока печатаю это – на самом деле запрещают книги.
Это авторитаризм в его базовом понимании. В 2017 году президент Дональд Трамп открыто пригрозил вывести федеральные средства из университета Беркли после того, как студенты организовали протест против правого спикера. В 2020 году он подписал распоряжение, запрещающее университетам, финансируемым государством, проводить тренинги по разнообразию, которые включают любое упоминание о «системном расизме», «интерсекциональности» или «расовом смирении» (???). В 2019-м департамент образования Трампа приказал Дьюкскому университету и Университету Северной Каролины в Чапел-Хилле «переделать» свои программы изучения Ближнего Востока, включив в них более позитивное изображение христианства и иудаизма.
Я могу продолжать. Вот губернатор-республиканец, который схватил за шею и повалил на землю журналиста; республиканская конгрессвумен, которая шутит о казнях демократов; генеральный прокурор-республиканец, который открыл уголовное дело на активистку за смех во время слушаний по его утверждению на должность. Консерваторы создали целую экосистему веб-сайтов и низовых организаций, предназначенных для преследования и травли левых профессоров.
Ничего даже отдаленно похожего на это со стороны левых институций в Америке не существует. Демократы контролируют Конгресс, Сенат и губернаторские кресла в 15 штатах. И они не предпринимают никаких попыток запрещать консервативные книги, «отменять» профессоров-расистов или законодательно ограничивать микроагрессию. Причина, по которой правые СМИ постоянно освещают документы с размытыми формулировками и необязательные к посещению корпоративные тренинги, заключается в том, что они просто не могут найти настоящих примеров использования демократами своей власти для установления «нетолерантного левого режима» (мне кажется, тут важно добавить вывод, к которому не приходит Хоббс, но приходит один из лучших американских политических Youtube-блогеров Леон Томас, он же Renegade Cut, – в Демократической партии представлены умеренные консерваторы, правые либералы, центристы и несколько соцдемов вроде Берни Сандерса и Александрии Окасио-Кортес, которых можно назвать «левыми» только по отношению к однозначно консервативной и скатывающейся в фашизм Республиканской партии. В целом это же обычная центристская партия, а у настоящих левых в Америке (и в России тоже) вообще нет институциональной власти – прим. Ф.Б.).
Статьи о «нетолерантных левых» кажутся посланиями из параллельной вселенной, в которой американская политическая жизнь выглядит совсем не так, как в реальности (стоит ли говорить, что в куда более право-авторитарной России такие статьи выглядят еще больше не от мира сего – прим. Ф.Б.). Почему читателям федеральных изданий постоянно внушают, что им следует серьезно беспокоиться о том, что левые потенциально, когда-нибудь в будущем, станут столь же ужасными, как республиканцы прямо сейчас?
Америка сейчас находится в эпицентре настоящего кризиса демократии. Избранные республиканцы на институциональном уровне ограничивают право голоса избирателей, отменяют избирательные инициативы, криминализируют протест и лишают власти избранных демократов, а также безосновательно сеют сомнения (https://www.pbs.org/newshour/politics/watch-live-house-oversight-committee-reviews-arizonas-election-audit) в легитимности выборов.
На низовом уровне большинство республиканцев считает, что Байден – нелегитимный президент, что насилие со стороны линчевателей оправдано, что это демократы инициировали бунт 6 января и что безумный заговор QAnon полностью или частично соответствует действительности. В Америке самый низкий уровень вакцинации от COVID-19 среди развитых стран, и виной тому почти исключительно консервативные политики и деятели СМИ, распространяющие теории заговора.
Видите разницу с материалами Economist и Atlantic? Мне не нужно преувеличивать масштабы проблем, искажать статистику или закидывать вас случайными историями с низкими ставками, а все потому, что я описываю реальную общенациональную тенденцию.
Я осознаю, что перечислять все эти вещи очень скучно. Журналистика процветает на нестандартных историях, на парадоксах. Вы думали, это республиканцы представляют угрозу демократии? А вот и нет! Настоящая угроза лежит слева! Конечно, это более захватывающая история, чем банальный ответ, что никакого двойного дна нет, и совы – именно то, чем кажутся.
Я все это понимаю. Но проблема со статьями про «нетолерантных левых» (даже если где-то в седьмом абзаце в них пишут, мол, республиканцы хуже) заключается в том, что общественность не формирует свои взгляды, основываясь на непосредственной информации, которая содержится в этих статьях. Объем текста, посвященный этим сюжетам, выделения, заголовок и графическое оформление оказывают гораздо большее влияние, чем содержание любой отдельно взятой истории, не говоря уже о беспечном, вскользь брошенном замечании, что описываемая проблема не так уж важна в сравнении с другими.
Авторы и редакторы этих историй, когда их прижимают к стенке, часто заявляют, что просто изучают социальный феномен. Что плохого в том, чтобы порассуждать, как меняются нормы в лагере американских левых?
Это дешевый трюк. Статьи, которые мы здесь обсуждаем, называются «Новые пуритане» и «Угроза со стороны нетолерантных левых». Ничто в их презентации для читателя не подразумевает, что опасность со стороны левых на самом деле ничтожна по сравнению с правым авторитаризмом. Гораздо больше людей увидят заголовок, бегло просмотрят содержание или бросят взгляд на газетный киоск, чем когда-либо прочтут эти истории полностью, и еще меньше людей обратят внимание на контраргументы к основной идее, которые приводят эти статьи.
Так возникают моральные паники. В 1990-х сотни статей предупреждали американцев об опасности «политкорректности», правацкого ярлыка, который существовал почти исключительно как инструмент дискредитации прогрессивных требований. В 80-е годы мы столкнулись с проблемой «опасных незнакомцев» – общенациональным очагом беспокойства о том, как извращенцы в белых фургонах похищают детей. К тому времени, когда журналисты собрались разоблачать эту панику (ежегодно на всей территории США случается всего около 100 похищений детей незнакомцами), мы уже приняли волну законов, увеличившую и без того огромное число заключенных — и не сделали буквально ничего для обеспечения безопасности детей.
Та же история и с паникой по поводу «необоснованных судебных исков». Согласно опросу 2016 года, 87 процентов американцев все еще считают, что «в Америке подают слишком много исков». Безответственное освещение дела о горячем кофе в «Макдональдс», а также легковерные пересказы других нерепрезентативных анекдотов привели к серьезному подрыву юридических прав потребителей. Американцам сейчас намного труднее подать в суд на корпорации, которые причиняют нам вред – а ведь это уже было достаточно сложно, когда Стелла Либек подъехала к тому ресторану.
Моральная паника укрепляет дезинформацию и вызывает реакционный ответ. Родители, штурмовавшие городские ратуши и захватывавшие школьные советы, чтобы запретить критическую расовую теорию, недвусмысленно заявляли, что их усилия были ответом на предполагаемую «прогрессивность» школьной программы. Именно этот нарратив, слово в слово, продвигается в материалах Economist, Atlantic и десятках других.
Паника по поводу «необоснованных судебных исков» должна рассматриваться как фундаментальный позор национальных СМИ. Вместо информирования граждан о том, как функционирует демократия, – задача, которую мы, журналисты, любим называть своей основной деятельностью, – престижные издания дезинформировали этих граждан, представляя «доказательства» национальной тенденции, которой не существовало.
И сейчас они делают то же самое, играя с тем же огнем, который снова и снова двигал США назад и вправо на протяжении последних 40 лет.
СМИ обладают огромными возможностями для формирования общественного мнения. И репортеры с редакторами должны не просто осознавать свою способность сеять моральную панику. Они должны реально бояться ее посеять.