Петр Полещук: «Вам реально нужен такой журналист? Поверьте, не нужен».
Под конец 2025 года музыкальная критика в России имеет беспрецедентное внимание — блогеры набирают десятки (а то и за сотню) тысяч подписчиков, в Москве проходит первый в истории страны фестиваль рэп-критики. Однако, когда столь яркое слово используется без уточнения значения, мы рискуем потерять его смысл. Именно это опасение и подтолкнуло меня на разговор с Петром Полещуком — человеком, для которого критика — образ жизни. Музыкальный журналист, прописавшийся в ключевых медиа страны, находясь в 9000 км. от столицы (родился и живет во Владивостоке), серый кардинал отечественной музыкальной видеоэссеистики, он никогда не боялся идти против всеобщих любимцев — и до сих пор остается верен этому амплуа.
Помимо насущного, мы узнали у Петра, что сформировало его характер, почему он не любит, когда его называют журналистом и при чем здесь американский футбол.
— Как ты встретил новость о проведении «Бесед о русском рэпе»?
С воодушевлением. Впервые за долгое время в медийном поле стало фигурировать слово «критика», а не «журналистика». А я, как бы не сопротивлялся, музыкальный критик, не журналист. И хотя я стал меньше писать критики, а больше занят написанием сценариев, но критик — моё настоящее нутро.
Состав хороший, мне нравится, что там люди разных отраслей и разных поколений. Здорово, что это выглядит как желание собрать под одной крышей людей сфер пересекающихся, но все-таки не идентичных. Аркадий Романов, например, историк, а Коля Редькин — ютубер.
— Как ты относишься к тому, что на фестивале музыкальной критики бо́льшая часть спикеров не позиционирует себя в качестве критиков? В основном в «Беседах…» участвовали блогеры и журналисты.
Это я нахожу слегка проблемным, мало отрефлексированным в дискуссиях о фестивале. Олег Кармунин написал после своего выступления на фесте, что сейчас как никогда жива именно музыкальная критика. Олег, как и я, склонен к тенденциозности. Однако нет, я не думаю, что сейчас лучший момент для критики в России. Де-факто критиков на мероприятии было трое, если я не запамятовал — это сам Олег, Даня Порнорэп и Полина Другомилова. Последняя, кстати, ученица школы Порнорэпа, если можно так выразиться. Я бы хотел акцентировать на этом внимание, потому что это доказывает мои недавние слова о том, что сейчас имя Дани для людей значительно валиднее, чем имя того же Александра Горбачева* [* — признан иноагентом в РФ]. Если не зацикливаться на том, почему все так сложилось, ситуация хорошая — история не стоит на месте, появляются новые имена.
Но я отвлекся. Если смотреть на лайн-ап фестиваля как на демонстрацию того, сколько у нас критиков в России, то получается, что очень мало. Возможно, это связано с тем, что слово «критик» почти десемантизировано, под ним понимают и журналистов, и ютуберов, и кого только не. Но что здесь положительного — слово «критик», кого бы мы под ним не понимали, почти по умолчанию теперь включает заход на территорию социологии и культурологии. В этом смысле письмо о музыке в России проделало большую дорогу, и каждый из участников [«Бесед…»], критик он или нет, вносит в это дело что-то важное. Даня Порнорэп, например, ходячая рурэп энциклопедия — ты буквально можешь изучить жанр на основе его текстов. Аркадий, считаю, безупречный рассказчик и лектор, дни записей наших с ним подкастов для «Правого полушария Интроверта», признаюсь, мои любимые дни в неделе.
Кстати, меня сильно расстраивает, когда я вижу необсонованную критику Редькина в комментах у себя или где-либо еще. Его иногда критикуют за некую поверхностность. Но, чуваки, во-первых, нет, во-вторых, хотелось бы, чтобы люди помнили, что Коля сделал, мне кажется, очень важную вещь для музыкального блогерства в двадцатых — он сделал нашу профессию более легитимной медийно. Что еще важнее, он сделал её более востребованной у поколения, которое, думаю, без Коли меньше бы увлекалось музыкальной журналистикой. И его «Брокен Дэнс», и сам он как медийная фигура — очень важные составляющие нынешней экосистемы [музыкального блогерства в России]. Критики Редькина, поверьте, если бы не он, то и других, как вы считаете более «глубоких» авторов вы бы читали значительно меньше.
— Кого тебе не хватило в лайн-апе?
Мне не хватило критика в буквальном смысле слова — человека, готового рубить с плеча. Критик — это профессионал проблематизации. Это человек, который не боится осмеливаться говорить что-то против, ставить под сомнение то, как другие смотрят на вещи. Порнорэп любил одно время сослаться на работу Оскара Уайльда «Критик как художник». По такой логике, наши критики преимущественно художники, которые фиксируют реальность, но где художники, которые бросают вызов реальности? Не хватает в этом ивенте рок-н-ролла и панка. Не хватает смельчака, который готов пригнать и проблематизировать сам русский рэп. Я считаю, что русский рэп сейчас интересней американского. Впрочем, внутри того же русского рэпа я также вижу множество проблем, причем проблем фундаментальных. Но спикеры фестиваля, кажется, смотрят на жанр по-другому. На данный момент перед нами на 50% фестиваль музыкальной критики, а на другие 50% — замечательное собрание замечательных людей. Но как может фестиваль музыкальной критики организовываться из любви? Как может фестиваль музыкальной критики включать только замечательных людей? Критик ведь по умолчанию засранец. Где психопат, который выйдет на сцену фестиваля музкритики и выпалит моветон? Скажет что-нибудь абсурдное, типа «рэп — это кал». Скажет что-то, из-за чего у всех присутствующих глаза на лоб прыгнут, а дальше выдаст огромную аргументированную телегу о том, почему [он так считает]. Я, конечно, сейчас гиперболизирую и чересчур заостряю, но [это не отменяет факта]: [в нашей среде] срочно нужен кто-то, кто говорит с пинка, кто не боится недовольных взглядов в свою сторону.
— Ты уже вспоминал нашумевший текст Олега Кармунина, написанный по следам его собственного выступления, — хочу вновь акцентировать на нем внимание. Олег говорил, что музыкальная критика в России сейчас переживает лучшие времена: тг-каналы образуют единую экосистему, в которой тысячи людей читают и пишут про музыку, называет в качестве апофеоза этого явления Риса за Творчество. При этом мне кажется, что сейчас на текстах о музыке неимоверно тяжелее зарабатывать — ставки за материалы с нынешней инфляцией нищенские, а в редакции изданий берут только самых избранных. Ты человек старше, чем я, помнишь, что было и в десятых, и в начале двадцатых: как ты считаешь, музыкальная критика и журналистика в России сейчас себя чувствует лучше или хуже, чем раньше?
Мне сложно говорить, потому что моя ситуация, думаю, уникальная. Я добился больших результатов, находясь за 9 часов перелета до Москвы, и даже ни разу в ней не был. Поэтому для меня перспектива работы в медиа долгое время казалась вообще невозможной. И даже до сих пор меня удивляет, что условный Слава Мэрлоу может написать мне в личку с предложением работы. Чувствую себя, как Питер Хук, когда ему на басу предложили поиграть Rolling Stones. Тем не менее, попробую ответить [на твой вопрос].
Смотря что понимать под «музжуром». Видеоэссеистика, например, на подъеме, а вот ситуация в медиа плачевная. Если говорить о заработке — то смотря где. Для меня тут плачевность состоит в том, что работая сценаристом, например, я часто получаю больше, чем автором в медиа. Мне кажется, сейчас в принципе на журналистике труднее зарабатывать, чем раньше, но мне сложно судить объективно, потому что моя финансовая ситуация сейчас лучшая за все годы работы в сфере. Хотя, наверное, показательно, что она выправилась, как только я осознал себя многозадачным.
— Ты упомянул, что Слава Мэрлоу предлагал тебе работу. Правильно ли я понимаю, что речь про то, что мы теперь знаем как телеграм-медиа «ГАРАЖ»? Что вылилось из этого предложения?
Да, все верно — до старта проекта Артем [настоящее имя артиста] хотел поставить меня туда на место редактора. Но непосредственно до работы дело не дошло — мы не сошлись во взглядах на то, как должно функционировать медиа.
— Как ты думаешь, нужно ли сегодня вообще сохранять чистоту термина «музжур»?
Оно размылось не сегодня, мне с этим окей, хотя и претит немного, когда именно меня называют журналистом. Я плохой фактчекер, что, кстати, моя основная ахиллесова пята — у меня теперь пунктик по этому поводу, и я стараюсь перепроверять все по десять раз. Когда меня называют журналистом, я думаю: «Блин, ребята, вам реально нужен такой журналист? Поверьте, не нужен». Больше заботит размывание термина «критик». Критик — инстанция требований, но рынок устроен так, что никто ничего не может требовать. Для меня, правда, бо́льшая проблема в том, что требовать просто уже не хотят. Поэтому и так мало авторов, которые могут что-то проблематизировать. Вообще, признаться честно, я нахожу огромной потерей исчезновение из медийного поля Ивана Белецкого, Артема Макарского и Артема Абрамова. Белецкий, впрочем, правильно поступил, и пошел рисовать мангу — чего и всем желаю.
— Твои первые годы в музыкальной критики — примерно до 2019 года — для меня времена весьма смутные: я плохо понимаю, чем ты занимался в тот период. Еще хуже понимаю, как именно ты попал в индустрию. Давай постараемся восстановить хронологию событий, насколько это возможно.
Я никогда не думал, что буду критиком, потому что считал, что критики — уёбки. Собственно, если судить по мне, то так и есть, но надо больше. Когда в 2015 году дальневосточный литературный критик Александр Лобычев, царство ему небесное, спросил у меня, студента, не хочу ли я стать литературным критиком, я ответил, что не в жизнь. Хоть убей, не помню, как так получилось, но спустя несколько месяцев я стал писать о музыке. Началось все со студенческого подкаста на базе ДВФУ, потом он перерос с дальневосточный вебзин «Саундчек», в котором мы пытались навести какие-то символические мосты между Дальним Востоком и центром страны. На меня тогда сильно влияли Джон Робб и Саймон Рейнольдс. Я старался объединить их подход — региональный патриотизм с культурологическим заплывом. Заплыл так заплыл.
— К слову о Джоне Роббе. Одно из твоих первых больших достижений в музжуре — рецензия на альбом группы «Спасибо» в его медиа Louder Than War в 2017 году. Как случилась эта история?
Прикол, я вообще забыл, что у меня там была ревьюха на «Спасибо». Я хотел, чтобы все узнали про [хабаровскую пост-панк группу] Rape Tape — и банально отметил Робба на публикации фото группы. Он лайкнул, мы начали общаться. Для меня, обычного кента из Владивостока, выключенного из какой-либо индустрии по умолчанию, это было чудо. О своей любимой группе Stone Roses я впервые узнал именно со слов Робба в документалке «7 поколений рок-н-ролла», и вот спустя пять лет я уже общаюсь с ним о группе хабаровских корешей. Это оказывает весьма психоделический эффект на мозг. В тот момент моей role model был Тони Уилсон [директор лейбла Factory Records, английский теле- и радиоведущий, открывший публике Joy Division, Happy Mondays и др.], и когда Джон Робб — его хороший друг — назвал меня «русским Тони Уилсоном», я просто охуел. Это сильно вдохновило.
В те времена все были сосредоточены на том, что происходит в центре страны — а там и «Боль», и Versus, и что только не. Но для меня что Британия, что Москва были и остаются одинаково далеки, поэтому писать о музыке для меня по умолчанию означало выходить за пределы локальности. Очень легко быть москвичом и писать только о русской музыке, сосредоточенной, разумеется, в центре. А у меня просто не было выбора. Писать — значит путешествовать.
— На «Жырном подкасте» ты вскользь упоминал, что учился в ДВФУ. Расскажи подробнее про свое студенчество — на кого ты учился, как тебе этот опыт, пригодился ли в работе?
Скажу как ненадежный рассказчик: ДВФУ — прекрасное место! Я учился на двух факультетах. С филологии я отчислился, потому что не видел смысла тратить по два часа на дорогу, чтобы сидеть в прожаренном солнцем кабинете, и возвращаться домой к 8 вечера с горой заданий, на которые у тебя просто нет сил. Надо же было еще за девчонками приударить. Через два курса на филфаке и год на работе я перепоступил на журналистику, и там все-таки выучился на бакалавра, хотя само образование ДВФУ в итоге ничего мне не дало.
— Всё по мантре Василия Уткина: журналистике учатся в редакции, а не в институте. Только в твоем случае вместо редакции — фриланс.
Всё так. Хотя я все же не могу назвать время, проведенное в ДВФУ, бесполезным — два внеучебных события, произошедших на кампусе, сильно повлияли на мою жизнь. Первое — выступление в команде по американскому футболу «Дикие Панды» — одной из лучших команд в России. Все начиналось без серьезных намерений — несколько моих корешей в 2011 году решили покидать мячик во дворе, ничего не зная об американском футболе (кроме того, что я точно для него не создан). И вот, спустя несколько лет — мы уже университетская команда, а тренировать нас приехал игрок NFL Бобби Роум. Я тогда играл в позиции ресивера, но чаще занимал позицию «гения на бровке». Впрочем, ребята и без меня гениальные, им просто не требовалась моя безупречная физическая и стратегическая сила.
«Дикие Панды» — команда мечтателей. Банальное нахождение рядом давало много сил, ты буквально наблюдал, как исполняются самые смелые мечты людей (неспроста и я, и капитаны команды — фанаты One Piece). Идея, что невозможное возможно, аффектила так, что мама не горюй. Думаю, именно этот опыт подарил мне мышление, что можно просто взять и написать тому же Джону Роббу или привезти в город Shortparis.
— А как ты вообще относишься к спорту?
Американский футбол был мне интересен не столько как спорт, сколько как демонстрация исполнения людских мечтаний. Но это прекрасная игра, очень командная. Во времена игры за «Диких Панд» (это первая половина десятых) мой спектр интересов был расфокусирован: я любил [американский] футбол, литературу и музыку. Потом музыка и литература перешли в музыкальную критику, а спорт просто ушел. Некоторое время назад я восстановил его на базовой основе — гантели, отжимания, приседания, ходьба в горы, бег в костюме Эмпорио Иванкова [персонаж из манги/аниме One Piece, любимого произведения Петра] по центру города.
— Ты сказал про «два события». Какое второе?
Второе событие — прожарка [российского драматурга и писателя] Евгения Гришковца при всем ДВФУ. Мой Luffy punch Tenryuubito moment. Приехав в город выступить на одном университетском мероприятии, он активно засирал журфак и возвышал над ним филфак, на котором я тогда еще учился. Мне было стремно, что мой факультет ставят выше за счет другого. Потом он еще на мою знакомую наехал. Я что-то выпалил, он пригласил меня к микрофону, поинтересовался, где я учусь. Ответил ему – на филфаке, а тот сразу, мол, как с вами сразу интересно стало разговаривать. А я говорю, вам, может, и стало, а вот мне так и не стало.
Наверное, именно тогда во мне родился критик. Что в тот момент было для меня особенно важным — зал из тысячи человек поддержал меня, как говорится, сокрушительными аплодисментами. Ретроспективно я смотрю на это как на первое для себя доказательство, что людям нужны критики и их готовы поддерживать. На следующий день после происшествия у меня все газеты хотели взять интервью — и слава богу, что я отказался, потому что был малой и пиздец тупой. Всё, кстати, задокументировано. Это полный кринж, я не могу на это смотреть — как можно понять, мой пересказ событий звучит лучше, чем все было на самом деле. Но тогда я понял, что могу осмелиться на вещи, на которые осмеливаются далеко не все.
— Сейчас твоя основная работа — написание сценариев для видеоэссе; текстовых материалов в медиа у тебя выходит заметно меньше. В личной переписке ты однажды упоминал, что работать на музыкальном ютубе тебе нравится больше, чем на текстовых ресурсах. Чем тебя привлекает эта платформа?
Возможностью не только рассказывать, но и показывать. Мне всегда не нравилось, что посреди текста не может заиграть музыка. Но, с другой стороны, текстовые материалы более литературные, чем сценарии, потому что ютуб работает как развлекуха, а иногда хочется чего-то красивого. Язык условного Иена Пэнмана плохо ложится в формат видеоэссе, а вот как текст — прекрасен. Хотя и Пэнмана я активно интегрирую в сценарии для видео. Я часто подхожу к сценариям, как Тарантино или Боуи.
— Правда, что порядок цен за работу на ютубе в разы выше, чем в тексте?
Всё индивидуально, но сценарий, как и монтажный лист к нему, занимает гораздо больше времени [чем чисто текстовый материал], поэтому и прайс выше. Самое главное — заказчики платят сразу после сданного текста, либо авансом. В случае с медиа — приходится ждать месяц. То есть работу в медиа на фрилансе сложно сделать потоковой. Хотя я вернулся в том числе и к текстовым материалам, все-таки они хорошо прокачивают слог, в отличие от ютуба.
— Как ты относишься к тому, что музблогеры на ютубе предпочитают брать очень попсовые темы? О большинстве из них сказано уже так много, что при работе над сценарием, должно быть, приходится повторять уже тысячу раз переюзанный нарратив. Ты не ощущаешь это как халтурную работу?
Ютуберы часто оказываются заложниками положения — аудитории, принципа площадки и т.д. Всё решают просмотры — в этом смысле пресловутый KPI при работе на ютубе чувствуется больше, чем в медиа. Это отдельная экосистема, и к ней вряд ли можно относиться так же, как к блогерству, допустим, в тг. Но халтуры в этом нет, наоборот, мы все стараемся, как черти. В том числе и по выдумке интересных тем или тем с интересным заходом — но часто эксперименты по выбору тем оказываются провальными, потому что против логики потребителя не попрешь. Но все еще есть темы, которые никто не занял — и если вам нужен прекрасный сценарий, скажем, про Pulp, вот моя визитка.
— Как ты совершенствуешь свои журналистские скиллы? Какие важные ошибки при работе с материалами ты замечал у себя? От всех ли получилось избавиться?
Журналистские — никак. Сценарные — при работе с заказом. Моя самая серьезная ошибка заключается в моей тотальной неспособности нормально обучиться русскому языку — сколько ни пытался, не выходило. Не знаю, почему. Возможно, я самый безграмотный музыкальный критик в истории. Долгих лет жизни моим редакторам, они — Гераклы.
— Время от времени ты сетуешь на то, что сегодня российские музжуры уделяют недостаточно внимания теории — культурологии, философии, социологии. Назови какого-нибудь не самого известного автора в этих направлениях, чтение которого обогатит любого человека, пишущего о музыке.
Не помню подобных сетований. Но в качестве рекомендации назову Саймона Фрита (увы, не переведен на русский язык). Поэтому отправляю всех к Саймону Рейнольдсу, Марку Фишеру, [Андрею] Горохову и прочим иконам хипстеров. Как бы кто к ним не относился, но лучшей точки для входа в письмо о музыке, думаю, не найти — особенно, если речь про наличие книг на русском языке. Эти авторы, главным образом, могут помочь научиться людям не только фиксировать то, что есть и примиряться с этим, но и требовать большего, мечтать. Хотя Артем Рондарев, конечно, умней.
— Недавно из твоего родного Владивостока уехала самая большая местная группа последних лет — hehehe, — и в музыкальную сцену города вновь появился повод вглядываться в поиске новых талантов. Видишь ли ты на локальных концертах молодых заряженных ребят, которые пока совсем неизвестны, но имеют все шансы засветиться не меньше «океанариума» или «kё»?
Прошло слишком мало времени с уезда hehehe, чтобы успели появиться новые имена. Самой перспективной группой остаются «kё». Как бы я не бурчал субъективно, но не могу не заметить, что отрадно видеть их в той или иной десятке лучших альбомов года. Надеюсь, у них все сложится удачно.
Но проблема в том, что они, мне кажется, сейчас остались одни. Надеюсь, я ошибаюсь, но тот же «океанариум» приказал долго жить. С hehehe, «kё» и «океанариумом» у нас было три группы разного эшелона, и это создавало, что ли, сцену. Сейчас хедлайнера, сопоставимого с hehehe, нет, и мне кажется, все несколько в подвешенном состоянии. Впрочем, я не сомневаюсь в успехах «kё» — главное, чтоб не распались. Другое дело, крайне любопытно, каким окажется следующее поколение музыкантов Владивостока, и привнесет ли оно что-то новое на сцену.
— Ты пишешь о музыке уже 9 лет. За это успел поработать на десятки ресурсов разной степени престижа и популярности. Расскажи про самый запомнившийся опыт создания текста за этот период.
Безусловно, написание сценария и раскадровки к видеоэссе «Кинопоиска» про One Piece. Я никогда в жизни не вкладывал столько сил во что-либо. Каким-то образом первое видео, над которым я корпел, стало моей лучшей работой. Разумеется, мне помогал замечательный [кинокритик] Леша Филиппов и команда «Кинопоиска». Но с командами я работал неоднократно, а лучшей работой стала именно эта. Она, разумеется, далеко не самая интеллектуальная — возможно, она самая не интеллектуальная. Но она самая катарсическая и продуманная до мельчайших деталей — я даже давал руководство диктору Олегу Милёхину по интонированию. Когда люди говорят вам, мол, шедевры пишутся сами собой и не планируются — брехня. Я сел делать этот ролик, нацелившись сделать лучшее видео в интернете по главному произведению XXI века. Я сделал.
— Подходя к концу, не могу не спросить. Сейчас тебе 30 лет, у тебя серьезный опыт работы с текстами, который можно с легкостью переносить на большие проекты. Сейчас у «Спасибо, послушаю» выходит масштабный цикл роликов про музыкальную (и не только) культуру эпохи Перестройки. О каком проекте подобной или большей величины ты мечтаешь? Если бы тебе пришлось выбирать медиум, это была бы книга или видео?
Мой проект мечты — фикшен, комикс, желательно. И желательно не про пиратов.