Киран Пресс-Рейнольдс: «Щитпостинг меня вскормил»
Современная культурная журналистика уделяет не слишком много внимания тому, что происходит в Интернете — один тренд сменяет другой, все безумное и странное — да и многие явления настолько нишевые, что имеют не более пары тысяч последователей. Киран Пресс-Рейнольдс — одни из тех людей, что сделали на этой теме карьеру. Умение показать, как даже самые маленькие онлайн-комьюнити соотносятся с миром вокруг нас, — их профиль, настойчивое развитие которого привело к появлению у автора регулярной колонки Rabbit Holed на Pitchfork и байлайнов в куче других топовых изданий США и Великобритании.
Мы поговорили с ними о том, что ждет музыкальный авангард 2026 года, через какую оптику следует понимать современную культуру, как Киран находит российскую музыку и почему недавние изменения в Pitchfork — абсолютно закономерны.
— Привет, Киран, классный цвет волос!
— Как тебе пришла в голову идея перекраситься в голубой?
— Это все от Bassvictim. Я недавно сделали с ними интервью, и Мария [солистки дуэта] была с этим цветом волос, и я пообещали ей, что тоже перекрашусь. У меня не получилось сделать ровно тот же оттенок, потому что у Марии краска уже успела сильно выцвести, но я надеюсь, что скоро мои волосы так же потеряют в насыщенности, и я смогу выполнить свое обещание до конца.
— Какие у тебя ощущения от 2026-о сейчас, в конце января?
— Все довольно неплохо. Я медленно возвращаюсь к работе: доделали статьи, которые начали в прошлом году, плюс у нас сейчас много изменений в Pitchfork, и через пару часов я должны буду поехать в офис, чтобы снять несколько видео. Но в основном все клево, ничего безумного еще не успело произойти. Правда в Нью-Йорке сейчас настоящий мороз, я прямо умираю от холода.
— Понимаю, в Москве сейчас то же самое. Продолжая говорить о 2026-м: какие у тебя ожидания от музыки в этом году?
— Я недавно читали одну интересную заметку на Substack, в которой автор развивает идею о деглобализации в музыке, конкретно — о важности возрождения внимания к региональным звучаниям. Конечно, интерес к локальности никогда не угасал полностью, но я думаю, что сейчас его рост говорит о том, насколько люди нуждаются в альтернативе однородной культуре алгоритмов. Взять того же EsDeeKid: единственная причина, по которой он сегодня так популярен, — его ливерпульский акцент. Поворот к локальности дает артистам возможность выражать себя свободно, при этом не теряя шанс выйти на глобальный рынок: рэперам по всему миру больше необязательно делать трэп только потому, что это главный жанр в Америке. Именно поэтому в ближайшее время мы будем видеть все больше уникальных локальных стилей, вроде танзанийского сингели. Не думаю, что все они наберут глобальный хайп, но некоторые вполне могут на это претендовать — байле-фанк в каком-то виде уже стал популярным в США, хотя для людей не из Бразилии он все еще звучит довольно резко.
С другой стороны, мне очень интересно, куда дальше пойдет авангард рейджа. В прошлом году жанр охватила своего рода гонка вооружений — все пытались звучать жестче, быстрее и перегруженнее. «psykotic» Osamason в некоторые моменты уже звучал практически невыносимо, но 2Slimey с альбомом «High Anxiety» вывел мучительность рейджа на новый уровень — от этого релиза ощущение, будто бы твои уши рубят катаной. Из менее популярных артистов меня в хорошем смысле шокировало то, что делает ocelot. Его музыка словно собрана в видеоредакторе и перегружает эмоциями, как видео Mr. Beast, — постоянный спам странными звуковыми эффектами, вокальными лупами и ударными. Мне кажется, такая музыка будет становиться виральнее.
То же самое должно случиться с лэптоп-тви [комбо тви-попа и индитроники — делают Worldpeace DMT, The Femcels и др.] — это, конечно, выдуманный жанровыйтэг, но как-то эту музыку надо назвать. Я думаю, в ответ на то, что все вокруг становится все более цифровым, люди будут отдавать предпочтение «природной» эстетике — некоторые продюсеры уже пытаются наполнить цифровые звуки пасторальным вайбом, вызывая у слушателей эффект Зловещей долины — и всему аналоговому, что можно пощупать.
— Вся эта штука с рейджем напоминает мне о мамбл-рэпе из 2016-2017 годов. Мне кажется, что с тех времен сталкиваемся мы впервые сталкиваемся с настолько тотальным неприятием нового в рэпе — главные представители новой рейдж-волны, 2Slimey и bleood, получают очень много хейта в Сети.
— Да, я даже видели мемы в духе «Фанаты старого рэпа хейтили Playboi Carti, фанаты Playboi Carti хейтили Osamason, фанаты Osamason хейтили Che — теперь фанаты Che хейтят 2Slimey». Звук в жанре просто становится все зазубреннее и иссушеннее.
Я недавно разговаривали с блогером friends&, который придумал термин лэптоп-тви, и он рассказал мне о своем концепте брэйнрот-психоделии. Его идеи очень созвучны тому, что я два года назад полуиронично назвали щитпост-модернизмом, и, как мне кажется, с их помощью можно сформировать оптику для восприятия культурного фрейма, в котором находятся артисты вроде ocelot. Для людей, которых уже нет с нами, их работы были бы звуковым эквивалентом непонятным иероглифам, но я все равно думаю, что они собраны очень искусно. Дело не только в цепких хуках, но и в том, как рэперы необычно разбивают слоги, а продюсеры делают безумный саунд-дизайн, создавая глитч-оккультную атмосферу. Перед нами открывается совершенно новый способ делать музыку — что-то вроде рэпа, если бы он был танцем. Звучание становится важнее лирики, а звучание слов — важнее их значения.
Концепцию щитпост-модернизма можно применить и ко многим другим областям в современной музыке — например, к диджикору, о новой волне которого я надеюсь написать статью в этом году. Или к эпик-коллажу, вокруг которого в последнее время происходит много интересных вещей (именно в этом жанре вышел пока что лучший альбом года — «Darklight» от The Sidepeices).
— Сколько ты зарабатываешь, будучи музыкальным журналистом из США, пишущим о нишевой музыке? Я спрашиваю потому, что в России с письмом о непопулярном есть проблемы: большинство изданий прогонят тебя пинком под зад, если ты предложишь сделать обзор на релиз артиста с меньшими охватами, чем у Билли Айлиш, Bad Bunny или Дрейка. Поэтому у нас люди, желающие свободно писать об интересной музыке, обычно не могут превратить свое занятие в работу.
— У нас в США происходит нечто похожее, и моя ситуация похожа на исключение. У меня есть постоянная работа в Pitchfork — одном из четырех-пяти мест, где мне могли бы стабильно платить деньги, на которые можно прожить. Впрочем, я все равно зарабатываю не очень много и не думаю, что Pitchfork обрадуется, если я назову конкретную сумму. Сейчас я работаю только на договорной основе: Pitchfork восстановил штат после массовых увольнений в прошлом году и фактически предложил мне работу на полставки. В мои обязанности по контракту с ними входит одна колонка в неделю и несколько видео в месяц, а также вместо колонки я могу написать рецензию.
Возвращаясь к вопросу о темах, все зависит от того, как ты подаешь статью редактору — нужно уметь объяснить ценность своей идеи человеку постарше. Одним из моих первых больших материалов, которым я до сих пор горжусь, стала история о том, как Roblox охватило музыкальное движение, названное роблокскор. Я написали статью пять лет назад для The New York Times, и большинство медиа не приняли бы ее из-за странности, но по совпадению Roblox набрал культурную силу во время пандемии, и NYT хотело написать что-то на эту тему. Я подали заявку на музыкальную секцию и в итоге написали материал, одновременно углубляющийся и в нишевую музыкальную сцену, и во внутреннее устройство огромной онлайн-платформы.
Другая интересная история случилась у меня с The Face. Два года назад я питчили им профайл на xaviersobased, но они отклонили эту идею, так как тогда он еще не достиг столь больших цифр. Зато приняли путеводитель по американскому рэп-андеграунду, что по формату больше подходило журналу о стиле и моде.
Впрочем, причина, по которой я сейчас работаю в Pitchfork, заключается в том, что у меня есть репутация: на протяжении последних четырех лет я зарабатывали себе имя в сфере в качестве одного из немногих людей, способных хорошо описывать явления нишевой интернет-культуры, параллельно объясняя, почему они важны. Иногда люди пишут о совсем малоизвестных вещах из Сети, и я искренне люблю читать такое, однако подобное письмо будто бы заперто в погребе. Нет никаких проблем рассказывать о музыке с сотней слушателей для аудитории в сотню человек, но в медиа вроде Pitchfork требуется другой подход. В последнее время немного страдаю от нехватки идей, потому что мы в Pitchfork пытаемся сохранить любовь ко всему нишевому, но Мано [Сундаресан — руководитель отдела редакционного контента Pitchfork и основатель No Bells] хочет, чтобы я освещали больше историй об артистах вроде Тэйлор Свифт или Дрейка с позиции Rabbit Holed. С такими темами мне бывает трудно начать.
Однако сейчас я с большим воодушевлением пишу статью о том, что из себя представляет музыка культуры луксмаксинга и чернопилюльных эдитов в ТикТоке. Там есть целая индустрия: артисты делают что-то похожее на фонк, но с гулким звучанием немецкого хардтека и названиями песен в духе «Black Mog» и «Ascentcore». На выходе получаются практически неслушабельные вещи. Впрочем, мне показалось, что этой темы самой по себе будет недостаточно для полноценной колонки, поэтому я решили связать это с музыкой и культурой второго президентского срока Трампа. Думаю, стяжение двух этих явлений сделает мою статью достойной внимания. Но если бы я предложили эту идею кому-нибудь, кроме Pitchfork, ее наверняка бы не приняли, однако Мано доверяет мне и дает карт-бланш на эксперименты. За это я ему очень-очень благодарны.
Я бы хотели, чтобы больше людей могло себе позволить писать о нишевых штуках. К счастью, на Substack есть достаточно много блогеров, имеющих базу из платных подписчиков, обеспечивающих их письмо, но отсутствие интереса со стороны больших медиа говорит об отсутствии денег в журналистике.
— Как ты думаешь, умрет ли культурная журналистика окончательно, или трансформируется в новые формы?
— Мне не кажется, что журналистика может окончательно умереть, потому что у людей сохранится потребность в контенте, не являющимся ИИ-обзором или видеоэссе. В последнее время я даже чувствую облегчение в этом смысле, так как получаю много питчей в No Bells от молодых авторов. Одного из них зовут Арчи [Форд] — так получилось, что он родом из того же маленького английского города, что и моя бабушка, и ему было всего семнадцать лет, когда он предложил нам сделать материал об ирландском рэп-андеграунде. Позже он написал для нас еще и заметку про один лондонский скримо-сквот, а теперь у него есть байлайны в The Face и других изданиях. Недавно он интервьюировал меня для своего текста в The Guardian о том, почему Aphex Twin так популярен среди зумеров. И сейчас Арчи только восемнадцать лет! Другого парня зовут Сэм Хайленд, он ведет блог Sammy’s World. Насколько я понимаю, он пишет на чистом энтузиазме, ничего не получая за свой труд. У него есть классные материалы с анализом «поддакивающей некомфортности» phreshboyswag и токсичности взаимного насилия в Bassvictim.
Впрочем, я все равно уверены, что в глобальном смысле в журналистике будет все меньше и меньше денег. Это следствие более широкой проблемы — исчезновение денег из сферы искусств. Но я надеюсь, что молодое поколение, растущее вместе с ИИ, все же не отправит нашу профессию на свалку истории. Скорее всего, люди все больше будут заводить блоги на Substack, будет больше маленьких независимых медиа. Мы уже выходим из эры, когда цифровые медиа могла финансировать реклама на сайте, и даже Pitchfork ввел платные подписки, являющиеся, на мой взгляд, единственным хоть сколько-то приличным способом поддерживать независимость редакции. Можно избавиться от ежедневных переживаний о том, откуда изданию взять деньги, ведь даже если один подписчик решит перестать отправлять вам деньги, остальные никуда не деваются — у тебя все еще будут средства к существованию.
С другой стороны, я опасаюсь, как бы переход на Substack не создал почвы для расцвета стэн-журналистики. Сегодня одна из главных проблем нашей сферы в том, что люди с талантом и связями в индустрии часто делают беззубые интервью с артистами и облизывают все подряд, боясь любой негативной реакции, которую можно получить в Интернете. Но в противовес этим процессам в журналистике по-прежнему полно хейта, которым, например, занимается мой друг Эли Шуп в своем блоге Constantly Hating.
Но моя надежда состоит в том, что мы вернемся к состоянию Интернет-журналистики и блогосферы нулевых — маленькой и взаимно поддерживающей. Мне кажется, это то, что позволит создать в сфере стабильную экосистему, которой так не хватало последние пятнадцать лет — экономика цифровой рекламы, обеспечивавшая онлайн-журналистику в этот период, развалилась. Может быть, мы имеем дело с коррективами, которые должны были случиться.
— В твоем списке лучших песен 2025 года на 49 месте находится песня московской певицы мс улыбочки — «снежок». Как ты вообще вышли на ее творчество?
— Если честно, я до конца не помню. В мае мне где-то попалась эта песня, и я скинули ее в чат No Bells с подписью «Клевый русский глитч-поп» вместе с видео, но никто мне не ответил.
Иногда я случайно натыкаюсь на российскую музыку. Мне очень понравился альбом «Online Songs 4» от Sir Soylok, и человек, который мне его прислал, сказал, что он родом из Кургана. Еще я писали о продюсере vyrval, который сделал этот проклятый джампстайл-трек с тарабарщиной в названии [речь о песне ✻H+3+ЯД✻7luCJIo0T6…]. Эта песня стала виральной после теракта в Crocus City Hall, люди делали с ней эдиты в дань памяти погибшим.
— Твоя колонка для Pitchfork называется Rabbit Holed, что одновременно и сленговое выражение, и отсылка на Алису в Стране чудес. Когда я читаю твои тексты там, я часто ловлю себя на мысли, как интересна цифровая культура нашего времени — она так странна и непредсказуема, будто бы из какой-то сказки, в ней происходит столько событий, что, как ни пытайся, не получится охватить их все. Это по-своему очаровывает. А как ты думаешь, интернет — место для чудес?
— Знаешь, это палка о двух концах. Я тот человек, который вел Youtube-канал в детстве, щитпостинг меня вскормил. Поэтому для меня Интернет навсегда останется магической территорией — она сделала меня теми, кто я есть. Когда я делаю эту колонку, как и многие другие материалы, я чувствую себя словно материнская плата, шипящая под палящим солнцем, обрабатывая запросы, как одержимая, против своей воли.
Сегодня мир в целом ощущается познаваемым, поскольку даже информация о локальных культурах свободно разбросана по Сети. С одной стороны, это не очень хорошо, ведь в процессе теряется загадочность жизни. С другой стороны, в таких условиях мы всегда можем узнать что-то новое для себя. Я помню, как я делали материал о том, как искать музыку без Spotify, и интервью с Интернет-архивистом Music Place. В тот момент я поймали себя на мысли, что я уже выскабливаю бедрок музыкальной культуры, и подумали про себя: «Ну куда еще спускаться-то, мне остается только делать списки пользователей RateYourMusic». Когда я доделывали то интервью с Music Place, я рассуждали: «Как жалко, еще одна завеса тайны пала», хотя, безусловно, я были рады, что теперь знаю больше.
Конечно, в онлайне и впредь будет полно чарующих вещей — культура сегодня развивается так быстро. Впрочем, мой внутренний циник предпочитает смотреть на материальную сторону вопроса. Владельцы техногигантов хотят, чтобы мы воспринимали Интернет как место, работающее по мистическим законам, хотя на деле весь онлайн реализуется через физическую реальность. Все эти бесконечные дата-центры, наводнившие наш мир, следят за нами, превращают в набор данных, а культуру загоняют в алгоритмические эхо-коробы. Говоря претенциозно, это можно назвать диалектикой материального и магического, и это именно то напряжение, которое я хочу видеть в ядре Rabbit Holed.
— Ты написали довольно много историй о том вреде, что ИИ наносит музыкальной индустрии. Однако мне кажется, что нейросети могут быть продуктивны как инструмент для искусства. Многие артисты, вроде 2Slimey и Edward Skeletrix, используют ИИ в своих клипах, чтобы отразить безумность и подозрительность современного мира. Как ты думаешь, можно ли то же самое перенести на аудио-формат?
— Вещи, о которых ты говоришь, восхищают меня больше всего: наравне с визуалом ИИ пока что ничего не делает. Хоррор-слоп — одно из самых интересных явлений, что можно найти в рилсах: это выглядит настолько странно и гротескно, что раньше такого было невозможно представить. В ТикТоке люди делают мини-сериалы с фантазиями о беременности маленькими инопланетянами.
Если бы у нас был музыкальный аналог этого, я были бы очень заинтригованы. Я думаю, что в авангарде подобных экспериментов будут артисты вроде ocelot, находящиеся в рамке щитпост-модернизма и игнорирующие любые нормы. Впрочем, пока что ничего подобного я не видели. Может быть, некоторые действительно неплохие поп-песни были сделаны с использованием ИИ, но мы этого не знаем.
Причина, по которой я были настолько осторожны и критичны насчет ИИ, состоит в том, что его часто используют в чисто корыстных целях. Сегодня утром, когда я проверяли чарты Spotify, я обнаружили по меньшей мере три-четыре песни, сделанные через нейросети. Это были стилизации под соул- и фолк-поп-певцов 50-60-х годов. Мне кажется, правильно винить за существование таких вещей стриминговые платформы, поскольку они нормализовали практику пассивного слушания музыки, и теперь люди бездумно потребляют все, что выдают им алгоритмы. Да и тот факт, что самая мидовая ИИ-песня может попасть в чарты, говорит либо о том, что музыка сейчас в целом не очень, либо о том, что у публики не слишком высокие стандарты.
— Будучи человеком, который также пишет об Интернет-культуре, я часто чувствую себя в парадоксальной ситуации. Я провожу много времени онлайн, ресерча информации для работы, а после я хочу отдохнуть где-нибудь подальше от электронных девайсов. Но проблема в том, что почти все мои хобби находятся в Сети, и я из раза в раз оказываюсь в ее порочном кругу. Как ты справляешься с этой проблемой и как отдыхаешь после работы?
— У меня есть особая куртка, на рукавах которой можно разместить по пять ноутбуков, поэтому я гуляю, окруженный экранами, а на голове у меня гарнитура. Ладно, я прикалываюсь.
Вообще, после работы я люблю долго гулять — стараюсь трогать траву настолько часто, насколько это возможно. Впрочем, у меня все равно нет здорового дофаминового детокса — чаще всего я перехожу от «плохого» экрана к «хорошему». Когда я заканчиваю с работой, я смотрю телевизор или делаю более приятные вещи в Интернете. Я достаточно устаю от правого контента — я сами по себе левые, но по долгу службы мне приходится поглощать стримы Ника Фуэнтеса [радикально-правый спикер из США] и Такера Карлсона в опасных объемах.
Еще я захаживаю в маленькое кафе неподалеку от дома. Там работает классный парень, он делает мне чай кава — напиток полинезийского происхождения, от которого ты расслабляешься. У них еще есть удобные диваны, вокруг бегают звери, из колонок играет дрим-поп, на полках полно настольно игр. Мы обычно собираемся там с друзьями и просто болтаем о жизни.
— Назови три андеграундных артиста/группы, которые должны выстрелить в 2026-м.
— The Sidepeices, 300SkullsAndComing, ocelot.