Цветок
Цирцея редко чувствовала ненависть. Злобу, ярость, презрение, печаль — достаточно редко, но всё-таки куда чаще. Жестокость этого мира вынуждала обрастать черствой коркой, и хуже всего были те ЛЮДИ, что застывшую кровь отковыривали пальцем, никак не позволяя затянуть раны.
Таким был Гермес. Девушка часто гадала, почему он ведёт себя всегда именно так: чрезмерно своевольно, свободолюбиво. Вероятно, волшебница была излишне жестока, иль сильнее других связывала Бога вестей, как о том робко говорили её нимфы, и тем не менее...
Тем не менее, иногда хотелось пустить этого пернатого на свой бульон. Обратить сначала мышкой, чтобы в острых когтях перебирать паникующее существо, а потом и сотворить петухом. Да, пожалуй, именно эта птица и подойдёт больше всех под описание Гермеса.
Или даже павлин. Ведима ещё не решила. Сейчас ей казалось: всякое уродливое и неприятное животное оказалось бы лучше горе-Бога.
— Он скоро явится к Вам, покровительница, — робким голоском произносит одна из нимф девушки.
Тонкие брови стремятся к переносице, добавляя ей морщин.
Цирцея была унижена. Быть может, этот злополучный Одиссей того вовсе не заметил, однако сама девушка знала: Гермес испытывает её терпение. Делает это так уверенно, словно никогда не сможет ощутить на себе чарЫ девицы. То, что царь Итаки в итоге оказался не таким дурным человеком, ещё не значит, будто бы можно за это спасение простить его прадеда.
Этот гадкий, отвратительный, противный, голосистый и чрезвычайно громкий "божок" смеет вмешиваться в дела волшебницы — мешать тому, что для девушки является основой её жизни, её местью этому отвратительному миру.
— Покровительница? — пытается привлечь к себе внимание нимфа, так и не получив ответа.
— Что требуется от меня? — спрашивает строже обычного Цирцея. Черт. Она не хотела грубить своей ближней, но бурлящая ярость в ней кипит с каждым мгновением всё сильнее. — Мы все равно ничего не сможем сделать. Он Бог, в конце концов.
И ведь говорит ведима так, будто не попытается собственными руками скрутить шею златокудрявого Гермеса. Вероятно, сам Аполлон мог бы ей помочь.
Хотя, говоря честно, в её словах была доля некоторой истины: их положения в этом мире действительно разнились. Олимпийцы никогда не спрашивали разрешения на что-либо, они знали о своем превосходстве над другими живыми существами, а насекомых вроде Цирцеи и её подручных, — смертных в этом мире особо не почитали, — изредка замечали. Таков был порядок, с которым ничего не поделаешь.
— Гермес терпеть не может плохую музыку и грязь. Мы могли бы...
Вся эта мелочность так прелестна, но никакого толка не принесет. Цирцея перебивает, подняв в воздух элегантную, аккуратную ладонь.
— Нет. Его только задорят попытки насолить.
И волшебница прекрасно знает, что права. Гермес всегда был таким: его забавят, увлекают попытки выразить к нему неприязнь, ярость. Никакой серьезности, никакой глубины. И плевать хотелось на то, кем ему приходился Одиссей.
Цирцея слишком долго пыталась понять Бога юности. Слишком долго выслушивала про себя все его гадости с колкого языка. Безразличие должно быть и лучшим оружием, и лучшим щитом.
— Как же нам себя вести? — спросила вторая, только подошедшая нимфа. Стратегии проведение всегда были до ужаса различны. Каждый раз. Или, все же, где-то схожи.
— Как и с любым другим почетным гостем.
Это было её окончательное слово.
Ждать Гермеса было утомительно. Девушка всегда старалась отвлечься мысленно: проходилась вдоль садов, следила за идеальным порядком работы своих нимф, веселилась с ними, купалась в солёной воде. И все равно, каждое действие сопровождалось частыми вопросами души.
Когда настанет пора принимать Бога юношества? Решит ли он просить прощения? Останется ли наконец он в покоях волшебницы, деля душу с ней одной?
На самом деле, Цирцея прекрасно знала все эти ответы. Все до единого. Абсолютно каждый, и никакой из них не мог её устроить.
В конце концов, когда страдают жрицы от надругательств — там ясно, что можно сделать: скрутить, уничтожить сущность насильника. Но как же быть сейчас? Прогнать Гермеса окончательно, зная, что он более никогда не вернётся? Пожалуй, это было бы правильно. Хотя того совсем не хотелось. Жаль только: желание любви присутствует абсолютно в каждом человеке.
Да и если честно, была ли когда-нибудь Цирцея среди тех девушек, что льют слезы по своим возлюбленным? О, нет, совсем нет. Эта ведима была превосходнее, выше всех остальных девичьих сердец, она умела держать власть над самой собой, и даже при всем этом... От себя не выйдет скрыть ревность.
Гермес являлся исключительно по своему желанию, и одним лишь Богам известно, с кем он делил ложе иль пел влюбленные баллады. Это была та часть жизни, которую Цирцея никогда бы не захотела контролировать или ограничивать, только вот принципы красавицы всегда гласили: "Я даю тебе то, что ты приносишь мне".
С Богом юношества так не работает. К сожалению.
Баламут с золотыми, яркими кудрями всегда умудрялся выкручивать всякую сделку себе на пользу, чтобы не оказаться в цепях согласия. В этом, всё-таки, и было одно из тех достоинств, которые так ценила Цирцея.
А ещё она ценила то, как от ласковых прикосновений Гермеса в грудной клетке ускоряется ритм сердца, как взгляд её теплеет после нескольких серенад.
И временами за это же ненавидела.
У появления Гермеса редко было что-то характерное. Тем не менее, для волшебницы никогда не составляло труда определить присутствие любовника ранее, чем он появлялся пред глазами.
Прямо сейчас, например, он издалека наблюдал за тем, как Цирцея безмятежно поливала одни из множества других клумб, вместе с тем ласково грея кожу под жарким солнцем.
То время, что здесь не было Гермеса, пошло девушке на пользу: ярость сменилась сухой обидой, если не вообще её отсутствием.
— Даже словечка мне не скажешь первой, ведима? — первым не выдержал Бог юности, когда с привычным ехидством в голосе обратился к любовнице.
"Ведима". Да, так он однажды её назвал. Обращение это всегда было нежное, пусть и от него, иногда, хотелось кинуть в произносящего нечто тяжёлое.
— Я смотрю, ты сегодня не одарен терпением, — верно подмечает Цирцея. Обычно, это именно Гермес игрался с чужим навыком ждать.
— Это очевидно, дорогуша, — не без лёгкого хохотка отзывается он, и наконец появляется за спиной покровительницы, лёгким колыханием воздуха беспокоя робкие бутоны цветков.
Будь Цирцея моложе — уже через секунду бы попыталась сцепить запястья и голени собеседника колкой лозой. К счастью, набранная мудрость позволила ей лишь тяжело вздохнуть. Якобы опечаленно.
— А мне казалось, твоих проказней с Одиссеем было достаточно, чтобы потешить жажду досуга, — говорит ведима, не поворачиваясь лицом к горе-избраннику. Лишь отставляет керамическую лейку на подоконник, проходят длинными пальцами вдоль ярких лепестков.
— Я так и знал, что ты злишься до сих пор. — молвит Гермес, не скрывая удовольствия от собственной догадки.
— А сейчас, якобы, ты не хочешь скрутить мне шею и подать на ужин всем своим нимфам?
Цирцея и спустя время не будет знать, почему эти слова на неё так подействовали: девушка через чур резко оборачивается с хмурой переносицей, а после её брови слабо взлетают к верху, когда совсем близко она наблюдает прекрасное лицо Гермеса. Бесшумен, как всегда.
Проходит несколько секунд в тяжёлом, — лишь для неё, — молчании. Лишь после этого ведима фыркает, а после, сложив губы "уточкой", усиленно дует на передние прядки избранника. Знает же, что о своих кудрях тот печется.
— О, мой милый, можешь не сомневаться: я всегда этого хочу.
Вероятно, именно язвительность в её голосе добавила азарта во взгляд Гермеса. Он совершенно не испытывает зазрения совести, когда укладывает изящную ладонь на поясницу волшебницы, ещё не притягивая её, но держа в слабых объятиях.
— Я бы предпочел, скажи ты это в другом контексте. — пытается глупо отшутиться Божество, на что получает красноречивый взгляд: "Ты сейчас серьезно?". Не столь уж громко хохотнув, Гермес продолжает. — Ладно уже, бросай дуться. Ты прекрасно знаешь: я редко когда вмешиваюсь в твои дела, а если и...
— А если и вмешиваешься, то это необходимо, — продолжает девушка, перебив, а заодно и демонстративно закатить глаза с цоканьем.
— Очаровашка-Одиссей потом ведь понравился тебе, так зачем было его убивать? М, согласись, эта жертва была бы напрасной.
Цирцею всегда вводило в состояние ярости моменты, когда пытаются учить, как заниматься её делами. О таком настрое мгновенно сообщает её мимика, а вместе с тем и ладонь: покровительница не постеснялась ласково провести по обнаженному плечу избранника фалангами пальцев, а после с появившимися когтями впиться в него.
— Ауч, — с болезненным шипением произносит Гермес, параллельно пытаясь не убирать улыбку с красивого лица.
— Ты забываешь, мой милый, — начинает говорить Цирцея, и вместе с её словами небо начинает тускнеть, шипы на стеблях роз разрастаться, а золотистые очи опасно сверкать. — что не имеешь никакого права говорить мне, кто достоин гибели, а кто — нет. У тебя нет права диктовать правила на моей территории. И будь ты хоть самим Зевсом — я бы вырвала кадык прямо из твоего горла.
Под конец речи голос девушки становился всё громче и громче, в какой-то мере напоминая раскаты грома.
И совсем нельзя сказать, что Гермес когда-то пугался от подобного проявления силы, — в конце концов, он гордый олимпиец, — однако ярость возлюбленной умел хоть немного считывать.
— Так что если тебя хоть немного волнует происходящее со мной, — уже тише, спокойнее произносит девушка, когда день вновь обретает свою ясность. — то будь добр: следи за тем, как ты себя ведёшь.
Проходит, кажется, не так уж много времени. Всего несколько секунд, прежде чем Гермес выдыхает с некоторым восхищением:
— Ты никогда не потеряешь своего очарования, дорогуша.
У девушки было всего мгновение на решение того, как поступать в этой ситуации, и она потратила его лишь на то, чтобы несколько глупо взмахивать ресницами.
Зато сам Гермес явно не растерялся, когда второй ладонью подцепил точеный подбородок девицы, целуя её в уста.
Поцелуи его всегда были разными, а этот оказался мягким, спокойным. Он ласково сминал губы волшебницы, наконец позволяя себе прижать её за поясницу ближе.
Кровавая хватка на плече Гермеса была ослаблена вплоть до того, что ведима, оглаживая следы царапин, вместе с тем их и лечила.
Всего на секунды, но Цирцея позволяла себе забыть о гордости, ярости, и то было по-настоящему превосходно. Мгновения, когда хотелось лишь дарить любовь этому гаду, быть нежной и чарующей — это, наверное, было одним из самым прекрасным в её жизни.
— Ты спал с другими. — не спрашивает, а утверждает ведима, когда мягко отстраняется от чужих уст.
— Дорогуша, я разве похож на идиота? Ты способна на слишком многое. Никакого труда тебе не составит узнать, с кем я мог бы делить ложе или где находиться, — произносит Гермес, с подбородка ладонь убирая на длинные, мягкие локоны девушки, ловко перебирая их между своих пальцев. — ты задаёшь эти вопросы только потому, что хочешь услышать правду из моих уст, а не знать её.
Он прав. Это казалось каким-то унижением, но разве можно считать так, когда на волшебницы глядят с таким обожанием, восхищением? И вновь это дурацкое ощущение биение сердца в грудной клетке.
Заметив смятение ведимы, Гермес тут же принимается слабо хохотать, позволяя своим плечам мелко дрожать. Спустя секунды, уже придя в себя, он наконец позволяет себе жест — любовно целует верхнее веко избранницы.
— Тебе это нравится, — сказал, и почти сразу же подмигнул.
Цирцея прыскает тихим смехом, кулаком слабо, шутливо стукая плечо собеседника.
— Мне нравится, когда ты молчишь.
— Да? Занимательно, а я без ума от твоего голоска.
И вместе с ними Гермес коснулся бархатной кожи на шее девушки, ещё покрытой лёгкой пыльцой.
— Мне уже пора перестать этому удивляться, да? — с долей забавы спрашивает ведима, пока голос её стал тише, а вдоль поясницы пробежались мурашки.
— Тебе пора перестать удивляться тому, что я каждое мгновение своих путешествий мечтаю о твоей красоте. — льстит Божество, хотя покровительнице, если честно, хотелось бы ему верить.
И вместе с тем: кто сказал, что хотя бы сейчас Гермес не может быть честным?
Его поцелуи ласково, умиротворенно опускаются к ключицам, а ловкие пальцы медленно поднимаются по пояснице, подбираясь к лямке её платья.
— Льстец, — на выдохе произносит Цирцея, и после ловко щелкает пальцами: лоза в волосах отступает, распуская локоны.
— А с одеждой так нельзя? — с наглой ухмылкой шутит Гермес, на что получает красноречивое цоканье девушки.
Достаточно было нескольких секунд, чтобы в помещении, изначально обставленном лишь цветами, из них же и сплелись мягкая, лёгкая кровать.
Несколько секунд, и всё-таки капельку волшебства.
— Во-о-оу, ведима любит поскорее к дел...
Гермес не успевает договорить, потому что уже через мгновение девушка смыкает ряд зубов на его шее, вынуждая болезненно прошипеть, а вместе с тем и выгнуться в спине.
— Я люблю твою лесть, а не глупейшие шутки. — строго произносит Цирцея, хотя игривость в её голосе излишне очевидна.
Пара лёгких взмахов фаланг по воздуху, и Бог юношества оказывается практическим скинутым к кровати. Румянец на его щеках идеально сочетается с выражением вскинутых бровей, а смазливая улыбка дополняет картину.
— Так мне говорить комплименты тебе каждую минуту?
— О, не стоит, я бы этого не выдержала.
Иногда казалось, что Гермес действительно мечтал увидеть робость собеседницы.
— Нет, захотела бы тебя убить. — с деланно-невинным выражением лица девушка пожимает плечами, а после, не без ухмылки, достаточно быстро пальцами подцепляет жетон своего хитона, расстёгивает его, и оказывается абсолютно нагой перед Олимпийцем.
В глазах его читается восхищение, хотя ещё больше — наслаждение. Слишком уж сильно ему нравится прекрасное и искусное, а Цирцея, вне сомнений, была явной красавицей.
Куда дороже было изумление на лице Гермеса, когда он только потянулся, чтобы встать, прикоснуться пальцами к возлюбленной, однако не смог: гладкие лианы обвили его запястья, крепко прижимая к простыне.
— Ты сегодня игривая? — в моментально подступившем кокетство спрашивает Бог.
— Я всегда такая, если не злить. — с безмятежной улыбкой отзывается Цирцея, достаточно плавно подходя к избраннику.
Девушка плавно коснулась ладонями кровати, опираясь на них, и далее забираясь с коленями. Всего пара движений, и ведима мягко давит двумя пальцами рук на грудную клетку возлюбленного, побуждая того лечь, а ползет бедрами выше, усаживаясь рядом с чужим пахом.
Гермес в желании сглатывает ком слюны.
— Я в ловушке? — как всегда, пытается отшутиться он.
— Ещё в какой. — не без лёгкого смеха произносит девушка.
Там, где после целовала его девица, — шея, плечи, ключицы, — оставались лёгкие, розоватые узоры лепестков, и они медленно расползались по светлой, божественной коже Гермеса. Легкие рисунки, что оставят после себя свежесть на какой-то промежуток времени, как ласковое напоминание о любовной ночи.
Он дышал где-то порывисто, где-то томно, однако не смог сдержать лёгкого стона, когда пальцы ведимы забрались под ткань его хитона, касаясь тех мест, что даже в гордом Олимпийце вызывали похотливый румянец.
Их близость всегда казалось тихой гаванью, пока на деле страсть лишь ждала удобного момента, чтобы выбраться наружу, сцепить две свободолюбивые души.
И каждый раз, когда они после коротко нажились в кровати, Гермес не терял возможности произнести: