Дональд Калшед «Травма и душа»
Наши отношения с Калшедом сначала не складывались. В июле 24 года я его купила и начала мучить, и его, и себя с книги "Внутренний мир травмы" (цитатник писала вначале 2025 года). Хотя сама по себе книга вызвала у меня бурю эмоций и вдохновения и я написала по ней групповую работу для Лектория и до сих пор считаю ее одной из самых тонких и красивых (между Смертью и Равновесием).
Когда в октябре бралась за "Травма и душа" испытывала разные чувства, думала снова буду мучиться (признаюсь некоторые части книги я читала с Gpt чатом, потому что было не понятно, так как Калшед умеет сыпать терминами").
но в конце случился метч - 100 листов я проглотила за 2-3 дня после отхождения от наркоза по де операции (кажется, в момент междумирья я поймала его настроение, смысл, волну и что-то странное со мной творилось, я читала взахлеб так, будто в руках Достоевский).
Рыдала.
Рыдала на клиентских историях. О, как я благодарю аналитиков, которые их пишут без "это личное, я считаю так нельзя". Нет, дорогие, ТАК МОЖНО И НУЖНО.
последняя клиентская история и момент исцеления меня так потрясли, что будто и во мне что-то исцелилось, освободилось и стало хорошо и я снова рыдала.
цитатник увесистый и тяжелый.
вряд ли вы прочитаете его, если прочитаете, наверняка половина пройдёт мимо ушей, останется непонятым. Но Калшед - это гений. Кто еще напишет о травме так как он? Я не знаю. Я уверена перечитаю обе частями, местами, это очень красиво.
это книга вторая и читаться она должна второй.
К сожалению, по мере развертывания мистической, мифопоэтической жизни человека, пережившего травму, благодатное духовное присутствие, которое, казалось бы, спасает их душу, начинает терять свою оберегающую силу. Под давлением повторяющихся разочарований и разрушений иллюзий такие внутренние объекты часто становятся злокачественными. Внутренние защитники превращаются в преследователей, и „высшие ангелы нашей природы“ замещаются демонами расчленения, телесной развоплощенности, психического омертвения и примитивных защит. Это тоже духовность, но духовность тьмы и ужаса; мистика, но мистика жестокости, демонической одержимости и потери души
Как мудро заметил Джеймс Хиллман, люди приходят в психотерапию не только для того, чтобы облегчить свои болезненные симптомы или проследить исторические корни своих ран, нанесённых травматическими переживаниями, но и для того, чтобы обрести „адекватную биографию“ — историю, которая отдаёт дань уважения невыразимым источникам и душевным основаниям их уникальной жизни
Магический, таинственный мир, в который травмированный человек попадает через созданный диссоциацией разлом в своей психике, не только является артефактом процесса расщепления, но и существовал всегда. Этот архетипический и мифо-поэтический мир уже как бы готов „принять индивида“, если можно так выразиться
«Травмированные люди часто переоценивают внутреннюю реальность и идентифицируются с теми мистическими силами, которые они там находят, — для защиты от невыносимых аффектов, обрушивающихся на них в мире межличностных отношений. Часто их необходимо уговорить спуститься вниз, так сказать, с небесных подмостков, на которые они забрались, и воссоединиться с жизнью на земле — а также вступить в отношения, в которых они наконец могут вспомнить и, возможно, повторно прожить, но уже на другом уровне, ранние травмы, нанесённые им в отношениях с другими людьми, и в конечном итоге получить исцеление.»
История, отражающая ранний опыт отношений травмированного человека, прежде чем стать его личным нарративом, часто представляет собой мифологический сюжет, поэтому её следует воспринимать именно в таком качестве
Часто бывает так, что страдания травмированного человека становятся частью трансперсональной сакральной истории, и требуется время для того, чтобы их можно было рассказать как обычную человеческую историю
Травма в ранних отношениях часто возникает от того, что на нас обрушивается такой объём впечатлений, который значительно превышает нашу способность к осознанному переживанию. Эта проблема существует всегда, однако особую остроту она приобретает в раннем детстве, когда вследствие незрелости психики и/или мозга мы плохо подготовлены к „перевариванию“ нашего опыта.
Младенец или маленький ребёнок, ставший жертвой злоупотребления, насилия или пренебрежения со стороны взрослого, отвечающего за него, настолько ошеломлён невыносимыми аффектами, что не может их ни метаболизировать, ни понять, ни даже подумать о них. Удар по психосоматическому единству личности угрожает разрушить ребёнка до самого основания. Он угрожает погасить „жизненную искру“ личности, которая очень важна для последующего „ощущения себя реальным“».
Такое психическое потрясение в детстве может стать невообразимой катастрофой — „убийством души“», как это назвал один из исследователей.
К счастью, потрясения такого рода почти никогда не достигают убийственной силы, по крайней мере, в полной мере. Окончательной гибели души удаётся избежать за счёт внутреннего раскола, который называют диссоциацией»
восстановление того, что было нарушено в контексте отношений, также требует контекста отношений
Травма подобна сокрушительному удару по источнику живого в психе — невинности в сердцевине нашего я. Пережившие травму люди нередко чувствуют, что утратили свою невинность навсегда до тех пор, пока она не появится перед ними в сновидениях в образах ребёнка или волшебного животного «из другого мира»
В психоанализе люди снова и снова проживают свою историю, чтобы интегрировать разрозненные части своего прошлого я, и в течение всего этого времени они ищут новый объединяющий паттерн, новый центр, который сможет изменить их видение самих себя
В психотерапевтическом диалоге бывают моменты, когда приоткрывается таинство души в самой сердцевине личности, когда пациент и аналитик могут вместе пережить его. Часто эти моменты сопровождаются сильным страданием, когда пациент находит мужество выдержать боль, связанную с его травматическим прошлым, возможно, боль, впервые пережитую в присутствии другого человека. Это позволяет пациенту совершить прорыв и обрести более широкую перспективу (целостность) и с этих пор принимать себя без самообвинения или жертвенности
Травма закрывает переходное, или «промежуточное», пространство, в котором младенец прорабатывает отношения между внутренним и внешним миром, между аффектом и мышлением, между правым и левым полушарием мозга, между телом и разумом
При отсутствии помощи извне психе сама отчасти компенсирует этот недостаток и предпринимает попытки исцеления травмы для того, чтобы жизнь могла продолжаться, но цена такого самоисцеления велика — это потеря души
Травму исцеляют отношения, но не любые. Те отношения, которые приводят к изменениям, — это трансформирующие отношения, представленные в лучших современных видах психотерапии и психоанализа. В таких отношениях один глаз открыт и глядит наружу, а другой закрыт и глядит внутрь
Для того чтобы защитить нас от полного воздействия невыносимого переживания, различные его аспекты (ощущение, аффект, образ) фрагментируются, разделяются на части и кодируются в сегментированных «нейронных сетях» головного мозга. Таким образом предотвращается их возможное соединение в осмысленное целое. После этого мы перестаём понимать себя. Мы не можем рассказать собственную историю в виде согласованного повествования
Если сверхъестественные силы существуют, они проникают в нас именно через разломы фрагментированного я (Джемс)
Идея, что мифопоэтические образы представляют собой другой мир нашей реальности — психическую реальность, — была открытием Юнга, к которому он пришёл во времена боли и отчаяния, которые для него наступили после разрыва с Фрейдом
Ответом психе на травму сексуального насилия была диссоциация этого опыта, то есть к его исключению из непрерывного процесса развития эго-идентичности. С этого момента переходное пространство (Винникотт) становления ее личности было перекрыто. Теперь ее жизнь продолжалась, но в ней образовалась брешь, разрыв в развитии Эго (она называла это: «я была разбита»). Мы можем представить себе, что через эту брешь ушел некий живительный дух, который она называла своей «душой». Этот дух улетучился из существовавшей ранее целостности психики и тела и исчез в неизвестном направлении. Однако через тот же самый разрыв в самый мрачный момент своей жизни, когда она почти лишилась надежды, она увидела отсвет «присутствия», фигуру ангела, заботящегося о ней и участвующего в создании истории ее жизни
И когда все вокруг человека затихает, становится торжественным, как ясная, звездная ночь, когда душа остается в одиночестве в целом мире, - тогда перед ней является не какое-то выдающееся человеческое существо, но сама вечная Сила, тогда небеса как бы раскрываются и «я» выбирает самое себя, или, точнее, получает самое себя. Тогда душа видит высшее, то, что не способен увидеть никакой смертный взор, она видит то, чего больше никогда не сможет забыть, - тогда личность получает рыцарское посвящение, которое облагораживает ее навеки. При этом человек вовсе не становится кем-то отличным от того, что он представлял собою прежде, но он становится собою; самосознание внезапно складывается воедино, и он уже стал собою (Кьеркегор)
Однако здесь возникает важный вопрос: являемся ли мы материальными существами, которые случайно соприкасаются с другим миром духовной реальности по ту сторону «завесы»? Или мы являемся духовными существами, страдающими в своём материальном существовании? Эта дихотомия является ложной. Ясно, что мы — и то, и другое. Именно поэтому мы пытаемся жить в том потенциальном пространстве, где находится подлинная история — между мирами, глядя открытым глазом вовне, а закрытым — вовнутрь
Центральный архетип Самости часто проецируется на аналитика, и, когда, наконец, проекции изъяты, их обратный поток может привести к встрече с центральным архетипом как таковым
Когда вместе с коллапсом потенциального пространства происходит утрата всех реалистичных надежд на помощь внешних объектов, то им на смену приходит внутренняя фигура, регулирующая взаимодействие между внутренним и внешним миром. Она закрывает разрыв мифопоэтическим присутствием — посредниками, поддерживает надежду и предоставляет в распоряжение человека мифопоэтическую историю, которая становится посредником и матрицей для души, захваченной травматическим переживанием
Когда в жизни ребенка происходит травма, одним из наиболее трагических последствий является утрата доступа к переходному пространству. Это означает, что душа больше не может присутствовать в мифопоэтической матрице между мирами, больше не может «вселяться», по крайней мере, какое-то время. Но это не безнадежно. Многие жизненные переживания вновь открывают переходное пространство
Представляется, что травма вызывает в психике определённый разрыв, но в то же время инициирует особый вид сознания
Ребёнок, неспособный выразить ни свою потребность, ни свою ярость, „почти всю свою агрессию направляет на почти полное подавление либидинозных потребностей“
Без сомнения, природа процесса формирования я состоит в развёртывании архетипических потенциалов, божественного наследия, личного даймона, но также есть ещё и воспитание. Если мы не учитываем этого фактора, наша теория утрачивает объяснительную силу
В этот мир аналитическому «паломнику» придётся спуститься вместе с проводником (терапевтом) для того, чтобы выявить фрагменты своей забытой боли, которая преследует его изнутри, то есть заново найти диссоциированные состояния я, настолько пропитанные болью, что процесс их припоминания становится тяжким испытанием. Они застыли в том, что нейропсихологи называют «имплицитной памятью»
В моем клиническом опыте негативные персонификации в бессознательном
людей, переживших травму, поначалу часто являются защищающими. Но при
множественной хронической травматизации в раннем детстве, когда у ребенка нет
возможности прийти в себя или получить облегчение страданий, их активность становится все более и более агрессивной, так как защитное расщепление не ослабевает.
Лишь когда невинному ядру фрагментированного я будет позволено страдать, может быть взломана адская крипта и открыт выход из неё. Пока власть Дита не будет ослаблена с помощью внутреннего и/или внешнего принятия, он остаётся «богом, который превращает любое страдание в насилие
Ребёнок, с которым снова и снова жестоко обращались в течение долгого времени, накапливает по отношению к своим мучителям огромный заряд гнева, который он не может направить против них. Напротив, эта агрессия отводится во внутренний мир и обращается на потребности ребёнка, которые он всё время чувствует и всё время должен подавлять. Когда эти агрессивные энергии используются защитной системой, они превращаются в нечто чудовищное, и в результате этого процесса во внутреннем мире появляется фигура Дита
Первый порыв поэта в этой ситуации – подняться на холм, вершина которого освещается солнцем (Песнь I), но на его пути встают преграды, и он направляется вниз в подземный мир. Появляется Вергилий и, как хороший проводник/психотерапевт, объясняет Данте, что если когда-либо ему суждено исцелиться от депрессии, то сначала он должен спуститься в Ад, чтобы осознать психическую боль, диссоциированную от сознания. В психотерапевтической ситуации это означает, что пациенту предстоит неоднократно обратиться при участии терапевта к отщепленным «имплицитным воспоминаниям», сохранившим живость непосредственного переживания, будучи закодированными на уровне телесной памяти, а также в состояниях я, связанных с ранними отношениями, доступ к которым долгое время был заблокирова
Чтобы восстановить надежду, Данте должен погрузиться в бездну отчаяния. Однако это должно произойти по его собственной воле и в полном сознании, в сопровождении проводника Вергилия (терапевта) — древнего поэта и свидетеля.
На психологическом языке место оставленных надежд означает то место и время, где были разбиты надежды ребенка, где произошло крушение переходного пространства, и для того, чтобы спасти душу ребенка - ядро его жизненных сил, - на помощь были призваны примитивные защиты ( Дит)
Внутри системы Дита жизнь покинутому ребенку отчасти сохраняют ложные надежды.
Однако в конечном счете от них придется отказаться.
Данте было бы мало пользы, если бы он в мгновенье ока достиг самой последней бездны Ада. Одна его часть должна осознавать происходящее с ним, усваивать и перерабатывать. Это часть в поэме представлена тенью Вергилия, в анализе — ростом участия сознания в происходящем. Сначала эта функция осуществляется аналитиком, затем постепенно принимается на себя пациентом
Фрейд и Юнг называли этот тип повторяющегося страдания «невротическим» в отличие от подлинного (аутентичного) страдания, необходимого для индивидуации
Юнг: Важнейшей целью психотерапии является не перевод пациента в какое-то невозможно счастливое состояние — его нужно укрепить духом и научить с философским терпением переносить страдания. Целостность и полнота жизни требуют равновесия радости и страдания. Последнее неприятно, и люди, естественно, стремятся не думать о тех бедах и заботах, на которые обречён человек. Поэтому раздаются успокоительные речи об улучшении, движении к максимуму счастья. В них нет и проблеска мысли о том, что и счастье отравлено, если не исполнена мера страдания. За неврозом как раз очень часто скрывается естественное и необходимое страдание, которое люди не желают претерпевать. Яснее всего это видно на примере истерических болей, отщепившихся от той душевной боли, которую хотели избежать
Обнаруживается, что невротическое страдание никогда не прекращается, так как подпитывается изнутри неким фактором, помимо всего прочего, этот внутренний фактор не позволяет завершиться нормальному аффективному циклу
Депрессивное настроение полностью подчиняет себе внутреннюю жизнь индивида и обладает собственной автономией, не зависит от чего-либо и начинает жить своей собственной жизнью. Во-вторых, Соломон указывает на постоянную игру депрессии на слабостях индивида и неустанные атаки на любое проявление его душевной жизни, что заглушает в человеке искру жизни
На юнгианском языке можно сказать, что связь между эмоциональной болью и её источниками в личной сфере психе оказывается разорванной (это может произойти из-за высокой интенсивности боли или из-за незрелости Эго), поэтому она попадает во власть даймонических факторов коллективного слоя психе или активирует их
В депрессии от отрицается эмоциональная боль траты
Таким образом, роль Дита во внутреннем мире депрессивного человека – это атаки на связи между эмоциями и мыслями, то есть разрушение способности чувствовать и ограждение души диссоциативными барьерами. В этом процессе он соблазняет человека, пережившего травму, предлагая сделку – замену острого, болезненного страдания, ведущего к трансформации, на более терпимое, но непрекращающееся – хроническое, «вечное» страдание. (Человек в депрессии не осознает этой замены.) Мифологически это классическая фаустовская сделка с дьяволом, то есть отказ во внутреннем мире от творческой работы скорби – от процесса, который в конечном итоге выведет из депрессии к обновлению жизни. Это сделка с «богом», который превращает страдание в насилие
Только тогда становится возможна реальная работа горя, при которой страдающий от утраты человека позволяет одновременное присутствие в своём сознании чувства любви к тому, кого он лишился, а также всей полноты реальности своей утраты, испытывая при этом острую боль, которая сопровождает такое осознание.
Но если мы отказываемся от работы горя, благодаря которой скорбь могла бы прийти к творческому разрешению, диссоциация (Дит) снова и снова повергает нас в состояние отчаяния, пожирающее само себя, ведущее собственную жизнь, вновь и вновь, «до бесконечности», возвращая нас к себе, удерживая в своём плену отчуждённую душу
Человек, переживший травму, обладает особенно ригидным набором таких ментальных моделей. В его мозговых структурах сформированы стойкие нейронные сети, в которых закодирован повторяющийся травматический опыт отношений с тем, кто опекал ребёнка, так что, например, «состояния» стыда становятся стыдливостью — «чертой» характера
Однако у травмированных лиц психические защиты, особенно диссоциация (Дит),
препятствуют этой «высшей» дифференциации и интеграции. Это происходит из-за того, что
нервная система испытывает сильнейшее воздействие гормонов стресса (адреналин,
кортизол и др.), которые блокируют нормальную интегрирующую функцию гиппокампа
(см.: Siegel, 2007), поэтому телесные ощущения и примитивные эмоциональные состояния
остаются кодированными в правом полушарии (Schore, 2011) и в пределах имплицитной
памяти, вне нормальной интегрирующей активности, которая способствовала бы их
«переводу» в высшие кортикальные регистры, в состояние равновесия между левым и
правым полушариями и, следовательно, в эксплицитную, а затем в нарративную память.
Поэтому, когда имплицитное воспоминание прорывается, как флэшбек, из прошлого, то это
переживается в качестве некого актуального события, поскольку для имплицитных
воспоминаний характерно отсутствие связи с пространственно-временным контекстом и
модулирующего влияния высшей кортикальной интеграции, которая дает ребенку
ощущение, что его переживания включены в контекст и целостны.
В дополнение к изменению функционирования мозга, в том числе ослабление его
интегративной активности под влиянием гормонов стресса, вбрасываемых в кровеносную
систему в больших количествах во время травмы, диссоциация (Дит) действует путем
расщепления внимания, когда ребенка охватывает чрезвычайно сильный аффект, так что его целостное переживание разбивается на обособленные фрагменты. Например, ребенок, которого в семье сексуально эксплуатируют, может сильно сконцентрироваться на локальном объекте в поле его зрения (например, на узоре обоев), так что следствием этого может стать состояние самогипноза (транса). Таким образом, ощущение боли уходит из
фокуса внимания и, следовательно, из сферы осознания. Вместо него остается только
рисунок на стене (Siegel, 2007). Переживание насилия и/или его смысл отходит на второй
план – в «имплицитную память». Таким образом, при травме фрагменты опыта размещаются только в имплицитной памяти. Эти фрагменты остаются недифференцированными и открытыми для подкрепляющих влияний из архаичных и типичных (архетипических) слоев
психе. Они усиливаются коллективными паттернами, организующими глубинные слои
психики и становятся все более мощными, действующими полностью бессознательно.
Эти представления о нейробиологических процессах, протекающих во время травмы,
помогают нам понять, почему интерпретации – интервенции, опирающиеся исключительно
на вербальные средства выражения, – часто не «достигают» имплицитных воспоминаний,
содержащих опыт ранней травмы, полностью кодированной в правом полушарии,
недоступном для рациональной речи. Это подчеркивает важность более интенсивной
проработки телесного компонента аффектов в психотерапии. Кроме того, травматические
воспоминания, кодированные в правом полушарии как телесные реакции, будут более
доступны благодаря близости эмоциональных отношений между пациентом и терапевтом, по
мере того как они создают и воссоздают нарратив истории своих отношений – свое
собственное воплощенное повествование.
Согласно исследованиям Шора (Schore, 2003b: 96), Уилкинсон (Wilkinson, 2006: 147–
149) и других, телесные компоненты аффектов, закодированные как имплицитные
30 В процессах интеграции, протекающих в имплицитной памяти, принимает участие весь мозг, а не только гиппокамп. Однако, согласно Даниэлю Зигелю, гиппокамп играет наиболее важную роль в этих процессах в ранний период жизни (Siegel, 2007).воспоминания о ранней травме, будут более доступны на мифопоэтическом образном языке
сновидений, метафор и поэзии, чем на рационально-интерпретирующем языке понимания (левого полушария). Это язык правого полушария, и мы теперь знаем, что только правое полушарие задействовано в первые месяцы жизни ребенка. Следовательно, именно здесь кодируется ранняя травма. Этот мифопоэтический язык открывает даймонический или коллективный пласт психики – тот, где обитают описанные Диотимой и Сократом «посредники» – существа и процессы, «на полпути» между человеческим и божественным, между Эго и бессознательным, между левым и правым полушариями, на полпути между
внутренним и внешним мирами, где обитает реальная истина всех историй, глядя одним
глазом наружу и одним вовнутрь.
Как я уже подчеркивал в этой книге, это промежуточное пространство между психикой
и телом также оказывается единственным местом, где, вероятно, «живет» душа человека.
Это значит, что при работе с травмой нам необходимо научиться говорить на языке души,
потому что именно человеческой душе грозит уничтожение при ранней травме
Задачей психоаналитического „паломника“ является повторное, шаг за шагом, посещение Ада немыслимой травмы, переживание заново невыносимого аффекта в условиях, которые помогут пациенту справиться с этим аффектом благодаря сочувственному присутствию и пониманию, передаваемому пациенту через интерпретации аналитика
Души в Чистилище страдают от тех же мучений, что и в Аду, но делают это с принимающей готовностью, а не с горьким ощущением обречённости
Подлинное страдание принадлежит невинности, а не вине… Глубоко укоренённым в инфантильной психике является сознательное или бессознательное допущение, что депрессию исцеляют приятные переживания счастья, в то время как единственное действительное средство исцеления любой депрессии — принятие реально существующего страдания
В чистилище нет объяснения оправданий во имя признания невиновности или обвинения других преступлений без этого появляются искреннее принятие всех аспектов человеческого существования ставшая возможным благодаря предыдущему долгому путешествия с партнёром свидетелем
Переживший травму человек избегает реалий человеческого существования и становится, по терминологии Джеймса Гротштейна, «сиротой Реального».
я задним числом склонен думать, что, возможно, это отсылка к «вечному сейчас», которое бывает доступно нам в такие моменты истины, когда kairos пересекается с хронологическим временем. Стерн отмечает, что греческий chronos является«объективным и количественным» видом времени, используемым в науке и психологии. В нем «настоящий момент всегда в движении. По мере своего движения настоящее пожирает
будущее и оставляет за собой прошлое… По сути, настоящего нет» (Stern, 2004: 5). С другой
стороны, kairos обозначает субъективность настоящего – некий неопределенный момент,
ускользающий от хода линейного времени или трансцендентный ему. Он соотносится с
нужным или подходящим моментом (высшим моментом) для «действия, которое должно
быть предпринято сейчас, чтобы изменить судьбу этого человека» (Stern, 2004: 7). Мы могли бы думать о kairos как о том благоприятном моменте, когда открывается то, что «между мирами»
Если Эго отождествляется с инфляцирующими энергиями Самости и становится «героическим», ему придется разотождествиться с ними в ходе человеческих страданий и добровольно отказаться от своих претензий. Этот поступок не только изменяет Эго, но, видимо, изменяет и Самость (в ее темном проявлении), то есть ранее ужасающе негативная энергия (головорез) теперь открывает свою «обратную сторону», и не только милует сбившееся с пути Эго, но разворачивает его и показывает ему закрытое священное пространство в котором оно все время находилось
За столкновением противоположностей, кажется, нас «ожидает» что-то еще, и ожидает, сделаем мы выбор или не сделаем. Выбор в пользу того, что Симингтон называет «дарителем жизни» . Этот трансцендентный Другой – «метафизический заступник», на которого ссылается Юнг, появляется лишь тогда, когда мы его выбираем, и это возможно, видимо, лишь в отношениях. Этот выбор каким-то образом освобождает нас от борьбы противоположностей ради таинственного «третьего», которое появляется и присутствует как внутри (в символическом пространстве), так и снаружи (в переходном пространстве).
Иногда нужен другой человек, который предложил бы нам более правдивое зеркало, в котором мы могли бы разглядеть потенциал нашей целостности. Наиболее распространенный способ подвергнуть сомнению и проверить искажений образ себя - обратиться за альтернативными интерпретациями к тому, кто воспринимает нас совершенно иначе по сравнению с тем, как мы привыкли видеть себя. Иногда эту задачу исполняют психотерапевты, подвергая проверке все то, что произносит внутренний голос системы самосохранения, очень привычный клиенту. Если такая интерпретация оказывается эффективной, клиент может увидеть себя иначе, без искажений зеркалами своего детства. Тогда неожиданно открывается возможность для жизни здесь и сейчас.
Иногда освобождение от наших кривых зеркал приходит благодаря внутреннему опыту. Например, хорошая литература, кино, музыка, „эпифания“ красоты природы, переживание нуминозного видения или сновидения могут разбудить в нас что-то более глубокое и истинное. В такой момент мы можем мгновенно освободиться от деформирующих образов, усвоенных нами, можем позволить себе заглянуть глубже в самих себя и увидеть скрывающуюся там правду о себе и своей потенциальной жизни… о своей потенциальной целостности
Греки оставили нам в наследство прекраснейшее слово нашего языка: „энтузиазм“, от „эн тео“, что значит „Бог, который внутри“»
Переживания такого рода — не редкость в детстве многих людей, и они не всегда достигают масштаба травмы. В семейной атмосфере, во всём остальном поддерживающей, случайные крушения, подобные этому, не будут иметь такого большого значения, не будут разрушать дух ребёнка, потому что такие раны могут быть залечены эмпатией и пониманием
Стыд является нашей эмоциональной реакцией на то, что оказывается неприемлемым то, кто мы есть, а не просто то, что мы сделали. Если кто-то критикует наши действия в конкретной ситуации, это может вызвать чувство вины, но не ранить до глубины души, как то унижение, которое вызвала мать Сандры в тот момент. Оно было травмирующим, потому что источником спонтанного, полного любви порыва Сандры было что-то невинное и хорошее в ней, то, что мы связываем с потенциальной жизнью души.
В этот момент внутри ее матери не было никакого резонанса, ничто не откликнулось на выражение души ее дочери. Вместо этого дочь отразилась в кривом зеркале. Когда такое происходит многократно, душа не может вселиться, актуализироваться в пространстве между я и другим, чтобы стать внутренним ресурсом самоподдержки. Напротив, в таких условиях жизненная искра в человеке должна скрыться в убежище, чтобы выжить, и в осуществлении этого ухода в убежище существенную роль играет диссоциация»
Когда пациент приходит в психотерапию, он приносит свою личную историю, которая, как правило, очень фрагментирована и больше „не имеет смысла“
Когда пациент приходит в психотерапию, он приносит свою личную историю, которая,
как правило, очень фрагментирована и больше «не имеет смысла». В центре этой истории
находится внутренняя божественная искра личности – богоданная суть я, которая ищет
своего воплощения в этом мире. Часто бывает, что эта искра подлинной жизненности не
получает достаточного признания в разнообразном положительном и отрицательном опыте-
через-общение, который привносит в жизнь любого человека и радость, и страдание.
Следовательно, в личной истории существуют пробелы или «дыры». Эти дыры заполняют
«кривые зеркала» – защиты, вступившие в игру, когда страдание, возникшее в моменты
непринятия, стало невыносимым и не могло быть пережито сознательно (травма). В этимоменты непринятия интеграция тела и психики нарушается, и ядро я не может
воплотиться. Нарушена способность к созданию нарративов, потому что важные части
жизненной истории становятся бессознательными. Они не исчезли. Они лишь остаются
недоступными для сознательной переработки, пока не появится наблюдатель и аффект не
сможет быть заново пережит телесно.
Кроме того, дыры в ландшафте души заполняются ментальными интерпретациями.
Частично эти интерпретации происходят из коллективного слоя психики и поэтому
стереотипны и карикатурны: с их помощью заполняются пробелы для того, чтобы придать
осмысленную форму пережитому опыту. Это лучшее, что может создать ребенок для того,
чтобы придать хоть какой-то смысл своим страданиям, однако, как правило, в результате
получается искаженная картина, далекая от того что происходило в реальности. Иначе
говоря, такая история является безличным, архетипическим сюжетом, а не повествованием, точно передающим личностный смысл произошедшего. У Сандры была именно та история, как у всех детей, чьи спонтанные порывы были отвергнуты миром. Она думала, что «с ней было что-то не так», что в ней скрыты дефект или недостатки, которые неизбежно делали ее жизнь «неудавшейся» и были причиной ее несчастий. Она не знала, что это за дефект, но была убеждена, что это «ее изъян» или «вина»
Когда начинается психотерапия, терапевт предлагает пациенту новые, альтернативные
интерпретации его страданий. Защитная система приходит в замешательство и
сопротивляется этим новым формулировкам, но зрелое Эго пациента оказывается
заинтересовано в них. Кроме того, внутренний ребенок пациента, который находится под
очень мощным внутренним гнетом защитной системы, начинает привязываться к терапевту,
а отражение терапевтом объемного видения потенциальной целостности приобретает для
пациента все большее значение. Эта новая привязанность восстанавливает более глубокую аффективную связь между бессознательными центрами эмоционального я, укорененного в теле (правое полушарие), и более сознательными «высшими» аспектами мозга, осуществляющими функционирование Эго и процессы осмысления (левое полушарие).Новые, более широкие интерпретации начинают обретать смысл на чувственном уровне. По мере углубления терапевтического процесса в сновидениях могут начать появляться образы утраченных или осиротевших частей я, которые исчезли в «дырах», появившихся в результате действия защит. Одному пациенту приснилось, что он нашел брошенного голодного щенка под кусками старого утеплителя, когда делал ремонт в доме. Другому пациенту приснилось, что в его пересохшем дворе из-под груды камней внезапно прорвались источники с водой, о существовании которых он и не подозревал. Когда такие утраченные
аспекты переживаний я появляются в зоне внимания, «вспоминаются» и воссоединяются ся, то новые интерпретации личной истории также оказываются интегрированными в
сознание. По мере того как кривые зеркала трансформируются с помощью горевания и
проработки, появляется более целостный, эксплицитный личный нарратив, заменяя собой прежнюю историю – стереотипную, карикатурную, искаженную и имплицитную
Пожалуй, нет ничего важнее идеи целостности в юнговском понимании человеческой борьбы – нашего пожизненного стремления к целостности – и, возможно, ее пожизненного стремления к нам. Как известно, по Юнгу, целостность является универсальным стремлением или желанием человека
осуществить все, что в нем заложено – все его возможности, все аспекты своего я, которые
могут быть реализованы или заблокированы в зависимости от того, что предлагает нам наше
окружение. Юнг называл индивидуацией развертывание этой потенциальной целостности изнутри: это «сильнейшее, самое неизбежное желание каждого существа, а именно желание реализоваться»
В самой природе психе заложена способность разделяться на части в ответ на сильную тревогу.
В психике людей, переживших травму, возникает своего рода вечный „двигатель диссоциации“, бесконечно отталкивающий дезинтегрированные части психики друг от друга и тем самым являющийся фактором антицелостности, антиинтеграции в бессознательной психе. Эти защиты действуют автономно и запускаются страхом приближения к болезненным аффектам, угрожающим душе уничтожением, по сути, страхом „катастрофы, которая уже произошла“»
Однако это не единственная „сила“, действующая в психе. Ещё одна тенденция, сопоставимая по силе или даже сильнее упомянутой выше, — стремление к интеграции и целостности. И если Юнг прав, в нас есть „тоска“ по этой целостности, инстинктивное стремление к ней
Юнг понимал под целостностью нечто „большее“, чем собирание личностью воедино всех своих дифференцированных частей и их интеграцию новым способом
Юнг пишет: «В случае физического голода человеку нужна реальная пища, а в
случае духовного голода – нуминозный элемент» (Jung, 1959б: par.652). Фактически Юнг говорит, что стремление к целостности и единству является «важнейшим из
фундаментальных инстинктов» (Jung, 1959б: par.653). Однако он играет ничтожную роль для
сознания современного человека, потому что разлагается двумя гораздо более очевидными
влечениями: сексуальностью и властью. Таким образом, влечению к целостности «для своей
достоверности необходимы более или менее утонченное сознание, благоразумие, способность рефлексировать, ответственность и некоторые другие добродетели» (Jung, 1959б: par. 653). В противном случае стремление к целостности останется непроявленным в нашем светском, материалистическом мире.
Второе утверждение в письме Юнга, подчеркнутое мною, – то, что «рациональные,
биологические цели не в состоянии выразить иррациональную целостность человеческой
Иэн Макгилхрист в инновационной работе, суммирующей последние исследования
нейронаук, описал два мира, представленные правым и левым полушариями, а затем
подробно изложил то, как эти два различных способа переживания были отражены в
философии, литературе, искусстве и науке последних двух тысячелетий развития западной культуры (McGilchrist, 2009). В результате у нас появился новый глубокий и многое объясняющий способ видения. С его помощью мы можем увидеть нашу историю, в том числе историю психоанализа, как будто бы мы, надев специальные очки, смогли
воспринимать третье измерение в 2D-фильме.
Макгилхрист описывает миры, вызванные к жизни активностью каждого из
полушарий, как различные способы фокусирования внимания при восприятии реальности.
Это важно, поскольку «вид внимания, которое мы направляем на мир, фактически изменяет
его: мы буквально партнеры в процессе творения» (McGilchrist 2009: 5).
Мозг должен присутствовать в мире двумя совершенно разными способами,
таким образом вызывая к жизни два разных мира. В одном мире [опосредованном
правым полушарием] мы переживаем – это живой, сложный, воплощенный мир
индивидуальных, всегда уникальных существ, вечно меняющийся в сети
взаимозависимостей, формирующий и трансформирующий целое, мир, с которым
мы глубоко связаны. В другом мире [опосредованном левым полушарием] мы
переживаем наш опыт особым образом: его повторную «ре-презентацию», теперь
уже содержащую статические, отделяемые, сопряженные, но, по сути,
фрагментированные сущности, сгруппированные в классы, на основе которых
могут быть сделаны прогнозы. Такой вид внимания изолирует, фиксирует и делает
каждую вещь эксплицитной, помещая ее в центр внимания.
Признавая эти две отдельные и дополняющие перспективы, Макгилхрист избегаетслишком простого дуализма, который часто закрадывается в исследования дифференциации
полушарий в популярных статьях, например, что «левое полушарие – это все о словах, а
правое – о визуальных образах». Все не так просто. Каждое полушарие имеет дело и со
словами, и с образами, но разными способами. Полушария головного мозга не разделены по дискретным и контрастным функциям, а дополняют друг друга во всем спектре человеческой деятельности и требуют от нас, чтобы мы участвовали в мире «одновременно двумя способами» (McGilchrist, 2009: 30). Оба полушария задействованы практически во всех психических процессах, и каждое вносит свой очень существенный вклад в наш целостный опыт при условии, что между ними существует адекватная коммуникация.
Однако Макгилхрист утверждает, что на уровне опыта каждое полушарие обладает
собственным способом опосредования/понимания мира (McGilchrist, 2009: 10). Правое
полушарие, которое созревает раньше, чем левое, и находится «онлайн» в раннем детстве,
обладает неким преимуществом в эволюции и развитии нашего вида. Будучи полушарием,
которое больше взаимодействует с примитивными центрами ствола мозга и лимбической
системы, оно, видимо, «более раннее» и онтогенетически, и филогенетически.
Следовательно, это действительно ведущее полушарие, а левое полушарие – его агент.
Однако исторически частично за счет глубокого влияния науки на протяжении последних
400 лет левое полушарие стало доминировать и узурпировало роль «ведущего», утверждая
свое видение мира как единственно верное. Оно забыло свою зависимость от правого
полушария и претендует на истину. Но эта претензия не подкрепляется более
сбалансированным широким пониманием. Таким образом, мы живем в мире, где доминирует левое полушарие.
Макгилкрист демонстрирует, что правое полушарие мозга склонно видеть объекты
целиком, а не по частям. Оно видит, как нечто встроено в контекст и соотносится со всем
прочим (McGilchrist, 2009: 49). Его внимание шире, чем у левого полушария, и оно может
воспринимать конфигурационные аспекты целостного гештальта (см.: McGilchrist, 2009: 4,
46, 60). В этом смысле оно более интегрирующее. Оно находится в постоянном поиске
паттернов в воспринимаемых явлениях и часто его понимание мира опирается на осознание
сложных паттернов (McGilchrist, 2009: 47). В связи с этим оно способно удерживать
внимание на нескольких неоднозначных возможностях без преждевременного сведения их к конкретному результату или интерпретации в большей степени, чем левое полушарие. Такая толерантность, даже предпочтение новизны и неопределенности приводит к тому, что правое
полушарие предпочитает метафоры буквальному значению (McGilchrist, 2009: 82). Оно опосредует понимание мира, основанное на эмпатии, интерсубъективности и метафорах, а также фокусируется на индивидуальности и уникальности явлений (McGilchrist, 2009: 51), а
не на обобщениях или безличных категориях.
Вот почему неудивительно, что правое полушарие больше озабочено смыслом как чем- то целостным, а также связями с контекстом (McGilchrist, 2009: 70). Правое полушарие задействовано везде, где есть небуквальное значение, например, метафора, ирония или юмор. Соответственно, оно понимает косвенный, коннотативный язык поэзии, в то время как левое
полушарие специализируется на денотативном языке науки (McGilchrist, 2009: 71). Правое
полушарие специализируется на невербальной коммуникации, имея дело с имплицитным – с
тем, что подразумевается. Это полушарие опосредует бессознательное, в том числе
сновидения. Оно отдает должное переживанию, «проживанию в настоящем (Presencing)43» нового, прежде чем левое полушарие начнет его представлять – «ре-презентировать» (McGilchrist, 2009: 50). Это «проживание в настоящем» включает в себя ощущение невыразимого, благоговейного, таинственного, «инаковости» природы (McGilchrist, 2009: 56) и парадоксов – всего того, что заводит в тупик левое полушарие, склонное «редуцировать» эти сложные или неоформленные переживания к тому, что уже известно. Например, мистический опыт или так называемое океаническое чувство, которое не является проблемой для правого полушария, может получить поверхностное объяснение со стороны левого полушария.
Правое полушарие больше имеет сродство с эмоциями и телесными ощущениями, с
тем, что называют образом тела или «я- концепцией». Оно в большей степени связано с
лимбической системой – древней подкорковой системой, задействованной в эмоциональных
переживаниях. Кроме того, оно больше, чем левое полушарие, связано с другими
подкорковыми центрами, такими, как ось «гипоталамус – гипофиз», являющаяся
нейроэндокринным средством взаимодействия между телом и эмоциями. Оно сильнее
вовлечено в бессознательную переработку, в организацию функционирования вегетативной
нервной системы, то есть телесной основы эмоционального опыта (McGilchrist 2009: 58–59). Короче говоря, оно тесно связано с воплощенным я. Только правое полушарие имеет целостный образ тела (McGilchrist, 2009: 66). Именно правое полушарие интерпретирует выражение лица, произношение, жестикуляцию и невербальные аспекты коммуникации (McGilchrist, 2009: 59), в том числе обусловливает раннее ощущение идентичности у ребенка в ответ на переменчивость выражения лица матери при ее взаимодействии с ребенком
(McGilchrist, 2009: 60). Правое полушарие созревает раньше и больше задействовано, чем левое, «почти во всех аспектах развития психического функционирования в раннем детстве, в том, как мы становимся социальными и эмпатическими существами» (McGilchrist, 2009: 88).
Из-за своего сродства с эмоциональной жизнью правое полушарие также опосредует
наше переживание музыки. Музыка укоренена телесно и очень полно передает эмоции,
– конечно, она опосредуется правым полушарием. Музыку невозможно «слушать» без правого полушария, которое обусловливает восприятие ритма, гармонии (McGilchrist, 2009: 75), а также взаимосвязи между дискретными нотами в потоке мелодии: «Музыка полностью состоит из отношений, „промежуточности“» (McGilchrist, 2009: 72).
Итак, правое полушарие видит предметы в контексте – в соотношении со всем тем, что
их окружает (McGilchrist, 2009: 49) и, следовательно, в виде целостных гештальтов.
Напротив, левое полушарие отделяет предметы от контекста и анализирует их как
«единицы», присваивая им слова и организуя их по категориям, которые могут быть описаны
денотативным языком. Будучи тесно связано с эксплицитными и более сознательными
элементами нашей ментальной жизни (McGilchrist, 2009: 71), левое полушарие
сфокусировано, в первую очередь, на том, что уже известно. Правое же полушарие
сфокусировано на том, что переживается (McGilchrist, 2009: 78).
В качестве «полушария абстрагирования» (McGilchrist, 2009: 50) левое полушарие
склонно к дистанцированию от мира, что постепенно приводит к созданию все более
механистично фрагментированного мира, лишенного контекстов (McGilchrist, 2009: 6). В то же время это очень мощный мир, в котором знание о том, как все это работает, ведет к
манипуляции миром в целях действующей власти и контроля. Цивилизация была бы
невозможна без участия левого полушария и его языка:
Левополушарная переработка привносит ясность и фиксированность, что
дает нам возможность контролировать мир, манипулировать им, использовать его в
наших целях. Для этого внимание направляется и фокусируется; целостность
разбивается на части; имплицитное становится явным; речь используется как
инструмент последовательного анализа; объекты распределяются по категориям и
становятся узнаваемыми. Аффект не принимается в расчет, предпочтение отдается
когнитивной абстракции; решение ситуации достигается с опорой на сознательный
разум; мысли направляются в левое полушарие для их словесного выражения, а
метафоры временно утрачены или отстранены; теперь мир «ре-презентирован» уже
в статической и иерархически организованной форме. Благодаря этому у нас есть
знание, которое делает наш мир понятным, но то, что мы знаем, оказывается
лишенным естественности и контекста.(McGilchrist, 2009: 195)
У пациентов с расщеплённым мозгом существуют проблемы с воображением и видением снов, ведь они не могут „передавать информацию“ туда и обратно между полушариями
По мнению Шора, этиология травмы прямо соотносится с такими событиями в
отношениях, когда ребенок, всецело зависящий от матери, терпит неудачу в поисках эмоционального резонанса с ней ради интерактивной модуляции и регуляции своих
негативных аффективных состояний, так что он оставлен в пугающем его состоянии
перевозбуждения, что приводит к диссоциативным состояниям, которые, в свою очередь, оказывают влияние на развивающееся правое полушарие. Интенсивные состояния
перевозбуждения и страха в результате травматического опыта в ходе ранней привязанности оказывают пагубное воздействие на правое полушарие в критические периоды его развития.
В результате возникает хроническая дефицитарность в нейронных цепях, связывающих лимбическую систему с отделами вегетативной нервной системы, которые принимают участи в регуляции эмоциональных состояний.
Таким образом, опыт ранней привязанности младенца к тому, кто о нем заботится,
определяет процесс созревания мозговых структур, особенно правого полушария, которое доминирует и находится в состоянии «онлайн» в течение первых 18 месяцев жизни. Шор также отмечает то, что правое полушарие более непосредственно связано с филогенетически более древними центрами ствола головного мозга и лимбической системы, отвечающими за эмоциональные реакции, а также с автономной нервной системой, регулирующей состояния гипер– и гиповозбуждения. Поскольку правое полушарие тесно связано со стволом головного мозга, а значит, с телом и бессознательным, то именно оно поддерживает у растущего ребенка связь с сильными эмоциональными переживаниями и служит «клеем», на котором держится целостность имплицитной я- системы – выступает в качестве«биологического субстрата человеческого бессознательного» (см.: Schore 2011: 81; Schore, 2003b: 276). При отсутствии такого «клея» интегрирующих функций правого полушария пропадает ощущение внутренней связности и согласованности я. Защиты от целостности начинают доминировать и либо препятствуют интеграции, либо активно действуют против
уже достигнутого интегрированного состояния, теперь ставшего невыносимым.
Многие дети латентного возраста с историей ранней травмы были резко выброшены из своего эмоционального и воплощённого я и стали преждевременно опираться на «высшие» рациональные психические функции (левое полушарие). При этом они получили возможность контролировать и/или отрицать в полной мере последствия травматического опыта или давать ему альтернативные «интерпретации».
Итак, в терминах концепции системы самосохранения, тиранические внутренние
«голоса», которые высказывают негативные обвинения, и интернализованные «объекты»,
которые являются носителями этих голосов, по-видимому, могут быть левополушарными
внутренними объектами, обладающими отрицательной валентностью. Установив
тиранический контроль, они дают уничижительные и вызывающие сильное чувство стыда «интерпретации и комментарии» каждому переживанию ребенка, тем самым провоцируя и усиливая диссоциативные реакции, поддерживаемые амигдалой (правым полушарием), и препятствуя ее коррекции более позитивными переживаниями. (Любому, кто пытался помогать людям, пережившим травму, предлагая позитивные и успокаивающие интерпретации, известна эта фрустрирующая реальность.)
Восстановление целостности оказывается возможным благодаря пластичности мозга. Однако это зависит не столько от инсайтов (левое полушарие), сколько от переживаний-в-теле (правое полушарие); не столько от технической терминологии, сколько от метафор; не столько от абстракций, сколько от погружения в детали переживания; не столько от прошлого, сколько от текущего момента; не столько от анализа эксплицитных
воспоминаний, сколько от имплицитных переживаний в сновидениях и другой продукции воображения; не столько от отдельной психики пациента, сколько от парадоксального «потенциального пространства», возникающего «между» психоаналитическими партнерами
Сновидения, по сути, являются не исполнением желаний, а драматизацией или «короткометражкой» (в кинематографическом смысле) ситуаций, существующих во внутренней реальности
слышать. Много лет тому назад Уильям Джемс писал, что у людей, «сломанных» травмой, также «проломлен» вход в другое измерение реальности
в нашей жизни животных, особенно
значимых для нас – тех, кого мы называем питомцами. В любом случае невинность ребенка или животного подразумевает девственное состояние, ассоциируемое с чем-то чистым и изначальным, не запятнанным ничем «взрослым», то есть цивилизованным миром взрослого опыта, с чем-то близким душе и духовному наследию человека
Защитная структура, которую я назвал системой самосохранения, имеет две
неотъемлемые черты, два аспекта, которые чрезвычайно затрудняют исцеление этих
пациентов и усложняют дело для тех из нас, кто пытается им помочь. …
1. Первой из этих особенностей (у некоторых больных она более очевидна, чем у
других) является огромное количество агрессии, видимо, необходимой для расщепления
психики при травматической диссоциации. … когда защитная система вынуждена отщепить и инкапсулировать детское я, оставшееся невинным, во внутреннем мире возникают очень негативные и агрессивные голоса или силы. Они удерживают эту утраченную сердцевину я в деморализованном и «подвешенном» состоянии с ужасающим ощущением своей «изначальной греховности» и лишают ее надежды на то, что когда-либо за пределами этой системы может произойти воссоединение с другими людьми.
…защитная система, как правило, одновременно и оберегает, и преследует. Чем дольше продолжается инкапсуляция я, тем хуже становится положение дел в психе и, видимо, тем больше агрессии перенаправляется на уязвимого
ребенка. Поэтому часто бывает, что прогрессировавшее я поначалу действует как защитник, но быстро превращается в преследователя.…
Вторая особенность защитной системы, создающая большие трудности при
исцелении травматической диссоциации, – то, что бессознательное «священное убежище», в
котором укрывается невинная оставшаяся часть ядра я, неизбежно пропитано
архетипическими (всемогущими и грандиозными) энергиями и образами. Напомню, что,
согласно классическому описанию Шандора Ференци расщепления я, в результате
диссоциации происходит формирование двух частей я – регрессировавшей и
прогрессировавшей. У некоторых пациентов с ярким воображением эти части я
амплифицированы мифопоэтическим динамизмом психики. Регрессировавшее я, или либидинозное Эго, теперь связано с божественным, то есть становится «царственным» Маленьким принцем с мощным ощущением высокого статуса и нуминозной харизмой. Такой особый «ребенок» сопротивляется процессу гуманизации, так же как Люцифер противостоял Божьему замыслу воплотиться, …
Обычно в жизни ребенка «достаточно хорошее» поддерживающее окружение
трансформирует блаженство и ужас инфантильного всемогущества в активную силу Эго и творческую жизнь. … Однако при травматическом детстве все идет
не так. Опосредование прекращается. Соответственно, мы говорим о
«нементализированном» (Fonagy, 2001) или «несформулированном» (Mitrani, 1996) опыте,
который остается в примитивном, нетрансформированном состоянии.
В терапевтических отношениях исцеление происходит, когда воссоздается
потенциальное пространство, претерпевшее коллапс во время травмы и остающееся таким в течение долгого времени, и становится возможным возвращение утраченной сердцевины я в мир отношений. Между мирами воссоздаются интерсубъективная и интрапсихическая (символическая) «матрицы», и такое потенциальное пространство заново оживляет
бессознательные стремления ранней жизни пациента.
символ позволяет объекту одновременно присутствовать и отсутствовать, поддерживает сепарацию и индивидуацию, «константность объекта».
Другими словами, дети не боятся любить и рисковать своей невинностью в процессе приручения, который неизбежно связан с утратой (первоначального состояния), но одновременно он приводит и к чему-то большему — к сиянию пшеничных полей и через процесс горевания к появлению высшей невинности, благодаря которой будет создана связь между мирами, следовательно, появится более глубокий смысл
Юнг понял, что Христос – это символ
«невинного» человека, кто тем не менее должен выстрадать агонию неопосредованного (то есть травматического) опыта на пути к тому, чтобы полностью стать человеком. Много позже, в 1937 г. в Нью-Йоркском клубе аналитической психологии Юнг со знанием дела говорил в своем докладе о том, что переживал Христос. В рамках
неформальных разговоров после обеда он сказал:
Об окончательном провале свидетельствуют слова, сказанные Христом перед
смертью на кресте: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». Если вы
хотите понять всю трагичность этих слов, вы должны осознать то, что Христос
увидел, что вся его жизнь, которую он искренне посвятил служению истине,пытаясь воплотить высочайшие идеалы, в действительности была чудовищной иллюзией. Вся его жизнь была полностью посвящена этой миссии, он предпринял честную попытку, но… на кресте весь ее смысл был уничтожен. Однако своей
беззаветной преданностью он заслужил дар воскресения тела. Мы все должны делать то, что делал Христос. Мы должны выполнить свою
жизненную задачу. Мы должны совершить свои ошибки. Мы должны прожить
жизнь так, как сами ее понимаем. Когда мы так живем, тогда Христос становится
нам братом, а Бог действительно становится человеком, то есть Бог становится
Идея, что мы божественны еще до того, как станем людьми, означает, что наше
всемогущество (и нарциссизм) должны быть трансформированы реальностью, что
идентификация Эго с Самостью должна быть прекращена ради земной телесной жизни. Эти
реалии развития объясняют, почему Юнг был так поглощен образом Христа. Христос был
невинным (свободным от греха, так как в нем воплотился Бог), и он добровольно принял
крестную муку, (чтобы стать человеком) чтобы Эго, идентифицированное с Богом, было
разрушено и лишено иллюзий. Он был предан и оставлен Своим Отцом Небесным. Миф
говорит, что принимая это добровольно и сознательно, он смог символически найти свой
путь к новой жизни (воскресение). Юнг понял, что такая утрата иллюзий была у него
впереди – у него и у его героического (раздутого) Эго. Как он писал в Красной книге, он понял, что нет никакой возможности избежать собственного распяти
Работа Юнга над собой демонстрирует, каким образом творческая личность может использовать «активное воображение» в отношениях с мифопоэтическими реалиями внутреннего мира, чтобы создать пространство для внутреннего разрешения проблемы, по крайней мере частичного,
даже не имея возможности воспользоваться преимуществами аналитической психотерапии.
Парацельс задавал тот же вопрос, что и Юнг: «Откуда приходит к нам этот свет и
мудрость?». Его мистический ответ: «Они в нас, но не наши, но от Того, Кому они
принадлежат, Кто соизволит сделать нас местом их обитания. Он внедрил этот свет в нас, так что мы можем видеть в его свете… свет. Так что истину следует искать не в себе, но в образе Божием, который внутри нас» (von Franz, 1991)
здорового человека задачу регуляции аффектов, их опосредования и экспрессии берет на себя Эго. У менее здорового (травмированного) человека в игру вступает второй «мир» (активированный в защитных целях), и тогда глубинная «мудрость» этой защитной системы регулирует аффекты и их экспрессию. Как мы видели, такое самоисцеление является лишь частичным решением
Коллективные мифы и народные сказки активируют наши глубинные ресурсы и
указывают путь к иному отношению к нашему опыту с опорой на мудрость тысячелетий.
Они показывают, что можно рассматривать травму, так сказать, sub specie aeternus – с точки зрения вечности.
Читатели, не знакомые с юнгианским подходом, могут найти довольно
странным, что в психологическом исследовании уделено такое большое внимание фольклору и мифологии, но мы должны помнить, что, как неоднократно указывал Юнг, мифология – это то место, где «располагалась» психе до того, как психология сделала ее объектом научного исследования. Привлекая внимание к параллелям между данными клинического психоанализа и религиозным образом мышления древности, мы хотим показать, что внутренние коллизии современных пациентов, страдающих от последствий травмы (а также тех из нас, кто пытается им помогать), ведут нас в более глубокие слои символической феноменологии
человеческой души, которые не склонны признавать ни недавние
психоаналитические дискуссии о травме, ни описание «диссоциативных расстройств». Понимание этих параллелей поможет далеко не каждому пациенту, но некоторым, несомненно, поможет – такой «бинокулярный» взгляд на психические и религиозные феномены может способствовать раскрытию более глубокого смысла их страданий, и это само по себе может оказать целительное действие. Неслучайно наша дисциплина называется «глубинной психологией», и для того, чтобы психология оставалась глубинной, она не должна упускать из виду жизнь человеческого духа, превратности которой (включая и темные ее проявления) нигде так полно не отражены, как в великих символических системах религий, мифов и фольклора. Таким образом, психология и религия, так сказать,разделяют общий интерес к динамическим процессам, происходящим внутри человеческой психики
Диссоциации происходит в результате не только внешних событий…но в дальнейшем действие диссоциации вызывается внутренними факторами или
защитными силами, которые преследуют или делают священной бессознательную
психическую жизнь человека, пережившего травму. Если бы не было этого внутреннего
фактора, травма постепенно угасала бы. Но это не так. Внутренний «голос» или
соматическая реакция активирует травматическое состояние я из прошлого, которое приносит с собой в сознание диссоциированное воспоминание. Это переживается так, как будто травматическое событие происходит сейчас, в настоящем, что сопровождается страхом и паникой. Вместе с этим активируется та же самая реакция симпатической нервной системы, которая сопровождала первоначальную травму в начале жизни. Воспоминания о ранней травматизации часто кодируются на соматическом или висцеральном уровне или в
виде поведенческой реакции, а не относятся к эксплицитной памяти. Иногда пациенты
говорят об ощущении вакуума или пустоты внутри, об ощущении своих тел как бы полыми,
подобными раковине. Часто их напряжение и страх не выходят за границы телесной сферы –
у таких пациентов часты жалобы на хронические проблемы со спиной, изматывающие менструальные спазмы, головные боли и мигрени; они страдают от анорексии, булимии – короче говоря, у них можно обнаружить весь спектр «психосоматических расстройств».
Вот почему просто инсайт и воспоминание о раннем травматическом опыте бывают
полезными, но не достаточными.
равмированные пациенты, как правило, страдали от масштабной несонастроенности с
матерью или от эмоциональной травмы на ранней, довербальной стадии их развития, на
которой в нормальной ситуации в диаде «мать – дитя» происходит освоение тела.
Оптимально, если эта двуединая связь матери и ребенка является основой безопасности в
отношениях, если мать, по выражению Винникотта, многократно знакомит друг с другом психику и тело ребенка (Winnicott, 1949). В дальнейшем психика и тело постепенно «переплетаются», и в результате возникает состояние «персонализации» (Winnicott, 1963d: 223), или «вселения» в живое тело (Winnicott, 1964: 113). Однако если такое оптимальное психосоматическое партнерство не возникает, то ребенок преждевременно отворачивается от матери и обращается к разуму (Winnicott, 1949: 244ff). Ментальное функционирование становится вещью в себе. Если мать терпит неудачу в осуществлении холдинга, то ребенок берет эту функцию на себя. Вместо помощи со стороны другого человека устанавливается самопомощь.
В результате формируется защитная позиция, при которой в ответ на ранние неудачи
развития младенец катектирует «патологический разум психе».
их тело несет в себе последствия ранней травмы в виде соматических симптомов, которые не имеют очевидной взаимосвязи с той травмой. Как сказал об этом Бессель ван дер Колк, «тело ведет счет» (van der Kolk, 1996). Тела этих пациентов находятся под гнетом тиранических требований ментальных фигур, и в такой атмосфере «вселяющаяся» душа наталкивается на серьезные трудности: она не может чувствовать себя комфортно в теле. В результате у таких пациентов существует риск утраты переживания, что они живут в своем теле.
травма – это, как правило, внезапная и катастрофическая инициация, запредельное переживание, которое создает такое препятствие для дальнейшего приобретения опыта, которое может быть преодолено лишь долгое время спустя. Поэтому нормальный процесс «посвящения в опыт» прерывается. Слишком рано ребенок сталкивается со слишком большим злом, и это приводит к диссоциативной защите против опыта.
И в сюжетах всех мировых мифов, и в индивидуальной психе акт признания собственного разрушения – отказа от всех претензий Эго и принятия своей собственной необходимости – открывает доступ к глубинным ресурсам психе/мира. Тогда появляются «ангелы»
источники Эго, ориентированного на внешний мир, находятся в области трансперсонального. Юнг называл Самостью ту бо́льшую основу Эго, которая часто появляется в жизни и в анализе в тот самый момент, когда Эго терпит крушения своих намерений относительно внешнего мира или адаптации в нем
Увидев в изувеченной девушке недостающую целостность, удерживая ее образ,
который охватывает больше, чем ее расчлененное тело, царь символизирует установку, которую аналитик или терапевт нередко формирует по отношению к пациентам, пережившим травму. Царь «видит ее целостность» (см. главу 5) и относится к ней как к субъекту. Вспоминая эпиграф к этой главе, мы можем сказать, что он «напоминает ей о ее красоте». (безручка)
В этот момент становятся заметными центральные характеристики терапевта-Самости. Терапевт как человек становится центром жизни и мыслей пациента. Терапевтические сессии становятся центральнымисобытиями недели. Там, где раньше был хаос и отчаяние, появляется центр смысла и порядка. Эти феномены указывают на то, что происходит восстановление оси
глубинное исцеление ран ранней травмы требует, чтобы человек уделял внимание внутреннему «ребенку»в своей психике, тому, кто был так сильно поврежден и исчез в бессознательном.
Присутствие ангела напоминает нам, что психическая травма была нанесена очень рано – до того, как коллективные энергии были трансформированы и стали человеческими.
Другими словами, даймоническое насилие (разъединение) должно быть исцелено через
вмешательство равносильной даймонической поддержки (воссоединение). Помощи из
внешнего мира межличностных отношений недостаточно.
Юнг писал, что когда Дух не может быть воплощен, он уходит в бессознательное и в
этом случае тело больше не живет по-настоящему (Jung, 1988: 441–443).
переживание может быть либо замеченным в видимом спектре, либо не замеченным, где
именно оно должно появиться в этом спектре, зависит от того, сумеет ли незрелое Эго
зафиксировать его в качестве переживания. События, которые были такими травматичными, что не могли быть пережиты, будут закодированы в соматических и в то же
время в небесных формах – в виде соматизированных аффектов без образов или в видеобразов без аффектов. По мере развития способности символизировать опыт сновидения сводят эти два полюса вместе и делают переживание невыносимых реалий впервые возможным.
глубинно-психологическая работа способствует укоренению души через воссоединение соматических (чувственных) и психических (образных) аспектов опыта и что субъективно эта связь ощущается либо как существование, либо как смысл. Одухотворяя тело, Дух превращает тело в живое, одушевленное. В то же время при воплощении Духа тело помогает ему укорениться во времени и пространстве, делает его реальным. Дух и материя, видимо, ищут друг друга с помощью психе, и местом их встречи является человеческая душа.
Я завершаю эту книгу словами поэта-сюрреалиста Поля Элюара: «Il y a un autre monde mais il est dans celui-ci» – «Есть мир иной, но это здесь, а не там».