Лабиринт пепла. Глава III. Тени прошлого
Мистическая повесть о городе, которого нет на карте.
Начало повести → Лабиринт пепла. Глава I. Возвращение
Утро в Энске наступало неохотно, словно город сопротивлялся свету. Сквозь тяжёлые шторы пробивался бледный, серый свет, окрашивая комнату в полутона. Я проснулся с тяжёлой головой, не сразу вспомнив, где нахожусь. Звуки дома — тихий скрип половиц, шелест обоев, отстающих от стены, едва слышное дребезжание оконных стёкол — постепенно вернули меня в реальность.
Я так и ночевал в гостиной Королёва, в старом кресле, так и не решившись подняться в спальни на втором этаже. Бутылка водки стояла рядом, почти пустая. На полу валялись мелкие клочки бумаги, которые не долетели до камина — жалкие осколки письма, сожжённого накануне. Я поднял один из них. На нём сохранилась лишь часть буквы — изогнутая линия, которая могла быть частью любого слова.
— Письмо, — пробормотал я, ощущая тупую боль в висках. — Значит, это не привиделось.
Дом ответил мне тишиной, которая казалась почти осязаемой.
В утреннем свете гостиная выглядела иначе — не менее мрачной, но более реальной, более материальной. Я встал, подошёл к окну и отодвинул штору. Сад за домом, когда-то ухоженный, теперь представлял собой заросли, среди которых угадывались очертания скамеек и беседки. Дальше, за покосившимся забором, начинались дома соседей — такие же серые, такие же отстранённые от мира.
Впервые с момента приезда я почувствовал голод. На кухне, возможно, сохранились какие-то консервы, но сначала нужно было хотя бы умыться, чтобы избавиться от тяжести в голове.
Я поднялся на второй этаж, держась за перила, которые подрагивали под моими пальцами. В коридоре, ведущем к ванной комнате, висели картины Королёва — те, которые он считал недостойными главной галереи внизу. Странные, искажённые фигуры, расплывающиеся очертания города, и лица... лица без глаз, лица с искривлёнными ртами, лица, будто кричащие безмолвно.
Одна из картин привлекла моё внимание. На ней был изображён дом — этот самый дом, но с иной перспективы, словно художник смотрел на него сверху. И на чердаке, в маленьком окне, виднелся силуэт человека. Тёмный, почти чёрный, без различимых черт.
Я отвёл взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Ванная комната оказалась на удивление чистой, будто кто-то регулярно убирал её. Водопроводные трубы загудели, когда я повернул кран, и после нескольких секунд ржавого бульканья пошла холодная, прозрачная вода. Я умылся, глядя в зеркало над раковиной. Моё лицо, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, напоминало маску — ту самую, с картины «Белая Маска», только вывернутую наизнанку, показывающую то, что должно было скрываться.
— Ты постарел, Саша, — сказал я своему отражению.
И мне показалось, что оно ответило мне с секундной задержкой.
На кухне я обнаружил мясные консервы, в шкафу чай, чашки, на плите уныло стоял чайник.
Я вскипятил воду и заварил чай в старой чашке с трещиной на ободке. Сидя за кухонным столом, я пытался систематизировать мысли.
Иван Королёв умер два месяца назад. Внезапно, от сердечного приступа, если верить официальному заключению. Его адвокат написал, сообщив, что мне по завещанию переходит дом и всё имущество в нем. Я не видел Ивана почти двадцать лет, с тех пор, как покинул Энск — и вот я здесь, в его доме, нашедший письмо, которое невозможно объяснить, да еще которое сжег, и с ощущением, что за каждым моим движением наблюдают.
Кто был водитель такси, который привёз меня вчера? Откуда он мог знать, что я приеду именно в этот день? Кем был этот человек?
Игра, о которой упоминал Королёв... О чём он говорил?
И тут я вспомнил. Конечно! Как я мог забыть?! Наша детская игра — «Маска». Игра, которой Иван научил меня, когда мне было двенадцать. Странная игра с правилами, которые менялись каждый раз, но с одной постоянной целью: найти то, что скрывается за маской.
— Под каждой маской есть лицо, Саша, — сказал как-то перед моим отъездом Королёв, разливая вино по бокалам. — Главное понять, настоящее оно или это очередная маска.
Я встряхнул головой, отгоняя воспоминание, которое казалось слишком ярким, слишком живым для того, что произошло два десятилетия назад.
Допив чай, я решил осмотреть дом — методично, комнату за комнатой. Если Королёв оставил мне послание, то оно должно быть где-то здесь, среди его вещей, его картин, его книг.
Я начал с кабинета. Иван всегда был педантичен в своих записях, вёл дневники, делал пометки на полях книг. Его письменный стол, массивный, дубовый, с множеством ящиков, стоял у окна. Я выдвинул верхний ящик.
Внутри лежал альбом для эскизов. Я открыл его. Первые страницы были заполнены привычными набросками — натюрморты, городские пейзажи. Но чем дальше я перелистывал, тем странней становились рисунки. Человеческие фигуры с искажёнными пропорциями, лица, которые переходили в абстрактные формы, и — снова и снова — силуэт дома, этого дома, изображённый с разных ракурсов.
А затем я увидел его — набросок моего лица. Но не такого, каким я был двадцать лет назад, а сегодняшнего — осунувшегося, с мешками под глазами, с морщинами у рта. Дата в углу рисунка: «15 ноября 202.. года.
Дата, которая еще не наступила.
Я отшвырнул альбом, будто он обжёг мне пальцы. Он упал на пол, раскрывшись на странице с ещё одним рисунком — грубым наброском человеческой фигуры, стоящей перед зеркалом. Отражение в зеркале не соответствовало человеку — оно было искажено, растянуто, и лицо в отражении... у него не было глаз.
Под рисунком было написано: «Зеркало на чердаке».
Чердак. В доме Королёва был чердак, но Иван никогда не позволял мне подниматься туда. «Там хранятся старые картины, — говорил он. — Ничего интересного».
Я вспомнил картину в коридоре — дом с силуэтом в чердачном окне. И почувствовал, как мой страх перерастает в нечто иное — в решимость узнать правду, какой бы она ни была.
В правом нижнем ящике стола я нашёл ключи — целую связку разных размеров и форм. Один из них должен был подходить к двери на чердак.
Чердак находился в конце узкой лестницы, спрятанной за дверью в дальнем конце коридора второго этажа. Дверь была плотно закрыта, и я потратил немало времени, перебирая ключи, пока не нашёл подходящий. Замок повернулся с пронзительным скрипом.
За дверью была темнота и запах — странная смесь пыли, старой бумаги и чего-то ещё, чего-то затхлого, чему я не мог дать определения. Я нащупал выключатель, но свет не зажёгся. Пришлось воспользоваться фонариком на телефоне.
Луч света выхватил из темноты узкую лестницу, ведущую вверх. Я начал подниматься, стараясь не обращать внимания на то, как скрипят ступени под моим весом. На середине подъёма я остановился — мне показалось, что я услышал движение наверху. Тихий шуршащий звук — будто кто-то провёл рукой по стене.
— Есть там кто-нибудь? — спросил я, удивляясь, насколько хрипло прозвучал мой голос.
Ответом мне была тишина. Я продолжил подниматься.
Чердак оказался просторней, чем я ожидал — длинное помещение, пересекающее весь дом. Вдоль стен стояли старые холсты, накрытые тканью, на полу громоздились ящики с рамами, банки с засохшей краской, рулоны бумаги. На противоположной стороне от входа было небольшое окно — то самое, что я видел на картине.
Я двинулся вдоль чердака, освещая путь фонариком. И тут луч выхватил из темноты то, что я искал — зеркало. Высокое, в старинной раме, покрытой резьбой, оно стояло в глубине чердака, словно поджидая незваного гостя.
Я подошёл ближе, направив луч фонарика на своё отражение. На секунду мне показалось, что в зеркале отражается не совсем то, что должно — будто тень моя двигалась с запозданием. Я моргнул, и ощущение исчезло.
Ничего необычного — просто старое зеркало в массивной раме.
Я осмотрел его, ища какие-то знаки, надписи, что угодно, что могло бы объяснить, почему Иван нарисовал его. Ничего.
Разочарованный, я уже собирался уходить, когда заметил что-то странное — на полу перед зеркалом не было пыли. Почти идеальный полукруг чистого пола, будто кто-то регулярно протирал это место.
Я наклонился, касаясь пола рукой. Он был тёплым — странно тёплым для помещения, где, казалось, не бывает солнца. И тут я заметил небольшой выступ в половице — едва заметную щель, которая могла быть случайностью, а могла быть...
Я надавил на половицу, и она поддалась с тихим щелчком. Маленькое углубление в полу, и в нём я нащупал продолговатый предмет-шкатулка, ореховая, с серебряными вставками.
Я достал её, держа в одной руке, а другой направляя свет фонарика. Крышка легко открылась, словно петли были хорошо смазаны. Внутри лежал ещё один конверт — такой же, как вчера.
Я огляделся. Тишина чердака внезапно показалась мне настороженной, выжидающей. Будто сам дом затаил дыхание, наблюдая за моими действиями.
С бьющимся сердцем я открыл конверт. Внутри был сложенный лист бумаги, а в нём — фотография. Я узнал её сразу — это был я с Иваном, двадцать лет назад, стоящие перед картиной «Белая Маска». Мы улыбались — я широко и открыто, он — едва заметно, уголками губ.
Я перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «3:27».
3:27 — время, на котором остановились часы в гостиной.
Я развернул лист бумаги, зная, что увижу там тот же почерк, те же загадочные фразы. Но страница была пуста. Совершенно пуста, без единой буквы, без единого следа чернил.
Я поднёс телефон, поворачивая, освещая лист под разными углами. И тогда заметил — при определённом наклоне на бумаге проступали слова, выдавленные чем-то твёрдым, без чернил. Кто-то написал это, положив лист на другую бумагу, оставив лишь вмятины от нажима ручки.
Я повернул лист так, чтобы свет падал вдоль поверхности, делая углубления более заметными, и прочитал:
Я поднял глаза и взглянул в зеркало. И оцепенел.
В отражении за моей спиной стоял человек в белой маске…
Энск всегда был городом, который умел парализовать не только мысли.
Проект «Где же ты, Дубровский?»