Лабиринт пепла. Глава IV. Отражение
Мистическая повесть о городе, которого нет на карте.
Начало повести → Лабиринт пепла. Глава I. Возвращение
Время замерло. Воздух на чердаке сгустился, стал тяжёлым, как вода. Я не мог пошевелиться, не мог вздохнуть, глядя в зеркало, где за моей спиной стояла фигура в белой маске — гладкой, с прорезями для глаз и отверстием для рта, словно кусок фарфора, нарочито лишённый всякой индивидуальности. Сердце колотилось с бешенным ритмом.
Белая Маска… Та самая, с картины Ивана.
Фигура не двигалась. Лишь ткань одежды едва заметно колыхалась, словно от сквозняка.
Я резко обернулся. Позади… никого не было. Только пыльные холсты, ящики, тени, отбрасываемые лучом фонарика, словно надсмехались надо мной. Шум в ушах стал оглушающим. Я снова взглянул в зеркало. Отражение показывало лишь меня — бледного, с расширенными зрачками, сжимающего в руке фотографию.
Слабость накатила внезапно. Колени подогнулись, и я опустился на пол, пытаясь справиться с головокружением. Фотография выскользнула из моих пальцев, спланировав на половицы.
В голове вплыла фраза Королёва: «В Энске нет настоящих отражений, Саша. Здесь зеркала показывают не то, что есть, а то, что ты хочешь увидеть, даже не осознавая».
Я не понимал значения этих слов тогда. Не понимал их и сейчас.
— Кто здесь? — мой голос прозвучал глухо, будто через стену.
Тишина была мне ответом, но в ней мне показалась пульсация — слабое, но настойчивое биение, словно сердцебиение дома. Я понимал, что никто не отзовется, но звук своего голоса мог придать уверенности.
Я поднял фотографию с пола. Дрожь пробежала по телу. Лица… лица на ней изменились — теперь мы с Иваном не улыбались. Его лицо стало серьёзным, настороженным, а моё... моё лицо было слегка размыто, словно кто-то провёл по нему влажной тряпкой, стирая черты…
Я резко зажмурился, встряхнул головой, от чего она отозвалась глухой болью и вновь вонзился взглядом в фотографию.
Фух… Лица на ней вернулись в прежний вид. Я выдохнул, сжав фотографию в дрожащих пальцах. Иллюзия? Игра света? Или… нет. Я не мог ошибиться. Медленно провёл пальцем по гладкой поверхности снимка — сухо, никаких следов, никакой влаги. Ощущение липкого холода на коже не проходило.
Я сунул фотографию в карман, с усилием поднялся и огляделся. Тусклый свет фонарика выхватывал из темноты груды старых вещей, но теперь чердак казался другим — будто стены сдвинулись ближе, нависли, а воздух стал ещё гуще, как будто тяжелее что ли.
Снова посмотрел в зеркало. Лишь моё отражение, но… что-то было не так. Взгляд скользнул чуть ниже, к краю зеркала.
В самом углу, в самой тени, где стекло переходило в раму, темнела едва различимая тень. Чуть вытянутая. И… она двигалась…
Сердце болезненно сжалось. Тень у самого края зеркала едва заметно дрогнула, словно дышала.
Я моргнул, сделал осторожный шаг ближе. Свет фонарика дрожал в моей руке, играя бликами на запылённом стекле. Я напряг зрение, вглядываясь в темное смазанное пятно. Оно словно растворялось в отражении.
И вдруг — движение. Едва уловимое, почти несуществующее, но я был уверен: оно было. Тень сместилась, и словно слегка повернула… голову.
Меня бросило в жар. Горло сжалось.
Я хотел сделать шаг назад, хотел обернуться, но тело не слушалось.
В зеркале, за моей спиной, сквозь густой полумрак все отчетливее проступал тёмный силуэт. Высокий, неясный, будто сотканный из самой тьмы.
А потом… я услышал… Тихий звук… Скрип… Как будто кто-то стоял прямо за мной — и медленно, осторожно шагнул ближе…
Грудь сдавило ледяным обручем. Я слышал этот звук. Слишком явственно, слишком близко.
Каждая мышца застыла в напряжении, но повернуться я не мог. Страх. Всепоглощающий вселенский страх пригвоздил меня к полу. Я чувствовал себя кроликом перед удавом с тобой разницей, что смотрел в зеркало, в искажённое, колеблющееся отражение.
Фигура за моей спиной теперь была чётче. Высокая, слишком высокая. Лицо скрывала тень, но я знал — оно там. Оно смотрело на меня.
Глухой стук в висках заглушил дыхание.
Скрип. Шаг ближе. Я не хотел смотреть. Не хотел знать, как оно выглядит. Хотелось зажмуриться и проснуться, чтобы всё это исчезло, словно кошмар.
Но в этот момент фигура сделала то, от чего по моему позвоночнику пробежал ледяной озноб.
Она наклонилась. Медленно. Очень медленно. И её лицо оказалось рядом с моим.
Прямо в зеркале. Я увидел…
Белую маску… Гладкую, безликую. И… отверстие для рта. Которое вдруг… начало открываться.
Холод сковал меня, словно вены залили ледяной водой. Я не мог двинуться, не мог отвести взгляд.
Открывающийся рот маски был пустым. Бездонным. Тьма внутри него казалась глубже, чем самая темная ночь.
Я чувствовал… что-то тянется из этой пустоты. Не ветер, не воздух — что-то незримое, мертвое. Оно ползло по коже, пробиралось в сознание, пробуждало первобытный ужас.
В зеркале я видел себя — бледного, оцепеневшего, с расширенными, не моргающими глазами.
А Маска медленно наклонялась всё ближе.
Скрип. Уже не за спиной. Прямо в ушах. И я услышал … дыхание. Хриплое. Нечеловеческое. И… шёпот…
Словно удар, голос пронзил сознание. Не звук, а мысль, вбитая прямиком в мозг.
Я вздрогнул. Дёрнулся назад, потерял равновесие.
Удар. Треск. Я рухнул на пол, телефон выскользнул из пальцев, закружился, рассыпая в темноте скачущие пятна света.
В панике я вскинул голову к зеркалу. Оно было пустым. Только я, лежащий на полу, старый чердак и пыль, кружащаяся в воздухе. Только бешеный стук сердца в глухой, неподвижной тишине.
Это могло быть галлюцинацией, игрой воображения, последствием недосыпа и алкоголя. Это должно было быть именно этим. И ничем иным, убеждал я себя.
Я с усилием поднялся. Взгляд снова упал на зеркало, и меня снова словно пронзило током... Теперь в нём отражался чердак — но не тот, на котором я находился. Вместо запылённых холстов и ящиков, в зеркале был идеально убранный, ухоженный чердак с аккуратно расставленными картинами, и с горящими свечами на небольшом столике.
Это длилось всего долю секунды, но впечаталось в память настолько, что реальное отражение чердака осозналось не сразу. Но больше всего меня поразило то, что промелькнувшая в отражении обстановка, показалась мне знакомой…
Я развернулся и бросился к двери, не разбирая дороги.
Когда я уже толкнул её и оказался на выходе с чердака, ЧТО-ТО схватило меня за плечо. Я рванулся прочь, услышал треск рвущейся ткани на рукаве, споткнулся о порог и… кубарем полетел вниз по лестнице.
Последнее, что осталось в сознании перед темнотой, — настойчивая, пульсирующая в голове фраза из сожжённого письма:
Я очнулся на полу у кресла, в котором спал накануне. Тело болело, ныли рёбра, гудела голова.
Свет утра наполнял комнату, обнажая каждую деталь. Почти пустая бутылка водки также стояла на столе. На полу также валялись мелкие клочки бумаги. Ключевое слово во всем этом было – ТАКЖЕ.
Я сидел на полу, ощущая головокружение, пытаясь осознать, что черт возьми со мной произошло. И тогда заметил: ткань на рукаве куртки была разорвана.
— Сон, — прохрипел я, пересохшими губами. — Это был сон? – В моем голове появились вопросительные нотки.
Но сухость в горле и жажда, боль в спине, как минимум говорили о том, что хоть сейчас я точно не сплю.
Я поднялся на подрагивающие ноги. В голове проступил еще один вопрос: а если не сон, тогда кто принёс меня сюда, к креслу? Кто перетащил с лестницы, где я походу потерял сознание?
Комната вокруг меня постепенно перестала кружиться, и я поймал себя на том, что узнаю каждую деталь. Гостиная выглядела точно так же, как в моём сне или видении — те же тени в углах, та же пыль на подоконнике, тот же тусклый свет... Но ведь я уже видел её вечером, конечно я мог воспроизвести всё в деталях! Или не мог?
Слегка пошатываясь, я направился на кухню. Казалось, я мог дойти туда с закрытыми глазами, будто я уже проходил здесь сотню раз. Я знал, где скрипят половицы, знал, сколько шагов до поворота.
На кухне была таже знакомая картина: консервы, в шкафу чай, чашки, унылый чайник. Всё без изменений — я едва не усмехнулся.
Точно так же, как в моём сне. Или не сне… Я знал, как выглядит чайник, знал, как выглядят чашки, знал, что щербину на плитке над раковиной.
Я наполнил чайник водой и поставил его на плиту. То, что я уже делал. Ставил этот чайник на эту плиту. Слушал, как закипает вода. Доставал эту чашку с трещиной.
И это видение было из моего сна. Из сна, который не мог быть просто сном. Или мог?
— Да уж, — пробормотал я, пытаясь звуком голоса подбодрить себя, — спасибо тебе, Иван.
Дом словно замер, прислушиваясь. В тишине было что-то выжидающее, настороженное. Я понял, что не могу больше оставаться здесь.
Когда чайник закипел, я залпом выпил почти полную чашку обжигающего чая. Кипяток, как не странно, помог сосредоточиться.
Мне нужно было выйти из дома, проветрить голову. Мне нужен был воздух и расстояние между мной и этим домом. Мне нужно было придти в себя.
Энск встретил меня пронизывающим ветром и мелким, колючим дождём. Я шёл по улицам без определённой цели, пытаясь успокоить расшатанные нервы. Город оставался таким же, каким был в моей памяти — угрюмым, замкнутым в себе, с покосившимися домами и тусклыми фонарями, которых не выключили с ночи.
Прохожих было мало. Те, кто попадался навстречу, смотрели под ноги или избегали смотреть мне в глаза, но в тот момент я не заострил на этом внимание.
Ноги сами привели меня к старому кафе «Зимородок» на углу Садовой и Герцена. Удивительно, но оно всё ещё работало — те же мутные окна, та же облупившаяся вывеска, те же плетёные стулья в брызгах дождя на крошечной веранде.
Я толкнул дверь и вошёл внутрь. В нос ударил запах кофе, сигарет и выпечки. За стойкой стояла женщина лет сорока, с усталым лицом и тяжёлым взглядом. Она подняла глаза, когда звякнул колокольчик над дверью, и мне показалось, что-то мелькнуло в её взгляде — узнавание или испуг?
— Чашку кофе, пожалуйста, — я и сел за столик у окна. Дождь усилился, барабаня по подоконнику ровным, успокаивающим ритмом.
Она кивнула и отвернулась к кофемашине. Мне показалось, или её руки слегка дрожали?
В кафе было почти пусто. Только в дальнем углу сидела пожилая пара, молча глядя в свои чашки, да у барной стойки устроился мужчина в тёмном пальто, листавший газету.
Женщина принесла мне кофе и поставила чашку на столик. Я заметил, что на блюдце лежит маленькое печенье. Оно было странной формы — круглое с отверстием посередине, напоминающим замочную скважину.
— Комплимент от заведения, — ответила она, и впервые посмотрела мне прямо в глаза. — Вы ведь вернулись в дом Королёва.
Это был не вопрос — утверждение.
— Да, — ответил я, чувствуя, как напряглось все тело. — Вы знали Ивана?
Она усмехнулась — с какой то горечью, почти болезненно.
— В Энске все знали Ивана Королёва. И все знают его дом.
— Что вы эти этим хотите сказать?
Она огляделась, словно проверяя, не слушает ли кто-то наш разговор, затем наклонилась ко мне и прошептала:
Прежде чем я успел спросить, что она имеет в виду, дверь кафе снова открылась, и вошёл высокий мужчина в полицейской форме. Женщина мгновенно выпрямилась и отошла к стойке.
Полицейский медленно окинул помещение взглядом, на мгновение остановился на мне, затем неторопливо сел за столик неподалёку. В его манере чувствовалась уверенность и едва скрытая хамоватость человека, привыкшего ощущать себя хозяином ситуации.
Женщина — теперь я знал, что её зовут Вера — безмолвно кивнула.
Я сделал глоток кофе, чувствуя, как тёплая горечь растекается по нёбу. Голова постепенно начала приходить в себя. Полицейский откинулся на стуле, закинул ногу на ногу и с любопытством лениво разглядывал меня поверх широкой чашки.
— Не знакомые лица — редкость для нашего города, — наконец произнёс он, задумчиво помешивая ложечкой кофе.
Я промолчал, но почувствовал, как его взгляд продолжает скользить по мне, оценивая, запоминая.
— Я должен знать всех, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — Такая работа.
Он сделал глоток, поставил чашку на блюдце и чуть подался вперёд, опираясь локтями о стол.
Его тон был почти дружелюбным, но в нём сквозила скрытая настойчивость.
— Александр, — коротко ответил я, не испытывая желания углубляться.
— Александр… — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Вы недавно приехали, верно?
Я кивнул. Он откинулся на спинку стула, постукивая пальцем по краю чашки.
— И что же вас привело в наш город?
Полицейский усмехнулся, покачав головой.
— В Энске нет личных дел. Здесь, знаете ли, всё связано. Стоит кому-то приехать —город присматривается, а потом… решает, что с этим делать.
Его слова зацепились в сознании, как крючки.
Он ничего не сказал, только слегка склонил голову, словно размышляя, насколько далеко может зайти этот разговор.
— Скажем так, город не любит чужаков. И иногда лучший вариант - побыстрее уехать.
Я посмотрел на него внимательнее, пытаясь понять, где в его голосе граница между предупреждением и насмешкой.
Полицейский поставил чашку на стол, сдвинул её чуть в сторону, будто завершал разговор.
— Вы здесь недавно. Прислушивайтесь к тому, что вам говорят. Иногда это помогает.
Я не успел ответить. Он уже поднялся, поправил полы своего пальто и, прежде чем направиться к выходу, добавил уже другим тоном:
— Это хорошо, что вы помните Энск. Но главное — чтобы Энск помнил Вас…, иначе однажды Вам может показаться, что Вас здесь никогда не было, Александр Игоревич.
Колокольчик над дверью тихо звякнул, и его фигура растворилась в сером утреннем свете.
Дверь с глухим скрипом закрылась за ним.
Я откинулся на спинку стула, сделав глубокий вдох, переваривая услышанное. Зачем он зачел это разговор про чужаков, когда прекрасно знал кто я такой? Что он хотел сказать последней фразой?
Вера молча подошла к моему столику, убрала пустую чашку и задержалась на секунду.
Я посмотрел на печенье с отверстием посередине. Внезапно мне показалось, что оно похоже на глаз.
Я взял его двумя пальцами, повертел в руках. На секунду мне показалось, что узоры на обратной стороне образуют пересекающиеся линии, похожие на символы. Но это чувствую быстро прошло.
— Это всегда подают в кафе? — спросил я.
Я сунул печенье в карман, оставил деньги на столе и вышел. На улице дождь усилился, превращая мир в размытое пятно серых оттенков.
Я стоял под козырьком, наблюдая, как капли выбивают в лужах барабанную дробь, когда меня окликнул сухой голос:
Энск был городом, в который невозможно было въехать незамеченным.
Проект «Где же ты, Дубровский?»