Скоро, мы все умрём
< Упоминание жестокости и смерти >
Я почти ничего не помнил: лишь твёрдую доску, служившую мне кроватью, бранные выкрики прохожих да безвкусную, отвратительную пищу. Ни ласковые солнечные лучи, ни мелодичные звуки с центральной площади не приносили радости – они лишь напоминали о том кошмаре, в котором приходилось выживать, – настоящем аде.
Единственным утешением от всепоглощающего отчаяния был сон. Я скитался от одного места к другому, стараясь найти уголок, где меня не прогонят, и порой укрывался в каком‑нибудь переулке.
Под дырявыми картонными крышами самодельного убежища мне удавалось сберечь хоть немного тепла. Поразительно, что я всё ещё цеплялся за жизнь, хотя мог давно с ней расстаться. Какая‑то неведомая сила удерживала меня, словно узника, ради выполнения невиданной цели.
Вероятно, именно поэтому в тот мрачный, но впоследствии роковой день, судьба послала мне двух незнакомцев. В голосе одного из них угадывалась скрытая тревога, второй же молча и внимательно наблюдал. Я не запомнил их лиц – в тот момент я мог думать лишь о тишине. Однако и её у меня не было: всё происходило словно в тумане – внезапная вспышка ослепительного света, тёплая вода, стол, ломящийся от изысканных угощений, роскошные шёлковые ткани и оживлённые разговоры вокруг.
В тот день я уснул особенно крепко, убеждённый, что это предсмертная лишь иллюзия и горькая шутка чёртов – воплощение той жизни, о которой я время от времени мечтал. Однако это оказалось не сном, а самой настоящей реальностью: я здесь – в просторной, тёплой спальне, окружённый роскошным интерьером.
Я по‑прежнему здесь, по‑прежнему прикован к этой адской земле. Но сердце моё забилось чаще – тогда я вновь пробудил в себе жажду жизни. Мне подарили шанс стать счастливым, словно я, подобно отчаянному герою из эпосов, получил заслуженную награду за все перенесённые страдания и пройденные испытания.
В стенах дворца никогда не бывало тихо. Разве что в мрачные ночи, которые поначалу вселяли ужас. По утрам я встречал приветливых дам – своих горничных, – которые помогали мне одеться и сопроводить на завтрак. Я заметил, что все прибывали в строго отведённое время.
Раньше всех за столом появлялся необычайно обаятельный и добродушный молодой человек – один из моих Спасителей, тот, кто забрал меня с улицы. Мизуко любили все, и я не был исключением. Он хранил созданные мною подделки, читал мне перед сном и порой мы делились друг с другом секретами. Никто не смел сказать о нём дурного слова, и все искренне верили в его доброе, чистое сердце.
Вторым к столу приходил младший ребёнок. Каждый раз она входила с коротким кивком вместо подобающего приветствия, явно давая понять, что не настроена на утренние беседы. Паулин, или, как мы ласково называли, Ли, – усердная обитательница дворца, часто выступавшая в роли моей няни: порой читала мне наставления, но и сама не прочь была по-доброму подшутить.
Третьим, ближе к назначенному часу завтрака, появлялся сам наследник. Его появление всегда было одновременно грациозным и надменным – поистине впечатляющим. Я восхищался уверенностью Юкато, особенно его безупречным вкусом в одежде и той горделивостью, с которой он держал голову. Единственными, как мне казалось, проявлениями его заботы были совместные прогулки по магазинам или неожиданные подарки. Я знал, что в глубине души он дорожил каждым из нас, хотя старательно скрывал это за маской тщеславия.
Трое моих Спасителя так же рано покидали стол, чтобы заняться своими делами.
И вот пробили часы – ровно восемь. Массивные двери распахнулись, и мы почтительно склонились перед вошедшим: Отец явился на трапезу. В его присутствии ощущалась особая величественность. Он был уважаем, статен, щедр и, что важнее всего, милостив. Нам редко выпадала честь проводить с ним время, но каждый совместный момент, будь то завтрак или ужин, поистине бесценен. Он был немногословен, и, пожалуй, точнее назвать его превосходным слушателем. Отец хвалил каждого и едва заметными кивками давал понять, что внимает рассказам детей.
Эта картина стала мне настолько дорога и близка, что сдержать глупую улыбку я уже не мог. Я хотел навеки сохранить это ощущение в своём сердце. Наконец‑то мой желудок был полон, любопытство не знало границ, и я даже начал получать образование, хотя давалось мне это нелегко. Вот она – настоящая жизнь!
Однако вскоре над нашим дворцом, казалось, сгустилась пелена бед, не поддающихся никакой логике.
Погибла супруга нашего дражайшего Отца. Священник зачитывал молитву, провожая душу женщины в последний путь, а я, тем временем ,оглядывался на старших, пытаясь найти среди них тех, кто, как и я, был охвачен сочувствием и тоской. Но слёз я не видел. Их лица казались безразличными, а глаза – пустыми, и от этого у меня щемило сердце. Мои Спасители витали в облаках, лишь изредка перешёптываясь между собой, а старший из них, Юкато, и вовсе не появился на церемонии.
Я вновь вслушивался в слова священника, затем перевёл взгляд на Отца. В его глазах читалось что‑то иное, более жёсткое и тревожное, нежели простая тоска от утраты любимой. Переминаясь с ноги на ногу, я с трудом сдерживал подступающие слёзы. Вдруг кто‑то мягко подтолкнул меня локтем, я напрягся.
"Плачь, если того велит сердце, – не смотри на нас" – прозвучало рядом.
Я почувствовал, как горькая слеза скатилась по щеке. В тот вечер мне было грустно, как никогда прежде.
Я надеялся, что больше не стану свидетелем подобных трагедий и скоро мы вновь сможем жить счастливо. Но я ошибался и даже не подозревал, что больше никогда не встречу того тепла.
Отец находил себе новых спутниц, но все они, по какой‑то страшной причине, погибали. Мне уже не хватало слёз, чтобы оплакать каждую, но что было ещё обиднее и страшнее – объятия старших больше не приносили утешения. Я наблюдал за ними и с каждым днём подмечал всё новые детали в их поведении: растерянность и непривычную скованность, напряжённые взгляды и короткие, сдержанные ответы. Я точно знал: они чего‑то. или кого‑то, опасались. Постепенно Отец всё реже стал появляться за общим столом, а мы старались не говорить о нём вовсе.
Мизуко строго велел мне не покидать комнату поздней ночью, а если возникнет необходимость выйти, то только в сопровождении охраны. Юкато почти не появлялся, запирался в своём кабинете, вероятно, стараясь сохранить свой привычный горделивый облик, прежде чем сломленный наследник предстанет перед нами. Ли же встревоженно умоляла своего стража остаться рядом с ней в это страшное время.Мне оставалось лишь подчиняться, но любопытство оказалось сильнее.
В страшный мороз, глубокой ночью, я тихонько вышел из комнаты и проскользнул мимо охраны. Длинные коридоры, уходящие в темноту, не внушали доверия. Я не поддался страху: крепче сжал канделябр и продолжил своё "расследование".
Спальня Отца находилась дальше всех, и редко кто из нас осмеливался наведываться в его покои. Я надеялся, что, разгадав тайну всех этих несчастий, смогу вернуть в дом покой.
Не успел я подойти к двери, как мои уши пронзили душераздирающие вопли. Кто‑то отчаянно цеплялся за жизнь – судя по всему женщина средних лет. Я потушил свечу. Массивные стены приглушали звуки, не позволяя расслышать всего ужаса, который я вскоре увидел через замочную скважину. Отец был сам не свой. Его руки сомкнулись, словно ожерелье, на шее горничной – та отчаянно пыталась отбиться от ярости Господина. Она кричала, но он мгновенно сжал ей челюсть, угрожая лишить жизни, если она "посмеет кому‑либо рассказать об увиденном". Никогда прежде я не видел его таким – обезумевшим и беспощадным. Это точно был кто-то другой: не любящий отец и не милостивый правитель. Оцепенев от страха, я и сам не заметил, как канделябр выпал из моих рук.
По ту сторону двери мужчина вздрогнул, на мгновение забыв о служанке, и стремительно бросился к двери.
Я успел скрыться, но увиденное навсегда вырезалось в моей памяти.
"Прошлой ночью на мою жизнь было совершено покушение служанкой, — совершенно спокойно объявил Отец на следующее утро. — Прошу вас, будьте осторожны"
Я никому не рассказал о том, что видел, но тогда мне стало окончательно ясно.