dualis
О, белые святые силуэты! О, всевышний!
Раздался звон медных блюд. Черный шум утих, на смену ему пришли — птицы. Бледная стая облетала аббатство, шрамируя зимнее небо. День был длинный и странный. В лесу выли волки.
Повернувшись, я посмотрел на рассыпанный блеск. В отражении одного блюда успел мельком, обессмысленно увидеть себя. Испугался. И помог подобрать. Ринулся, кажется, из клуатра в спальню. Тяжело было думать об увиденном. Ряса уже совсем испачкалась, катехизис почернел, всё вокруг постарело и замкнулось. Думал зайти в капитул, но понял, что никого там не найду. Пахло сырым деревом.
Кроватка скрипела и сипела. Я мог её понять однажды, но сейчас уже давно не различал её странных букв. Она то ли кряхтела, то ли пыталась петь, мне, в общем-то, уже было всё равно. Вспомнился крикливый портрет по ту сторону стены. Ему, кажется, вечно не нравился мой кашель в студеную пору. Кичился своим здоровьем, но что взять со стареющего полотна? Всех настигает вечность. И он уже давно в кресле молчит. Смотрит на дряхлеющий огонь свечи — и молчит. Говорят, смог первее всех узреть Истину.
Дрожь в моих пальцах не давала думать о Ней. Я не мог и представить, что мне когда-нибудь придется столкнуться с Ней. Её присутствие было везде и во всех. Я, кажется, никогда не буду…Видеть. Слышать. Чувствовать. Её. Моё смирение богохульно. Моё смирение есть голгофа. Голгофа.
Я вновь оказался в клуатре. Неприятное жжение преследовало моё чрево. Бурлило и клокотало, оно словно росло во мне. Я чувствовал слабость. Блики от медных блюд расплывались между ресницами. А в небе снова вздыхали птицы. Теперь их было немного больше. Я был заворожен ими, несмотря на недуг. Сердце билось как крыло в полёте. С ними. Тяжелая зима безрассудно попадала мне на нос снегом, запечатывая легкие в тихий лёд. В руках у меня был Он — величиной почти с мою грудь. Я был взволнован. Шептал на память, не отводил взгляда, по губам словно текло что-то розовое — благоговение во мне расплывалось подобно причастию. Мне было не жаль себя, я лишь хотел смотреть на птиц. Но медные блюда не давали мне покоя.
Страшно. Странно. Я не видел ни себя, ни других. Я знал, что ждёт меня в отражении. Пыль в лёгких поднималась, подобно солнцу. Но за морозными тучами его давно не было видно. Туман змеей опоясывал мой разум. Было всё труднее смотреть в сторону. Птицы угрожающе загрохотали. Медное блюдо звенело. Я побежал в спальню.
Моей кроватке тоже было худо. Оставалось лишь упасть на неё и лишиться сил. Меня одолело наваждение. Я всегда знал — я был слаб не только телом, но и духом. И я мирно уснул. Тепло вновь вернулось ко мне. Подрагивая, я забылся в нём. Медное блюдо перестало звенеть, птицы — звереть. Но я всё ещё чувствовал неприятное щекотание утробы. Шепот подсказывал мне, но я не хотел верить.
Литургия вдохнула в меня жизнь. По глотке текла Его кровь. Внутри меня теплилась Его плоть. Я чувствовал освобождение, узел, растягивающийся где-то внизу. Подобно хлипкой половице, внезапно вставшей на место. Моё сознание светлело. Растекалось по ступням, икрам. Вызывало приятный спазм. Я почти не дышал, вкушая Его дар. Я был един с могуществом трагедии. Я был чист. Подобно младенцу. Вместо плафона разрушившегося аббатства я видел птицу. Черну. Его. Мою. Я боялся и бесстрашился её. Я оживал.
Но в клуатре я вновь услышал вой волков. Меня охватило сомнение. Я прижимал к своей груди Его, стараясь не уронить. Мои ноги были мягкими и еле держали меня. Сердце колотилось от бывалого катарсиса. И я вновь смотрел на мою стаю птиц. Их стало опять больше. Они ранили небо сильнее, чем прежде, и это благоговейно отзывалось во мне. Но я всё ещё боялся медных блюд.
Я боялся сильнее, чем смерти, заглянуть туда. Я знал, я знал, что я там увижу. И мне не хватало воздуха даже мимолётно подумать об этом. И чем сильнее я боялся, тем грубее рокотала моя утроба. Днём за днём я чувствовал Её присутствие во мне. Это было моё таинство…Это было то, о чём звенели медные блюда.
И мне снова стали являться белые священные силуэты.
Я смотрел на них почти робко, не осмеливаясь произнести ни слова. Я немел, как немел при медных блюдах. Они озаряли меня, обнимали, окутывали моё естество. Я желал их видеть, желал их чувствовать. Я вдыхал их неосязаемую плоть. Они жили в моей спальне, спали у изголовья кровати, целовали мои сны, даря спокойствие, и вместе с тем раздражали жажду моей утробы. Я боялся им возразить, но уже не хотел выходить из спальни.
Мой сон перетекал в молитву. Моя молитва была моим сном. Я желал выйти к моим птицам, но всё больше меня мучило моё чрево.
Священные белые силуэты тронули каждый сантиметр моей рясы. Я чувствовал, как их пальцы тянулись к моему рту.
Мой мир сузился до губ. Мой мир растворился во мне, подобно Его плоти. Я не мог дышать, лишь помутнённо скользить по себе.
Моя кроватка протяжно стонала. Я скручивался во сне, подобно младенцу. Холодный пот стекал по моим вискам. Ряса пропиталась Им.
Ранним утром я вышел в клуатр. Волков уже не было слышно. Я шептал небу, которое ранили мои птицы. Я знал, что они чего-то ждут. Они плясали, грохотали протяжными голосами. А я слушал их до вечера, застыв у деревянной сырой колонны. Мне не было холодно, священный трепет заполнял уголки моего тела. Я бледнел и чувствовал ужасный рокот внутри себя, словно судорога сводило моё чрево, но не хотел прекращать разглядывать моих птиц. Однако звон медных блюд вновь прервал моё дыхание.
Я не мог двинуться. И сам не понял, как повернулся, посмотрев в одно из медных блюд. Я не слышал ничего, смотря на Неё, ждавшую меня в отражении. Меня оглушило и почти ослепило от режущей боли, охватившей утробу. Словно что-то пыталось вырваться из меня.
Моих босых ног, растекаясь по бёдрам, коснулось что-то тёплое. Я вырвал кровью, ослепив медное блюдо. Но скрежетание внутри, разрывавшее меня, не прекращалось. Я на коленях полз к спальне, оставляя позади себя винный след. Больно.
что-то соскребало со стенок моих внутренностей живую ткань. я молился Ему о моих страданиях. я молился моим белым священным силуэтам, которые вновь проникали в меня, оставляя своё благословение на моих губах. всё плыло перед чужим величием. я боялся этого величия. я боялся Его. и Её.
остатки моего сознания не давали мне упасть в святую темноту, слившись со старым портретом за соседней стеной. я не спал, но и не бодрствовал. я читал молитвы, но не слышал белых священных силуэтов. и Он перестал шептать в мои губы. я чувствовал, как тепло уходит из моей груди в утробу, вытекая на пол. сырое дерево пропитывалось мною ещё несколько часов.
ранним утром я услышал пронзительный крик. затем ещё один. ещё один. я чувствовал холодный поцелуй на моих губах. И животный страх, исходящий от моей утробы.
Я не знал, как подняться. Я слышал крики. Я был очень плох. Но моё сознание ещё билось в дикой агонии из-за Неё. Я спотыкался об углы и щепки. Почти упал у разбитых медных блюд и изранил ноги. Я бежал по пустому аббатству, зная лишь то, что непременно должен покинуть его. Я боялся себя, Его гнев, Её присутствие. И истекал первородной кровью.
Мои следы остались на некогда пшеничном поле. Его белая холодная пелена кряхтела под моими неразмеренными, ослабевшими шагами. Я знал.
Обжегшись, меня пронзил последний спазм, победивший моё безволие. Я рухнул в снежную крошку. У меня не осталось сил. В лесу, голодно поджидавшие моего чрева, завыли затаившиеся волки. И моё небо уже не ранили птицы. Они ждали.
Меня окружила маленькая худая стая. Я дал им вкусить то, что так сильно рвалось из меня и плакало. Вгрызаясь, они лишили Его и Её власти надо мной. Я больше не знал боли. И они убежали, наевшись, благодарно оглядываясь на меня. Скупая слеза скатилась в мою ушную раковину, когда наконец ко мне подлетели птицы. Я тихо засыпал, чувствуя, как капает вино из моей разорванной плоти между ног.