Birth was a mistake. .
Привычная форма имени:: Морн.
Сектор нынешнего обитания:: Мортум.
Равенна — воплощение современной готической эстетики, сочетающей в себе утонченный аристократизм и дерзкую роковую притягательность. У нее выразительные, резкие черты лица с высокими скулами и четко очерченной линией подбородка. Кожа отличается той особой фарфоровой белизной, которая бывает у людей, предпочитающих сумрак. Глаза — миндалевидные, глубокие и пронзительные, с тяжелыми веками, придающими взгляду томную, чуть надменную загадочность. Брови темные, с четким изгибом, а губы имеют естественный, но чувственный рисунок. Ее густые, смоляные волосы спадают на плечи крупными, тяжелыми локонами, напоминающими ретро-волны Голливуда, или собираются в небрежную, но элегантную прическу, подчеркивающую строгость образа.
Фигура — это классическая "гитара" с ярко выраженной талией и плавными, женственными изгибами бедер. Она обладает хрупким,худощавым, но в то же время сильным телосложением: изящные плечи, тонкие, точёные руки и лебединая шея. В ее осанке читается врожденная грация и уверенность в себе, даже когда она выглядит расслабленной. Тело украшено многочисленными татуировками, которые добавляют ее облику нотку бунтарства и индивидуальности, превращая кожу в своеобразный холст. Она предпочитает монохромную палитру, где доминирует глубокий черный цвет. Ее наряды — это игра фактур: от струящейся полупрозрачной ткани, мягко облегающей стан, до дерзкой кожи и латекса, подчеркивающих каждый изгиб. Будь то строгое платье-бюстье или небрежный топ с открытыми плечами, в ее образе всегда чувствуется внутренняя сила и независимость. Она выглядит как современная муза андеграунда — опасная, манящая и абсолютно самодостаточная.
Морн — хищница. Жестокий мир научил её быть эгоисткой и никому не позволять владеть собой. Единственным человеком,который когда-то имел над ней власть, был её отец. И когда он исчез, даровав ей свободу, она вдруг поняла, что больше не может жить как раньше. Что-то внутри неё сдвинулось, разбилось, а затем срослось заново — но уже иначе. Она решила создать новую себя. И тогда в ней проснулась та самая тёмная сторона, которую она так долго прятала. Теперь она стала её спасением.
С годами в ней появились истеричные черты, пассивная агрессия. Разум перестал делить поступки на хорошие и плохие. Границы стёрлись. Она стала другой — опасной, загадочной, непредсказуемой. Люди это чувствуют и всё равно тянутся. Равенна пользуется вниманием и у мужчин, и у женщин. Её красота, плавные изгибы тела, умение появляться в нужный момент — всё это завораживает. Каждый считает своим долгом заполучить её. И её это забавляет.
Весь этот образ является всего лишь публичной картиной. Сама по себе Датура одинока и внутренние противоречия смешались настолько,что иногда в голове твориться полная масса неконтролируемых чувств,мыслей и эмоций.
Но сколь бы искусно она ни строила из себя неприступную крепость, сколь бы тщательно ни сколачивала броню из холодности и колкостей, Равенна оставалась всего лишь человеком — не отлитой из металла машиной, не бесчувственным механизмом, способным вечно держать оборону. И потому даже ей иногда изменяла выдержка: тень проскальзывала по лицу, дрожь выдавала голос, взгляд на мгновение становился слишком честным — и этого хватало, чтобы вся выстроенная стена дала трещину. Глубоко внутри, там, куда она сама боялась заглядывать, жила девочка, израненная так сильно, что научилась одно: не показывать боли. Никогда. Никому. Она прятала эти трещины за насмешкой, за резкостью, за привычкой бить первой — ведь лучшая защита, внушала она себе, это нападение, и в это она верила почти так же истово, как в собственное бесстрашие. Но правда была в другом: каждый её выпад, каждая колкость, каждое ледяное слово — это был лишь отчаянный крик того самого раненого существа, что молило: не подходи, не смотри слишком пристально, не смейся над тем, что я так старательно прячу.
Морн появилась на свет в Гоэтии — и само это слово звучало как приговор, вынесенный ещё до первого вздоха. Никто не спрашивал, о чём она мечтала, когда её извлекали из материнской утробы и приносили в холодный каменный дом, чьи стены уже успели порасти мхом, будто само время отворачивалось от этого места. Гоэтия никогда не была колыбелью — она была рассадником беззакония, подпольных заведений и опасностей, что поджидали за каждым углом, и дети здесь росли не под присмотром, а под гнётом. Её детство не было радужным периодом — оно было выживанием, растянутым на годы, где каждый день оставлял на душе рубцы, которые никто не собирался залечивать.
Матери своей Равенна не знала — только с возрастом, когда детская наивность окончательно истлела, она поняла горькую правду: её зачали в случайной связи, мимолётной и пустой, не вылившейся ни в любовь, ни в семью, ни даже в подобие человеческого тепла. И это осознание было хуже любого холода — оно въедалось под кожу, шептало по ночам, что она не была желанной, не была запланированной, не была чьим-то выбором. Она была последствием. Случайностью. Тенью чужого мимолётного желания, брошенной в мир, который не ждал её и не готовил для неё места.
Жизнь не замирала — она текла, упрямо и безжалостно, увлекая за собой всё, что попадалось на пути. Бедное детство пустило в неё свои цепкие корни, и эти корни оказались куда глубже, чем можно было предположить. Отец — местный торговец наркотиками — уже к пятнадцати годам дочери приоткрыл перед ней дверь в этот опасный мир зависимости. Но сам никогда не позволял ей ступить за порог. Он лишь заставлял её разносить заказы, вручать покупателям маленькие пакетики, забирать деньги и молчать.
Отец никогда не делился с ней теплом. Казалось, оно умерло в нём задолго до того, как Равенна научилась понимать, что такое отцовская любовь. Рядом с ним она не чувствовала себя ребёнком — лишь вещью, которую однажды приобрели и с тех пор не видели причин возвращать владельцу свободу. Его голос всегда оставался холодным, слова — резкими, а прикосновения, если они вообще случались, не несли в себе ни капли нежности. Он не воспитывал её — он формировал под себя, медленно стирая всё, что считал бесполезным.
В его глазах Равенна никогда не была дочерью. Она была активом. Ещё одной возможностью получить выгоду, ещё одним способом превратить чужую слабость в деньги. Её красота, юность, доверчивость — всё, что в нормальной семье старались бы оберегать, для него лишь увеличивало её цену. Он мог смотреть на неё и совершенно спокойно просчитывать, сколько ещё можно из неё вытянуть, кому продать её внимание, кому — присутствие, а кому предложить вместе с маленькими белыми пакетиками то, что окончательно уничтожало бы остатки её детской невинности.
И, возможно, всё шло бы своим чередом, если бы однажды, вернувшись домой, брюнетка не нашла отца мёртвым — передозировка, внезапная и безжалостная. Смерть его стала не просто утратой, а разломом, трещиной, которая прошла по самому основанию её существа. Детство оставило в ней пустоту — дыру, которую невозможно было заполнить ничем. Маленькая девочка не понимала, что такое зависимость, не осознавала, что делают с людьми те самые пакетики с порошком и таблетками, которые она так буднично передавала из рук в руки. Она не знала, что в каждом заказе — чья-то сломанная жизнь, чья-то украденная воля. Но детство закончилось. Больше никто не мог заставить её делать то, что нужно кому-то другому, а не ей самой. И всё же прошлое не отпускало так просто.
На заработанные деньги она перебралась в Мортум — город, где, как ей казалось, можно было раствориться, отвязаться от прошлого, начать заново. Но Мортум не спасал. Мортум поглощал. Равенна прошла тяжёлый путь, прежде чем жизнь хоть на миг улыбнулась ей. Ей пришлось торговать намного больше, чем прежде, чтобы выжить, чтобы дышать, чтобы не утонуть. И в какой-то момент она сама стала зависимой от наркотиков, и от страха, от вечного напряжения, от мысли, что однажды её поймают. Этот страх въелся в неё, стал частью её дыхания, её снов, её молчания. Она видела своих покупателей — видела, как они сходят с ума, как ломаются, как обрывают свою жизнь только потому, что не хватает денег на новую дозу. Их отчаяние было зеркалом, в которое она боялась смотреть слишком долго. Её жизнь крутилась в водовороте ярких ночных клубов, тёмных подворотен и сомнительных сделок, где каждый шорох мог означать конец. Но она выстояла. Переборола зависимость — пусть не до конца, пусть с трещинами внутри, — но торговать не перестала,просто это стало реже.Потому что прошлое не отпускает. Потому что дыра в душе не зарастает. И потому что иногда единственный способ выжить — это продолжать идти, даже если путь ведёт в никуда.
Несмотря на весь тот кошмар, что она привыкла называть своей жизнью, Морн всё же сумела вырвать у судьбы диплом факультета дизайна одежды — и это было не просто образование, а её единственная отдушина, единственное убежище, где боль, хаос, злость и похоть не разрывали её изнутри, а превращались в ткань, в силуэт, в стилизацию. Только там, среди эскизов и манекенов, она могла позволить себе быть настоящей — и никто не смел её остановить. Она снимала квартиру — достаточно приличную, чтобы не стыдиться стен, — и обустроила её так, как хотелось ей одной: без оглядки на чужое мнение, без компромиссов, которые всю жизнь душили её извне.
(1) Равенна любит вечерние мероприятия любого толка — светские приёмы, закрытые клубы, тихие галереи, где звучит приглушённая музыка. Она берёт от жизни всё, что хочет, не спрашивая разрешения. В её голосе всегда звучит лёгкий флирт, даже когда она говорит о пустяках. Ей нравится находить жертв. Иногда — ради развлечения, иногда — чтобы насладиться тем,как угасает жизнь в их глазах. Она давно перестала испытывать угрызения совести. Вместо них — пустота.
(3) У Морн, пожалуй, была единственная подруга — Морта Дэлат. Они знали друг друга с детства, с тех времён, когда ещё не умели называть своими именами то, что происходило за закрытыми дверями их домов. Девушки росли бок о бок, на одной улице Гоэтии, в двух соседних домах, и, возможно, именно это случайное соседство однажды стало для обеих единственной формой спасения. Позже они вместе оказались в модельном бизнесе.
Морта Дэлат была из тех девушек, которых невозможно не заметить. Роскошная блондинка с почти вызывающей красотой и необычной андрогинностью во внешности — острыми линиями лица, сильной челюстью и чертами, в которых женственность странным образом переплеталась с некоторой грубостью. Иногда окружающие принимали её за трансгендерную женщину, но в их реалиях подобные предположения редко становились причиной для осуждения. Морта давно привыкла к чужим взглядам и ещё раньше научилась не объяснять людям то, что их совершенно не касалось.
Морта тщательно запирала свои травмы внутри, пряча их за уверенностью, насмешками и почти безупречным самообладанием. Никто не знал, что происходило с ней за стенами соседнего дома. Никто, кроме Равенны. Брюнетка была единственным человеком, которому Морта позволила увидеть не модель, не красивую блондинку и не ту версию себя, которую привыкла предъявлять окружающим, а настоящую — со всеми страхами, воспоминаниями и трещинами, которые невозможно было скрыть никаким макияжем.
Морта оставалась единственным человеком, действительно занимавшим место в жизни брюнетки.
(2) Каким бы разрушительным ни казалось это качество со стороны, Равенна давно научилась заглушать всё, что мешает ей оставаться на вершине. Любую слабость, сомнение, навязчивую мысль, любой внутренний голос, который становится слишком громким, она привыкла уничтожать самым простым для себя способом — превращать чужое желание в собственное оружие. Флирт, близость, игра на грани дозволенного становились для неё не столько проявлением страсти, сколько способом ненадолго обрести тишину внутри. Ей было проще отдаться импульсу, чем позволить себе остановиться и услышать то, от чего она так тщательно бежала.
Со временем Равенна перестала различать, где заканчивается удовольствие и начинается потребность. В её близости почти всегда присутствовала агрессия — не обязательно открытая, но ощутимая в каждом движении, в каждом взгляде, в стремлении довести напряжение до предела. Ей нужна была не нежность, а интенсивность; не покой, а ощущение, способное перекричать собственные мысли. Чем сильнее становился внешний импульс, тем тише делалось внутри. На несколько часов, иногда всего на несколько минут, прошлое отступало, тревога теряла очертания, а сознание наконец переставало цепляться за то, что Равенна не желала вспоминать.
И, пожалуй, самое пугающее заключалось в том, что она уже не пыталась понять, почему ей это необходимо. Она просто знала: пока вокруг неё достаточно страсти, риска и чужого желания, внутри остаётся тишина.
Ночью она совсем иногда торгует дурманом, а с понедельника по пятницу пропадает в дизайнерской студии: помогает шить, продумывать образы и силуэты для «Dark Vein» — достаточно известного дома, чьи готические, вызывающие наряды не раз блистали на подиумах. Также является моделью.
11. Национальность:: Имеет смешанное происхождение: её мать,по единственной информации от отца — мексиканка, а отец — швейцарско-немецкого происхождения.