Следы затопления. Глава 45
(Прим.: В этой главе идет повествование от первого лица.)
Черный бурный поток поглотил долину. Холодные струи ливня вонзались во все тело, словно клинки. Бурное течение обрушило часть горы, отрезав путь, поэтому лошадь больше не могла идти вперед. Шатаясь, я спешился и подбежал к краю обрыва. Еще вчера в окрестностях Мэчхона стояла стотысячная армия и горели огни, а теперь речная вода, хлынувшая с громоподобным ревом, накрыла все так, что не осталось и следа.
Ноги подкосились, и я осел на месте. Я схватился за грудь от боли, от которой сердце словно разрывалось на куски. Странно, но слез не было. Может, я просто не замечаю их из-за дождя? Или же у меня нет права рыдать, и, прекрасно зная это, я не смею выплеснуть свою скорбь?
Потерявшая хозяина лошадь убежала обратно по той же дороге. Схватившись за грудь, я упал ничком. Дрожь, начавшаяся с кончиков пальцев, поползла по рукам к плечам, спине и охватила все тело. Стиснув зубы, я несколько раз ударился лбом о грязную мокрую землю, и лишь затем пробормотал. Очень тихим голосом, который заглушали шум ливня и ревущего потока, и которого не слышал даже я сам.
Чувства, которые я насильно давил в груди, подступили к горлу. Я крепко зажмурился. Дождевая вода, скопившаяся на бровях, смочила глаза и потекла по щекам.
— Я не знал. Я правда не знал, что случится…
Я открыл рот. Хотелось закричать, хотелось хоть как-то выплеснуть кипящую в груди ярость, но как бы я ни бил себя в грудь, ни рвал волосы и ни колотил по земле, из перехваченного горла вырывалось лишь сиплое дыхание, похожее на металлический скрежет.
Какие могут быть оправдания? Тот, у кого я должен молить о прощении, исчез, унесенный черным течением далеко вниз по реке. Почему я дал ему надежду этим пустым обещанием? Почему, не зная своего места, важничал и успокаивал его? Почему по-дурацки и наивно понадеялся на отцовскую любовь? Почему я... не понял всего заранее?
С самого рождения я был неполноценным.
Воспоминаний о матери осталось не так много. С того момента, как она родила первенца, у нее начались тяжелые послеродовые осложнения, и она всегда сидела на залитом солнцем месте, закрыв глаза и пребывая в апатии.
С таким разрушенным телом матери пришлось родить еще троих детей. Люди шептались, что по мере того, как слабеет ее тело, падает и «качество» рождающихся детей. Самый выдающийся первый сын. Вторая дочь, которая, хоть и не дотягивала до него, но демонстрировала выдающиеся способности к наукам. Третья дочь, уступающая им двоим, но превосходно владеющая боевыми искусствами.
И я. Четвертый ребенок, родившийся в семье Ян, Ян Чхэюн.
У матери, чью кожу, казалось, резало от малейшего дуновения ветерка, уже не оставалось сил, чтобы выносить меня положенный срок. Кормилица, ухаживавшая за мной сразу после рождения, с трудом выходила меня. Каждый день она, словно наседка, высиживающая яйцо, нянчила на руках этот красный комок плоти, похожий скорее на крысенка или щенка, у которого едва проступили ручки и ножки.
Но то ли из-за того, что я родился слишком рано, то ли оттого, что в истощенном теле матери я сформировался столь низкого «качества», я во всем отставал. Говорили, что дети рабов, родившиеся примерно в то же время, уже носились стайками, словно цыплята, а я даже ползать толком не умел — ни перевернуться на живот, ни сделать шага.
Говорить я начал еще позже. Отец, который поначалу проявлял интерес к младшему сыну, перестал заходить в мою комнату после того, как увидел ребенка раба, который, лопоча «Тайбао ха-па хапха (ваше превосходительство)», бухался лбом об пол и кланялся рядом со мной, не умеющим даже агукать. Кровь семьи Ян развивается медленнее, чем дитя раба — отец, должно быть, испытал невыразимое унижение.
Кормилицу прогнали за то, что она не смогла должным образом вырастить ребенка. И только после того, как еще неизвестно сколько слуг без вины выгнали на улицу, я наконец начал говорить.
Лишь к пяти годам я научился запинаясь читать, а в шесть лет едва открыл «Малое учение». И всякий раз окружающие принимались перечислять достижения моих старших брата и сестер.
«Первый молодой господин читал еще до того, как ему исполнилось три года. А в четыре он уже закончил “Малое учение”».
«А вторая молодая госпожа? В пять лет она уже писала стихи, которые дошли до самого короля».
«Третья молодая госпожа хоть и считалась медлительной, но в шесть лет уже читала «Кёнчжоюксо (Шестикнижие, классика конфуцианства)». Я думал, что кровь семьи Ян по определению такова, но надо же...»
И все же я читал каждый день, прерываясь только на сон. Потому что думал, что только так отец и мать обратят на меня внимание. Месяцами я просто зубрил написанные иероглифы. Когда я закончил главу «Сыновняя почтительность» из «Малого учения», отец велел мне приходить к нему с утренним приветствием.
Едва наступал час Кролика, я вставал, умывался холодной водой, чтобы проснуться, и ждал отца перед его кабинетом.
То же самое делали и остальные дети. Брат и сестры, редко видевшиеся друг с другом, отстраненно стояли рядом, а когда выходил отец, кланялись ему в пояс. Тогда отец по очереди клал руку на плечо каждого и приветствовал в ответ.
«Я слышал, у первого много дел. С завтрашнего дня можешь не приходить с приветствием, пока я сам тебя не позову».
«Вторая в последнее время не пишет стихов. Сегодня же принеси мне одно».
«Я слышал, третья заболела. Тебе уже лучше? Это от недостатка тренировок, так что старайся усерднее».
После такого теплого приветствия они один за другим отходили от кабинета в том порядке, в котором получили ответ отца. Я шевелил пальцами ног, ожидая, когда отец положит руку мне на плечо. Однако носки его посон, мелькавшие перед моими опущенными глазами, вскоре повернулись и исчезли.
Я поднял голову. Было видно, как отец сидит в кабинете и просматривает накопившиеся за ночь доклады.
— Опусти голову, тупица, — прошептала третья сестра, проходя мимо. Только тогда я понял, что не могу уйти с этого места, пока не получу ответ отца.
С того дня я каждый день стоял перед кабинетом отца как вкопанный: самое меньшее — два-три часа, а порой и по пять-шесть часов. Отец ни разу не коснулся моего плеча. Лишь когда ему нужно было уходить на службу или когда приходили гости и спрашивали, кто я, он с раздражением приказывал: «Уберите это», — и на этом все.
— Его превосходительство тоже жалко. Как, должно быть, ему тяжело на душе каждый раз, когда он видит молодого господина.
Ёнчхон был моим слугой. Он родился за месяц до меня, и говорят, еще до того, как он открыл глаза, было решено: «Этот мальчик станет слугой четвертого ребенка». Ёнчхон, в отличие от меня, все делал быстро. Быстро пошел, быстро заговорил и даже соображал быстро.
Поэтому, глядя на меня, он всегда испытывал досаду. Должно быть, слуги, слушавшие его речи, думали так же.
— Если бы я родился в такой хорошей семье, я бы не вел себя как молодой господин. Насколько же он обделен, раз так медленно учится? Иногда мне кажется, что его превосходительство смотрит на меня с мыслью, что лучше бы я был его сыном.
— Говорят, в Пасе один умный раб стал членом семьи великого полководца. Ёнчхон, ты бы тоже поучился грамоте рядом с молодым господином.
— Вы верите таким слухам? Наверное, он не настоящий раб, а ребенок какого-нибудь высокопоставленного лица, рожденный на стороне. А такому настоящему рабу, как я, суждено жить так. Если бы его превосходительство знал, каким убогим родится молодой господин, он бы поменял его на меня.
Несколько слуг заметили меня и велели Ёнчхону замолчать. Ёнчхон вскинул голову и посмотрел на меня с таким видом, будто не сказал ничего дурного.
Я не ненавидел Ёнчхона за это. Мало ли кто шептался у меня за спиной.
Любой, кто видел отца, каждое утро оскорбляющего меня под предлогом утреннего приветствия, неизбежно стал бы презирать меня. Люди, которые поначалу цокали языками, жалея юного господина, спустя месяц, год, когда это стало восприниматься как должное, начали жалеть отца.
Ведь теперь в их умах я перестал быть «господином» и превратился в некое неопределенное существо.
А сочувствие — слишком драгоценное чувство, чтобы тратить его на ничтожество.
Когда мне было около семи или восьми лет, мать пришла в мою комнату.
Она редко выходила из внутренних покоев.
Мать, исхудавшая от глубокого невроза и с раздувшимся животом из-за беременности пятым ребенком, тяжело дыша, позвала меня. Я выбежал из комнаты, оторвавшись от чтения «Малого учения». Я хотел обнять мать, но раздувшийся живот стал преградой между нами.
— Я весь день сижу во внутренних покоях, и мне душно. Сегодня мы с тобой, Чхэюн, съездим на рынок.
Тот момент, когда я, взяв мать за сухую руку, садился в экипаж, показался мне прекрасным, как сон. В трясущемся экипаже мать держалась за живот и время от времени хмурилась, но ласковым голосом задавала мне разные вопросы.
— Слышала, сегодня утром отец снова звал тебя. Ты еще не выучил «Малое учение»?
Было ли это потому, что я впервые так разговаривал с матерью? Или потому, что мое сердце трепетало от того, что она, как мне казалось, не проявлявшая ко мне никакого интереса, на самом деле много думала обо мне?
— Я уже давно выучил «Малое учение».
Я и сам не заметил, как разболтал то, о чем до сих пор не говорил даже учителю.
— Но почему тогда ты не отвечаешь на вопросы учителя?
— Я выучил, но не уверен, что это правильный ответ.
— Значит, ты не понимаешь смысла текста.
Лицо матери помрачнело еще больше. Я занервничал и крепче сжал ее руку. Я хотел успокоить мать. Я не хотел видеть, как она, готовая, казалось, рассыпаться от дуновения ветра, страдает еще больше.
— В-вчера учитель спросил о манерах правителя и подданных. Б-благородный муж, выходя ко двору и видя правителя, должен думать о том, как доказать свою верность, а возвращаясь домой, думать о том, как исправить ошибки правителя. Вот что я должен был ответить, но...
— Но то, каким я видел отца перед кабинетом, было иным. Он называл имя правителя, не соблюдая табу на его произношение...
Мать поспешно закрыла мне рот рукой. Я даже почувствовал сильные толчки ребенка. Она снова нахмурилась и глубоко вздохнула.
— Значит, ты выучил «Малое учение» и понимаешь смысл, но промолчал, потому что реальность не сходится с написанным?
— О-отец ведь подданный из подданных, но он не соблюдает даже самых базовых принципов «Малого учения». И я не знаю, правильно ли мне давать такой ответ, и не знаю, зачем отцу это нужно.
— Думаешь, только ты способен на такие мысли?
— Это... не так, но... слова не шли с языка...
— Завтра ответь ради меня. Сможешь?
Рука матери больно сжала мое запястье. Ее выступающие костяшки словно впивались мне в кожу. От боли на глазах выступили слезы. Я слегка прикусил пересохшую нижнюю губу и осторожно посмотрел на нее.
— Почему? В чем именно ты не уверен?
— Меня учили, что истинное знание — это когда понимаешь и умом, и сердцем...
Не дослушав меня, мать крепко зажмурилась. У нее вырвался дрожащий вздох. И хотя я не мог до конца прочесть ее мысли, я понял, что что-то идет не так.
В следующий момент мать открыла глаза и распахнула окно экипажа. Снаружи ворвался ужасный запах. Мать схватила меня за затылок и грубо толкнула головой к окну. Сил у нее было немного, но для меня, маленького ребенка, этого оказалось достаточно.
Ее похолодевший голос ударил мне в уши.
Полуголые люди выползали из домов, похожих на землянки. Ребенок моего возраста, сгорбившись, нес на спине огромный груз, а дети помладше жевали солому, тупо уставившись на экипаж. Трупы детей, разбросанные по улице. Люди, тянущие повозки вместо волов. Нигде не было видно дымка от готовящейся еды. Грязь, превратившая землю в месиво. Пейзаж полного упадка.
— Чхэюн-а. Тебе нужно научиться быть благодарным за то, что ты родился в семье Ян.
— Подумай хорошенько, как бы ты жил, родись ты здесь.
Экипаж остановился. Кучер слез и распахнул дверь. Я беспомощно позволил ему вытащить себя наружу. Бросив меня, ошеломленного и не отрывающего взгляда от матушки, посреди трущоб, экипаж уехал.
Люди, испуганные экипажем, расступились по обе стороны дороги и тупо уставились на меня.
Я съежился, напуганный их впалыми глазами. Лишь когда звук колес экипажа окончательно стих, они начали медленно приближаться.
Тощие, как у матери, нет, еще более тощие руки схватили меня за плечи.
— Пха-ха-ха, где ты бросил свою одежду и почему вернулся в одном белье? Уж не сделали ли с тобой что-нибудь эти простолюдины.
Только когда вокруг сгустилась полная тьма, я наконец добрался до дома. И хихикающая третья сестра, и все остальные, казалось, знали, где меня бросили. Никто не спросил, что случилось со мной, плетущимся с окровавленными босыми ногами, сорванной верхней одеждой, обувью и даже лентой для волос.
— Это правда, молодой господин? Простолюдины что-то с вами сделали? — спросил Ёнчхон, кривя губы.
Я не смог сдержать гнев и уставился на него. И в этот миг я увидел эмоцию, промелькнувшую на лице Ёнчхона. Это был не страх. Это было раздражение из-за того, что «какой-то Чхэюн» посмел так на него посмотреть.
Показалось ли мне его поведение абсурдным потому, что я подсознательно смотрел на Ёнчхона свысока как на прислугу?
Меня охватило чувство презрения к самому себе. Но разочарование и гнев на мать были сильнее.
Всю дорогу от трущоб до дома я думал.
Я не знаю. Разве я виноват в том, что родился семимесячным и в детстве отставал в развитии речи? Разве это моя вина, что, изучая науки, я пришел в смятение, когда родной отец на моих глазах творил немыслимое? То, что меня бросили посреди трущоб, хотя я никогда в жизни не выходил за пределы поместья — это потому, что она просто хотела моей смерти? Третья сестра, Ёнчхон и те слуги, что украдкой поглядывают на меня — они хотели, чтобы со мной в трущобах сделали что-то «ужасное»? Чтобы теперь со спокойной душой обращаться со мной как с грязной и презренной вещью? Что я такого сделал, в чем я и они провинились перед этой семьей, что с нами так обращаются?
Я закричал впервые в жизни. В тот день я впервые узнал, что из моего горла может вырваться такой громкий звук.
— Госпожа сейчас проснется. Молодой господин, сначала переоденьтесь, от вас ужасно пахнет...
— Отпусти! Я знаю, что она не спит. Матушка!
Едва войдя во внутренние покои, я столкнулся с матерью, стоящей во дворе. Из-за густой темноты я не видел выражения ее лица. Да если бы и было светло, я бы все равно не смог разглядеть его. Потому что в тот момент, когда я встретился с ее силуэтом, на глаза навернулись слезы.
— Что случилось с твоей одеждой?
— Я отдал ее. Сказали, что даже за мою ленту для волос люди на той улице смогут купить просо и наесться досыта. Поэтому я отдал им все, что у меня было. Чтобы они хоть раз набили свои голодные желудки.
— Я велела тебе обрести прозрение, а ты занялся благотворительностью. Что же мне делать с этим отродьем...
— Какое прозрение я должен был обрести? Матушка, о чем я должен был думать, глядя на этих людей? «Ах, как хорошо, что я не родился бедняком. Как хорошо, что я не живу такой жалкой жизнью, как они» — так я должен был думать? Вы ведь хотели, чтобы я стал государственным деятелем, вы учили меня добродетелям, которыми он должен обладать, и вы не должны были хотеть, чтобы я, глядя на бедняков в столице, просто чувствовал превосходство и облегчение. Разве долг государственного деятеля не в том, чтобы вникать в их трудности и искать пути решения? То, чему вы пытаетесь меня научить — это всего лишь поведение клики, заботящейся только о собственной безопасности и сытости!
Это был скорее крик, чем речь. Слезы, которые я стойко сдерживал перед отцом, хлынули наружу, вероятно, потому, что в отличие от отца, который ежедневно был перед глазами, но относился ко мне холодно, я надеялся, что хотя бы мать питает ко мне «родительскую любовь», пусть даже она слишком слаба, чтобы заботиться обо мне.
В одном ухе зазвенело. Я ошеломленно поднял взгляд на матушку.
Затем рука прилетела в другую щеку.
Было ли больно? Я не знаю. Но резкий крик матери, последовавший за этим, вонзился в мою грудь словно кинжал.
— Тебе так жаль этих простолюдинов? Ты жалеешь тех, кто родился в помойной яме и живет как скот, но совершенно не думаешь о своей матери! Кровь семьи Ян благородна, и из поколения в поколение рождаются только выдающиеся люди, так почему я должна выслушивать упреки о том, как у меня могло появиться на свет такое недоразвитое существо?! Я выпотрошила себя ради этой проклятой семьи, рожая им детей, так почему, почему из-за тебя я должна терпеть оскорбления, что я примешала ничтожную кровь в их великую семью Ян!
Я не знал ничего, кроме мира из книг. Поэтому я думал лишь о том, о чем писали в них, но чего сам я не получил.
И совершенно не задумывался о том, чего не смог дать своей матери.
Костлявая рука матушки мертвой хваткой вцепилась мне в ворот. Другой рукой она с силой била себя в грудь, издавая полные боли стоны.
— Посмотри, Чхэюн-а. Оглянись вокруг. Все считают тебя посмешищем. Твой брат, твои сестры. Даже твои кровные сестры и брат не считают тебя своей родней. Как ты думаешь, что будет, когда родится этот ребенок? Неужели ты хочешь, чтобы и твой младший брат относился к тебе как к недоразвитому тупице, которому нет места в семье Ян, как к жалкому отродью семьи твоей матери?
Как ни смешно, услышав это, я почувствовал облегчение.
Да, я так и знал, что матушка другая. Пусть остальные слова из «Малого учения» и расходятся с реальностью, но родительская любовь — это основополагающий закон мироздания.
— Чем позорить мою семью, лучше бы...
Но следующие слова, вырвавшиеся у нее как вздох, лишили меня дара речи.
— ...Лучше бы тебя вообще не было.
Рука матери с кольцом опустилась, оставив длинную царапину на моей щеке. Рана была на лице, но разорвано было мое сердце.
Будучи безнадежным уродцем, опозорившим обе семьи — и матери, и отца — какое великое эго я пытался сохранить? Мне следовало просто зазубрить и повторять то, что хотела семья, которую они ценили больше всего на свете.
Мать умерла несколько месяцев спустя, рожая ребенка.
Когда ее крики, сопровождавшие долгие муки при родах, стихли, вышел лекарь и спросил отца:
— Если жизнь госпожи и ребенка окажется в опасности, кого мне спасать?
Отец без малейших колебаний ответил:
Но лекарь не смог спасти ни того, ни другого.
Мать, не принадлежащая к «семье Ян», так и не удостоилась выбора отца.
Наверное, для отца я был таким же.
Семья Ян была побочной ветвью королевской семьи Югана, отделившейся около ста пятидесяти лет назад.
У правившего тогда короля Ёджына был племянник, наделенный титулом наследного принца. Будучи единственным ребенком, которого оставила после себя рано умершая сестра, прежняя правительница, он был законным наследником престола. Но на момент смерти матери ему было всего два года, поэтому члены королевского клана, опасаясь вакуума власти, возвели на престол младшего брата прежней правительницы, Ёджына. Король Ёджын неохотно взошел на трон, для вида пообещав передать власть племяннику, когда тот вырастет.
Однако власть, оказавшуюся в руках, трудно отдать обратно. Королю Ёджыну, который не был настолько жесток, чтобы навредить племяннику, но и не был настолько прост, чтобы уступить свое место, приближенные ежедневно нашептывали: «Если не избавиться от наследного принца, это станет большой проблемой для правления Вашего Величества».
Из-за этого племянник короля Ёджына каждый день жил в тревоге, словно ходя по тонкому льду. Шли годы, у него появилась любимая жена и родился ребенок, и тогда он понял, какой жизни хочет на самом деле. Наследование престола по воле покойной матери не было тем, чего он желал. Он просто хотел создать семью с любимым человеком и жить скромно.
Племянник предстал перед королем и, протянув печать наследного принца, сказал:
— У меня нет таланта к управлению государством, а у Вашего Величества есть мудрые дети, поэтому я хочу со спокойной душой отказаться от титула наследного принца. К тому же моя жена — единственная дочь семьи Ян, и их род может прерваться, поэтому не будет ли правильным, если я войду в их семью и продолжу род Ян?
Король Ёджын трижды отказался, прежде чем принять его просьбу. Отвергнув советы приближенных о том, что наследного принца нельзя отпускать с миром, он утвердил семью Ян, которая отныне будет нести в себе кровь наследного принца, как побочную ветвь королевской семьи, тем самым выразив благодарность племяннику за уступку.
Как ни странно, с тех пор в королевской семье Югана редко появлялись выдающиеся личности. В отличие от них, в семье Ян один за другим рождались красивые и всесторонне одаренные таланты. В народе шептались: «Настоящая королевская кровь течет в семье Ян». Каждый раз, слыша подобные речи, отец делал вид, что они оскорбляют его слух, но на самом деле не выказывал недовольства.
Ведь человеком, который думал так больше всех в этой стране, был не кто иной, как мой отец, Ян Чжугён.
Я действительно был ребенком, медленно усваивающим знания.
Только после смерти матери я научился приспосабливаться к этому дому.
Я выкинул из головы все сомнения и повторял те ответы, которые хотел слышать отец. Когда закончилось затянувшееся изучение «Малого учения» и я начал быстро осваивать «Кёнчжоюксо», отец стал принимать мои утренние приветствия. Теплых слов не было, но от одного того, что он клал руку мне на плечо, мое сердце переполнялось радостью.
Ради этой маленькой похвалы я целыми днями изучал тексты, угодные отцу, и писал ответы. Как ни смешно, чем больше я читал и заучивал такие тексты, тем больше мой разум заполнялся мыслями, похожими на мысли отца. Зазубривая написанные фразы, я в какой-то момент даже перестал задаваться внутренним вопросом: «А действительно ли это правильный ответ?»
Примерно с того времени отец разрешил мне заходить в кабинет.
Книжные полки, закрывающие всю стену. Аккуратно сложенные бамбуковые свитки. Бурлящая чайная вода в маленькой жаровне. Слабо поднимающийся аромат чая.
Я опускался на колени на мягкую циновку, брошенную в углу кабинета, и долгими часами растирал тушь, пока отец не приказывал остановиться. Если отцу не нравилась приготовленная мной тушь, он просто отталкивал тушечницу в сторону слуги.
Я старательно готовил тушь, пока кончики пальцев не стирались в кровь, а руки и ноги не начинало ломить. Сидя так, я наблюдал за бесчисленными гостями, проходившими через кабинет, — с того момента, как сквозь круглые окна с изящными решетками в виде растительного орнамента пробивались бледные утренние лучи, и до тех пор, пока закатное солнце, проникая через открытую дверь, не заливало всю комнату багрянцем.
В одной стороне кабинета громоздились принесенные ими редкие дары. Драгоценные камни, играющие ослепительным светом, гладкий нефрит без единого изъяна, шелковые ткани, искусно расшитые умелыми мастерами, драгоценные мечи, которые из-за богатых украшений давно утратили свое истинное предназначение. И горы золота.
Отец, словно человек, совершенно равнодушный к подобному богатству, отсылал подношения гостей слугам и вместо этого придвигал к себе доску для бадука.
Звук опускающихся камней отдавался в ушах. Я ненавидел этот звук. От этого холодного стука, с которым камень ударялся о доску ход за ходом, мое сердце болезненно сжималось. Но, возможно, это было оттого, что целыми днями в кабинете мне приходилось слушать только его.
Даже ночью, когда я закрывал глаза, пытаясь уснуть, в ушах, словно навязчивая галлюцинация, эхом отдавался стук камней для бадука. Голова раскалывалась, сердце бешено колотилось; каждую ночь я мучился от беспричинной тревоги, до такой степени, что не мог нормально дышать и хватался за грудь.
Отец начал признавать во мне сына, слуги больше не смели сплетничать там, где я мог их услышать, а Ёнчхон хоть и делал вид, что усердно читает у дверей мне напоказ, но больше не смел выпускать в мою сторону когти. Только теперь я наконец-то смог стать полноправным членом семьи Ян. Занять то самое место, которого так и не удостоилась матушка — место, где тебя не выбросят за ненадобностью в первую очередь.
И хотя мне казалось, что ради этого места я потерял нечто очень важное,
Кажется, это был тот день, когда старший брат уехал с инспекцией в провинцию, а третья сестра отправилась в лагерь к верховному генералу, чтобы набраться опыта перед поступлением на военную службу. Как обычно, я с самого рассвета ждал у дверей отцовского кабинета, чтобы поприветствовать его, когда вторая сестра вдруг бросила мне эту фразу, словно пробормотала её про себя.
Честно говоря, я был поражен. Ведь она всегда держалась отстраненно, будто дела братьев и сестры ее совершенно не касались. Наверное, эти слова стали нашим первым разговором со второй сестрой.
— Ты же знаешь, мне приходилось стоять здесь целыми днями именно потому, что я не старался.
Красота, о которой ходили слухи по всей столице. Выдающийся литературный талант. Вторая сестра была гордостью семьи и купалась во всеобщей любви отца. Я, будучи лишь бракованной, недоразвитой вещью, не смел даже поднять на нее глаз и просто смотрел на кончики своих туфель.
— Скорее потому, что ты слишком много думал.
Сказав это, вторая сестра лениво зевнула. Поэтому я не мог разобрать, говорила ли она искренне или просто проверяла меня.
— Мы — камни для бадука в руках отца. Какой смысл в камне, в который вложено столько усилий? Достаточно лишь отшлифовать себя настолько, чтобы не поранить отцу руку и твердо лежать на доске, не скатываясь.
Вторая сестра слегка прикрыла глаза и улыбнулась. В ее скривленных губах чувствовалась какая-то затаенная грусть.
— Не задумывайся слишком глубоко. Решать будет отец, а мы просто пойдем туда, куда нас поставят. Если он поставит нас на выигрышную позицию — к счастью, но даже если он использует нас как сасок (камень, который отдают врагу ради большей выгоды), ничего не поделаешь. Мы родились камнями для бадука.
В тот момент во мне шевельнулось легкое чувство протеста.
Мне пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы стать «камнем для бадука» и попасть в шкатулку отца.
А сестра сетует на свою судьбу, сетует на то, что родилась камнем для бадука.
Она, с самого рождения окруженная только любовью, не зная моего положения, дает мне бесполезные советы. Сестру отец примет, даже если она будет стараться «в меру», а я...
И тут я внезапно пришел в себя.
Я поднял взгляд на сестру. Она с абсолютно спокойным, пустым взглядом смотрела лишь на плотно закрытую дверь кабинета.
Внезапно к горлу подкатила тошнота. Схватившись за грудь, я выбежал на улицу. Желудок был пуст, поэтому меня рвало лишь прозрачной желчью, пока я с трудом сглатывал подступающие слезы.
Казалось, какая-то часть моей души, которую я пытался хоть как-то сохранить, рухнула.
«Почему в тот момент я не смог принять слова сестры с благодарностью? Почему ее достижения вызвали у меня неприязнь? Нормально ли вообще думать о таком? Имеет ли право такой ничтожный человек мечтать стать государственным деятелем? Сейчас я понимаю, что со мной что-то не так, но потом, в конце концов, не стану ли и я обычным представителем «семьи Ян»? Если это произойдет... станет ли мне спокойнее, чем сейчас?»
После этого мне больше не доводилось разговаривать со второй сестрой.
Я стал еще отчаяннее цепляться за отца. Я хотел получить его признание. Я хотел стать таким же, как он. Ведь тогда мне больше не придется страдать от головных болей и болей в груди каждую ночь.
Поэтому, когда отец выбрал меня, а не других детей, в качестве своего спутника в поездку в Мэчхон...
Я был неимоверно счастлив от мысли, что наконец-то получил полное признание отца.
Начисто забыв о словах, прозвучавших как предупреждение от второй сестры.
Июль 985 года по старому имперскому летоисчислению.
Экипаж ехал по дороге, раскисшей от долгих дождей. Во влажной, удушливой жаре внутри экипажа было просто нечем дышать. Я обмахивался веером, но это приносило лишь горячий ветер. Беспрестанно вытирая выступающие капли пота, я приоткрыл окно экипажа. С громким жужжанием у окна закружило насекомое размером с кулак. Я невольно вскрикнул и захлопнул окно.
Отец недовольно посмотрел на меня и цокнул языком. Но бранить не стал. Как будто в этом больше не было необходимости.
Война шла уже несколько месяцев. Первым мобилизовал армию для вторжения в Хахён король Югана. Чтобы сдержать отца, чье влияние росло день ото дня, король полностью отстранил его от участия в этой войне. Пока Хахён, подвергшийся внезапному нападению, в суматохе собирал войска, армия Югана стремительно пересекла границу. Авторитет короля рос с каждым днем, а отец с недовольным видом ежедневно что-то серьезно обсуждал со своими приближенными.
Однако, когда Великий полководец Хахёна привел стотысячную армию, ход войны изменился. Войска Югана и Хахёна бесчисленное количество раз сталкивались в окрестностях Мэчхона, потратив на это несколько месяцев. Потери войск Хахёна были немалыми, но боевой дух армии Югана, вынужденной сражаться на чужбине, с каждым днем лишь угасал.
В довершение всего началась эпидемия, и в армии Югана всерьез заговорили об отступлении, но если бы они отступили сейчас, то им пришлось бы отдать все захваченные крепости. И только когда возникла критическая угроза, что воодушевленная армия Хахёна может пересечь границу Югана, король вызвал отца.
Воля короля заключалась лишь в том, чтобы остановить войну в ее нынешнем состоянии. Отец немедленно вернулся домой, собрался в дорогу и выбрал меня в качестве ребенка, который будет сопровождать его на поле боя. Третья сестра, забыв о том, что находится перед отцом, вскочила и возмутилась, назвав это абсурдом, а первый брат уставился на меня, не скрывая недовольства.
Как описать чувства, которые я испытал в тот момент?
Должно быть, это было странное чувство превосходства.
Незнакомое чувство, которое я никогда не думал, что испытаю.
Поэтому я на какое-то время забыл. Забыл о том, что место, куда я должен отправиться — это суровое и опасное поле боя.
Экипаж вдруг резко остановился. Снаружи послышались громкие крики. Я испуганно огляделся. Кто-то грубо распахнул дверцу экипажа.
Отец и я по очереди вышли из экипажа. Солдаты в доспехах армии Хахёна со свирепыми лицами смотрели на нас, наставив копья и мечи. Пытаясь скрыть дрожь во всем теле, я на полшага спрятался за спину отца. Стоило мне приоткрыть рот, как зубы застучали.
— Я тайбао Югана Ян Чжугён. Я прибыл повидаться с Великим полководцем Хахёна.
Но отец был непоколебим. Приехав в самый центр вражеского лагеря без охраны и слуг, он не выказывал ни страха, ни робости.
Один из военачальников, судя по всему, высокого ранга, сделал знак солдатам. Солдаты одновременно опустили оружие.
— Великий полководец ждет вас.
С каждым шагом грязная земля засасывала ноги, как болото. Я с трудом переставлял ноги, ступая след в след за отцом.
— Ха-ха, сколько лет, сколько зим. Я хотел еще раз повидаться с тобой, Чжугён, но никак не думал, что мы встретимся при таких обстоятельствах.
Великий полководец Хахёна был соучеником отца, они учились у одного учителя. И хотя они встретились на суровом поле боя как предводители вражеских армий, Великий полководец протянул отцу руку, как человек, искренне встречающий старого друга. Отец рассмеялся в голос и пожал ему руку. В тот день я впервые узнал, что он умеет так заливисто смеяться.
— А этот ребенок, случайно не...
— П-приветствую вас, Великий полководец. Меня зовут Я-ян Чхэюн.
Я поспешно поклонился, соблюдая этикет. Великий полководец поцокал языком и погладил меня по голове своей большой рукой.
— Что за человек, зачем привозить маленького ребенка на такое суровое поле боя?
— В двенадцать лет он уже должен уметь позаботиться о себе. Мы с тобой в его годы тоже многому учились.
— И все же я думаю, что не стоит познавать войну с таких ранних лет. Я тоже планирую позволить своим детям заниматься только боевыми искусствами, пока не придет время им поступать на службу. Боже, ребенок ведь дрожит.
Грубая, но теплая рука. Прикосновение полководца, погладившего меня по щеке, чтобы успокоить дрожь, не было мне неприятно. Когда я в последний раз так близко ощущал человеческое тепло?
В этот момент я встретился взглядом с отцом. Слегка прищуренные глаза. Искривленный в усмешке уголок губ. Я почувствовал беспричинный ужас и отступил на шаг назад.
— Ой, кажется, он испугался из-за меня.
Великий полководец неловко улыбнулся и убрал руку.
— У меня тоже есть дочь его возраста. Я обещал вернуться до наступления лета, но вот уже сколько времени торчу здесь. Поэтому, Чжугён, было бы здорово, если бы ты сегодня принес хорошие новости.
Отец и полководец сели друг напротив друга за стол. Полководец позвонил в колокольчик, и вошли слуги, ожидавшие снаружи, накрыв стол с выпивкой и закусками. Кто-то принес стул, на который я мог сесть. От волнения я весь сжался и неловко присел на краешек.
— Я пришел предложить мирный договор.
Великий полководец лишь кашлянул и осушил чарку. Яркий свет факелов, горевших снаружи, отбрасывал на палатку дрожащие тени людей, стоявших вплотную к ней. Вероятно, все они как один ждали окончания этой войны.
— Мирный договор? Как-то с трудом верится, когда о мире говорит сторона, нарушившая договор и самовольно вторгшаяся через границу.
— Мой государь совершил глупость. Я противился этому изо всех сил, но тогда он, видимо, собирался меня прогнать.
— Скажешь тоже. Станет ли король Югана избавляться от семьи Ян?
— Какой толк от того, что мы поколениями хранили верность королевской семье? В конце концов, для короля любой подданный — это всего лишь камень на доске для бадука.
Отец залпом выпил вино из чарки и многозначительно посмотрел на меня.
— Он собирается выбросить камень, который не двигается так, как он хочет.
Великий полководец достал новую бутылку вина и открыл печать.
— Я понимаю твои обстоятельства, но сейчас я — Великий полководец Хахёна, ведущий стотысячную армию. Я не могу допустить заключения мира в таком положении. Мой государь согласится только в том случае, если Юган отдаст по меньшей мере девять крепостей.
— По пути сюда я заехал в лагерь нашей армии… и зрелище, доложу я тебе, было жалкое. Из-за затяжных дождей началась эпидемия, половина солдат выглядит как иссохшие трупы. В такой ситуации нам впору преподносить дары и умолять о пощаде, стоя на коленях, но мой государь, отправляя меня на это гиблое поле брани, приказал заключить безоговорочный мир. И точка.
— Ха. Выходит, он отправил тебя на верную смерть.
— Я же сказал: государь списал меня со счетов. Именно поэтому я и пришел сюда.
Отец жестом попросил полководца наклониться поближе. Тот с недоверчивым выражением лица подался вперед и подставил ухо к губам отца. То, что отец сказал после этого, не было слышно даже мне. До меня донеслось лишь одно слово, которое полководец невольно повторил вслух: «Побег?»
Полководец казался сбитым с толку.
— Я знаю, что в это предложение трудно поверить.
Отец же, напротив, оставался невозмутимым.
— Конечно, если ты явишься к нам с такими заслугами, мой государь примет тебя с распростертыми объятиями, но что будет с остальными членами твоей семьи, оставшимися в Югане?
— Старший сын уже должен был начать действовать.
— Ох, ума не приложу, как мне к этому относиться.
Я окончательно перестал понимать суть их запутанного разговора и просто сдался.
— Вполне естественно, что ты сомневаешься. На твоем месте я бы тоже не поверил. Поэтому я и привел с собой этого мальчишку.
Только когда отец указал на меня, я от испуга вскочил со стула.
— Оставь его у себя как заложника, в качестве гарантии моего предложения.
На мгновение мне показалось, что я ослышался. Судя по лицу полководца, он подумал о том же.
— Нет, оставить собственного ребенка в заложниках…
— Это значит лишь то, что я в отчаянии. Только ты можешь спасти род Ян.
Полководец потер лоб рукой и бросил на меня быстрый взгляд. Какое у меня тогда было лицо? К счастью, я не плакал. Я был настолько потрясен и напуган, что лишь глупо икал.
— Хоть я и приказал оказать тебе достойный прием, сейчас в сердцах моих людей кипит ненависть к Югану. Если ты оставишь этого ребенка здесь, стоит мне лишь отвернуться, как с ним может случиться всё что угодно.
— С этим ничего не поделаешь. Он родился в семье Ян, значит, должен хотя бы так исполнить свой долг.
— В этом ты совсем не изменился. Как был, так и остался! Ребенок же всё слышит!
Великий полководец со скрежетом отодвинул стул и встал. Затем он большими шагами подошел ко мне. Я затаил дыхание, пытаясь остановить икоту. То ли мой вид — красное лицо, трясущиеся губы и взгляд снизу вверх — показался ему слишком жалким, то ли еще что, но лицо полководца наполнилось сочувствием.
— Зря я это сказал. Солдаты Хахёна не настолько жалки, чтобы вымещать злобу на ребенке. Семья Ян — боковая ветвь королевского рода, так что Его Величество окажет тебе достойный прием...
Было ли это утешением? Вместо ответа я лишь низко опустил голову.
— Если останешься здесь, кто знает, что еще тебе придется выслушать. Ступай-ка на улицу, подыши воздухом. Солдаты в округе уже знают, кто ты такой. Только не уходи далеко, держись там, где видно свет костров от моего шатра.
С этими словами полководец легонько подтолкнул меня в спину. Я обернулся, ища дозволения у отца, но он больше даже не смотрел в мою сторону.
Снаружи солдаты возбужденно перешептывались:
— Кажется, война наконец-то заканчивается.
— Говорят, они отдают этого мальчишку в заложники в обмен на мирный договор.
Ухватив лишь пару фраз, донесшихся из шатра, эти люди уже рисовали в своем воображении самые радужные картины.
Значит ли это, что я отправлюсь в столицу Хахёна?
Внезапно брошенное отцом слово «заложник» поначалу напугало меня до дрожи, но стоило мне немного остудить голову на прохладном ночном воздухе, как появились совсем другие мысли.
Если я отправлюсь пленником в столицу Хахёна, возможно, я наконец-то смогу вырваться из того удушающего дома.
К тому же, раз уж я сыграл роль «полезного камня» для отца, то, может быть, если однажды я вернусь в Юган, ко мне будут относиться хоть чуточку теплее?
Конечно, жизнь заложника вряд ли будет легкой...
Но неужели это может быть хуже, чем возвращение в «тот дом»?
Великий полководец казался хорошим человеком. Он отнесся ко мне с той добротой, которая присуща лишь «любящим родителям», о которых я читал в книгах. Неужели все люди в Хахёне такие же?
Даже солдаты Хахёна не проявляли ко мне особой враждебности. Напротив, возможно, из-за надежды на скорое окончание войны, некоторые смотрели на меня вполне миролюбиво.
Но всё же, они пока оставались вражескими солдатами. Желая поскорее покинуть это некомфортное место, я осторожно побрел в ту сторону, где не было людей.
Вскоре до меня донесся шум воды. Воды реки Мэчхон плавно текли, мягко омывая песчаные отмели.
Мне это показалось немного странным. Там, выше по течению, где располагался лагерь армии Югана, река казалась довольно глубокой, а здесь она выглядела на удивление мелкой.
Но в следующее мгновение я заметил, как какой-то маленький силуэт заходит в черную воду реки.
Мне показалось, что этот человек собирается покончить с собой, просто не зная о том, что война вот-вот закончится. С мыслью о том, что я должен его остановить, я в панике бросился к реке.
— Я просто... мылся, молодой господин.
Именно так, на том самом месте, я встретил этого мальчика.
Великий полководец, который только что так искренне сокрушался надо мной, причитая, что я слишком мал для ужасов войны... сам же призывал детей в качестве малолетних солдат, чтобы поддерживать численность своей стотысячной армии.
Сострадание и тепло, проявленные ко мне, почему-то не распространялись на таких же детей, как Пэк Сахён, когда их гнали под вражеские стрелы как живой щит.
За это время я успел забыть. Забыть ту чудовищную несправедливость, с которой столкнулся в тот день, когда мать бросила меня в трущобах.
Я, рожденный в знатной семье и не знавший голода, упивался жалостью к себе и лил слезы, а они даже не задумывались о том, насколько жалка их собственная участь. И всё же, по своей наивности и простоте, они жалели меня.
«Да что же это за мать такая, раз бросила дитя в таком страшном месте?» — причитали они, цокая языками. Они помогли мне подняться и расспросили, где мой дом. А затем указали дорогу к поместью семьи Ян. Это сделали люди, которые родились и всю свою жизнь прожили в «этом страшном месте».
Даже власть имущие не испытывали к ним жалости. Когда они заявляли, что действуют во благо «народа», нищие в этот «народ» не входили. У тех, кто каждый день боролся за выживание, просто не оставалось сил что-либо требовать от правителей. Крупные столичные торговцы, землевладельцы с полями за городскими стенами, так и не сумевшие стать чиновниками, — вот кого власть имущие называли «народом», о котором им надлежало заботиться.
...Я не хотел становиться таким государственным деятелем.
Но со временем эти воспоминания стерлись из памяти…
И вот теперь, слушая ровный голос и глядя на бесстрастное лицо Пэк Сахёна, я вспомнил всё.
— Вы, молодой господин, человек образованный, ответьте мне. Настанет ли когда-нибудь день, когда эта война закончится?
Вопрос Сахёна вырвал меня из задумчивости.
Что мог дать ему я, человек, который в данный момент не значил ровным счетом ничего?
— Если однажды, когда-нибудь эта проклятая война завершится чьей-то победой, если кто-то завладеет всем, и нужда в сражениях отпадет…
Имею ли я право дарить ему надежду, ведя себя так, будто я хоть что-то из себя представляю?
— Если война закончится, а я не смогу вернуться на родину и останусь здесь, в Хахёне, возьми это и найди меня. Семья Ян — боковая ветвь королевского рода Югана, так что со мной вряд ли будут обращаться плохо. Мне наверняка выделят хотя бы дом и прислугу. И тогда я найму тебя. Тебя и всю твою семью. Так ты сможешь избежать призыва на войну.
Можно ли было разбрасываться такими обещаниями?
Но, если мне действительно суждено встать на путь государственного деятеля, который будет заботиться о народе… Я хотел, чтобы Пэк Сахён стал первым, кому я помогу.
Я протянул руки и бережно обхватил лицо Сахёна. Я хотел, чтобы он почувствовал то же тепло и спокойствие, что испытал я, когда Великий полководец проявил ко мне сострадание.
Хотя этому желанию так и не суждено было сбыться.
Когда я вернулся в шатер, Великий полководец Хахёна произнес:
— Забирай ребенка с собой. Я верю твоим намерениям, раз уж ты был готов оставить собственного сына в заложниках.
В тот момент я почувствовал… разочарование.
Я ведь пообещал тому мальчику, Сахёну, что мы еще встретимся. Не расстроится ли он, узнав, что я вернулся на родину?
— Когда война закончится, и ваша семья благополучно переберется в Хахён, я бы хотел познакомить тебя со своими детьми. Вы станете такими же хорошими друзьями, как мы с твоим отцом.
Великий полководец погладил меня по голове. Услышав его слова, я невольно поднял взгляд на отца. Тот смотрел на меня, мягко улыбаясь. Для него это было редкое, непривычно теплое выражение лица.
Наверное, именно в тот момент мне следовало понять, что происходит нечто зловещее.
— Чт… что значит — наша семья переедет в Хахён?
На обратном пути, сидя в экипаже, отец так и не удостоил меня внятным ответом. Он лишь задумчиво посмотрел на меня и бросил одну-единственную фразу:
— А ты удачливее, чем я думал.
От этих слов меня охватила беспричинная тревога.
По возвращении в лагерь Югана я обнаружил, что река вышла из берегов, поглотив прибрежную полосу.
Воды реки ниже по течению были совершенно спокойны. Как могло случиться, что уровень воды так резко поднялся только здесь, в верховьях?
Меня кольнуло странное, зловещее предчувствие. Но я был всего лишь глупым, наивным ребенком, а потому, даже глядя на эту картину, совершенно не понимал, что происходит на самом деле.
— Почему вы привезли младшего господина обратно? — генерал Югана с явным неудовольствием зыркнул на меня и обратился к отцу.
Тот лишь едва заметно улыбнулся и кивнул.
— Великий полководец Хахёна проявил милосердие и отказался брать заложника.
— И всё же вам следовало оставить его там.
— Ха, думаешь, ты знаешь его лучше меня? Он человек крайне осторожный. Останься у него хоть капля сомнений, он ни за что не отпустил бы мальчишку. Его милосердие лишь доказывает, что всё прошло гладко. Так что продолжаем действовать по плану.
— Уж не хотите ли вы сказать, что в последний момент вам просто стало жаль жизни собственного сына?
На мгновение я заметил во взгляде отца откровенное презрение. Но он тут же подавил эту эмоцию и медленно повернул голову к генералу Югана.
— Обо мне ты тоже ничего не знаешь.
Он сказал «жизни». Значит ли это, что останься я заложником в Хахёне, мне бы грозила смертельная опасность? Если так, то, пожалуй, к лучшему, что я вернулся в Юган. Иначе я не только не смог бы сдержать обещание защитить Сахёна, но и втянул бы его в беду…
…Но ведь Великий полководец ясно дал понять, что мы с отцом вскоре переберемся в Хахён.
Почему всё происходящее так странно и пугающе не сходится?
Вся правда открылась мне лишь ближе к вечеру.
К тому времени дождь лил уже целый день. Воды реки Мэчхон, вздувшиеся до предела, хлынули на лагерь, затопив даже те шатры, что были перенесены вглубь суши. Началась настоящая суматоха.
Мой шатер тоже оказался в воде. Наспех собрав самое необходимое, я брел к высокому берегу, утопая в ледяной воде по колено. И тут я заметил того самого генерала, который днем дерзил отцу. Он о чем-то перешептывался с другим высокопоставленным командиром.
Будь это в любой другой день, я бы постарался обойти их как можно дальше, чтобы не навлечь на себя лишних неприятностей.
Но странные события в лагере Хахёна, необъяснимое выражение лица отца в экипаже и картина, разворачивающаяся прямо сейчас перед моими глазами, — всё это слилось в липкую тревогу, грызущую меня изнутри.
Словно подталкиваемый неведомой силой, я подполз поближе к ним. К счастью, рев воды надежно заглушил мои неловкие движения.
— Начнем в час Крысы. Продержитесь еще немного.
— Вы уверены, что Великий полководец Хахёна не отвел войска? Говорят, еще позавчера его советник забил тревогу: воды в низовьях было подозрительно мало для таких затяжных дождей. Они собирались сворачивать лагерь.
— Красноречие тайбао надежно связало им руки и ноги, так что, генерал, вам не о чем волноваться.
— И всё же, мне было бы спокойнее, оставь он там хотя бы этого мальчишку. Тогда Хахён точно потерял бы бдительность, решив: «Уж не станет же он сметать с лица земли лагерь, где находится его собственный сын».
— Ха-ха, говорят, тайбао наплел им, что собирается перебежать на их сторону вместе со всей семьей. Они купились на эту ложь, потому и вернули ребенка. Подумайте сами: если бы он действительно решил сдаться, то брать его сына в заложники означало бы не доверять другу, попавшему в отчаянное положение. А если план сорвется, то кому нужен этот никчемный сопляк, от которого в качестве заложника никакого толку? Полководец просто сделал вид, что проявляет великодушие, лишь бы избавиться от обузы.
— Поверить в то, что тайбао собирается переметнуться... Какая все-таки наивность.
— Он просто опьянел от своего военного превосходства и потерял осторожность. Вода уже поднялась достаточно высоко — теперь мы, наконец, сможем разом смыть их всех без остатка.
В голове словно со звоном встали на свои места осколки разбитой мозаики.
Лагерь Югана, расположенный в верховьях реки на возвышенности.
Низовья реки Мэчхон, где вода так и не поднялась, несмотря на проливные дожди.
Отец, который взял в лагерь Хахёна именно меня — самого бесполезного члена семьи.
Разговоры солдат Хахёна об «отступлении».
Сегодня ночью дамба, сдерживающая воду в верховьях, будет разрушена.
С таким напором весь лагерь Хахёна смоет без следа.
А если кто-то чудом и выживет в бурном потоке, наступающая следом армия Югана пронзит их копьями.
И солдаты, радовавшиеся скорому концу войны.
…И отец собирался сделать так, чтобы я тоже там погиб.
Кажется, я плакал. Но слезы смешивались с потоками проливного дождя, и я так и не понял, от чего плачу — от ярости или от невыносимой обиды.
Шатаясь, я брел сквозь толпу солдат, суетливо готовившихся к ночного «замысла».
Никто не обращал на меня, такое маленькое и жалкое существо, ни малейшего внимания.
Я чувствовал себя призраком, невидимым для человеческих глаз.
Ах, да. Ведь я был им с самого начала.
Считал ли я хоть раз с момента своего рождения, что моя жизнь имеет хоть какую-то ценность? Наверняка отец думал так же, раз с такой легкостью решил от меня избавиться.
Но был момент, когда я подумал: может, и я смогу обрести смысл своего существования?
Если я спасу этого мальчика, Пэк Сахёна. Разве не стану я значимым хотя бы для него одного?
Руководствуясь столь эгоистичными побуждениями, я дал ему обещание, притворяясь благодетелем. Ради самого себя. Пытаясь хоть как-то вдохнуть жизнь в собственное «я», давно превратившееся в бесплотного призрака.
Я поднял лицо к небу, с которого сплошной стеной лил дождь. А затем снова огляделся вокруг. Люди, суетящиеся в попытке ухватиться за единственную возможность для Югана вырвать победу, похоже, все еще не замечали меня.
Выходит, если я сейчас исчезну, этого никто даже не заметит?..
Они сказали, что всё начнется в час Крысы.
Украдкой отвязывая лошадь, я размышлял. Получится у меня или нет — я в любом случае стану предателем своей семьи и родины. Пути назад, к отцу и в «тот дом», для меня больше нет.
Перед глазами возникли лица детей из тех трущоб, где меня когда-то бросила мать. Но даже если мне суждено вести такую же жизнь, я по крайней мере проживу ее со «смыслом».
Поэтому всё в порядке. Я спасу Сахёна. И спасу сотню тысяч жизней тех, кого так же, как его, пригнали на эту бойню, даже не объяснив зачем.
Отец всегда бранил меня за никудышную езду верхом. Но в ту ночь, крепко вцепившись в поводья, я мчался на полном скаку сквозь шквальный ветер и ливень, спускаясь по горному склону, осыпающемуся из-за оползней.
В конце этой невероятной, чудом удавшейся скачки, в тот самый миг, когда впереди замерцали яркие огни лагеря Хахёна...
Бешеный поток воды поглотил всё.
Мир вокруг разом погрузился в непроглядную тьму.
Мое тело посинело и промерзло под дождем, лившим всю ночь. Сквозь утренний туман пробились бледные лучи солнца, осветив меня — того, кто так и не смог излить переполнявшую его скорбь.
Собрав последние крохи сил, я поднялся на дрожащих ногах и, шатаясь, подошел к краю обрыва. Далеко внизу бурлил мутно-желтый поток.
Всё равно ничего уже не исправить. Ни вернуть жизни тех бесчисленных солдат, что радовались скорому возвращению домой... Ни мою прежнюю жизнь.
Я сделал шаг вперед и случайно опустил взгляд на лужу под ногами. И увидел, что за одну ночь мои волосы стали абсолютно седыми.
Белоснежный след потопа, выжженный на самом видном месте, как жестокое напоминание о том, чтобы я никогда не смел забывать это мгновение.
В тот день Ян Чхэюн, который был не более чем бессмысленным существом, умер.
Всю свою оставшуюся жизнь я посвящу тому, чтобы стать этим мальчиком, которого я, беспомощный и никчемный, не смог защитить; мальчиком, который погиб, лелея напрасную надежду. Я стану им, чтобы собственными глазами увидеть, как воплотится в жизнь тот мир, который я ему обещал.
А значит, я пока не могу сломаться.
Я просто не имею на это права.
Потому что я не мог снова нарушить данное ему обещание.
