Заместитель. Глава 168
Когда мать Хван Сынмина встретила Ким Сонхву, то есть мать Квак Ёля, та уже с трудом могла передвигаться.
Однако, вопреки словам доктора Хана, утверждавшего, что она часто галлюцинирует, вопит во весь голос и наносит себе увечья, из-за чего её приходится насильно усыплять, она была слишком тихой.
Даже когда ей делали уколы, она не сопротивлялась, лишь бессильно смотрела в потолок или слегка вздрагивала.
Возможно, именно поэтому Ким Сонхва вызывала у матери Хван Сынмина странное сочувствие.
- Она рассказывала, что случайно увидела её старое фото и была поражена. Хоть это и был старый снимок на документы, она там просто сияла. Мама говорила: как такая красавица могла дойти до такого состояния? Будь она её родителем, у неё бы сердце разорвалось.
Имя Ким Сонхвы часто звучало из уст матери, которая обычно не говорила о пациентах.
- Мама пересказывала нам: этой женщине было мало того, что она убила мужа, так она еще и пыталась убить десятилетнего сына, за что её там и заперли.
«Говорят, семья её мужа невероятно богата. По закону она должна быть в тюрьме, но свекр отправил её сюда, чтобы внук не жил с клеймом сына убийцы».
Доктор Хан не скрывал презрения всякий раз, когда говорил о Ким Сонхве. Старшая сиделка Юн Чонхи, которую все сотрудники уважительно звали «госпожа», тоже активно поддакивала, поэтому сомнений не возникало.
- Пока не увидела, как Юн Чонхи подмешивает что-то в еду Ким Сонхвы.
В тот день Ким Сонхва вела себя не так, как обычно.
Женщина, которая всегда была тише воды, вдруг устроила переполох, жалуясь на боль в животе.
Мать, занимавшаяся другим пациентом, получила вызов и поспешила в палату Ким Сонхвы. Там она столкнулась с Юн Чонхи, которая как раз готовила обед для пациентки.
Юн Чонхи, которая, по её словам, уже несколько лет отвечала за питание Ким Сонхвы, не заметила, что мать Хван Сынмина смотрит на неё, и выдавливала содержимое шприца в суп. И это при том, что не прошло и часа с тех пор, как мама сама вколола Ким Сонхве успокоительное.
Мама, которая до этого ни разу не позволяла сиделкам самостоятельно назначать или вводить лекарства, растерялась от увиденного. Она подошла к Юн Чонхи и очень осторожно, словно спрашивая о пустяке, поинтересовалась, не доктор Хан ли приказал ей это сделать. Ведь он был именно тем человеком, который вполне мог сказать «госпоже», чтобы она сама разобралась с болью в животе.
Но ответ Юн Чонхи поверг её в шок.
«Я делаю так с того самого дня, как эта женщина сюда поступила. А что?»
Получается, целых семь лет она ежедневно впрыскивала лекарство в обед Ким Сонхвы. Препарат из группы галоперидола.
(Прим. автора: Галоперидол - антипсихотический препарат первого поколения (типичный нейролептик), мощный блокатор дофаминовых рецепторов в головном мозге. Назначается пациентам с шизофренией с выраженными «позитивными симптомами», синдромом Туретта и др. Обычно принимается перорально в виде таблеток или раствора в одно и то же время. При передозировке или длительном приеме возникают симптомы, похожие на болезнь Паркинсона: «роботизированная» походка, неусидчивость (акатизия), тремор рук и ног, поздняя дискинезия (лицевой паралич) и др.)
Ким Сонхва, которой диагностировали шизофрению, и так уже раз в день принимала высокую дозу галоперидола в жидком виде. А ей, оказывается, дополнительно давали препарат той же группы.
И делали это тайком, не занося в медицинскую карту.
Независимо от того, назначил ли это врач или нет, это было абсолютно неприемлемо.
Юн Чонхи, похоже, даже не осознавала, насколько серьезное преступление совершает, и увлеченно болтала.
Она с невозмутимым лицом добавила, что сначала подмешивала таблетки, но пациентка каким-то образом узнавала и выплевывала именно их. Тогда она стала крошить таблетки одну за другой, а позже додумалась заранее перетирать их в порошок, разводить водой и вводить шприцем.
Юн Чонхи потеряла бдительность, решив, что мать Хван Сынмина, как директор и доктор Хан, «своя» и на их стороне.
Только тогда мама интуитивно почувствовала, что происходит что-то зловещее. Прекрасно понимая, что превышает свои полномочия, она проверила виды и дозировки лекарств, которые доктор Хан выписал Ким Сонхве. А затем изучила препараты, которые принимали все остальные пациенты закрытого отделения.
Все пациенты закрытого блока получали высокие дозы психотропных препаратов, но мало того - с каждым приемом пищи им дополнительно скармливали лекарства той же группы. Это были такие лошадиные дозы, от которых даже здоровый человек сошел бы с ума.
«А правда ли они находятся здесь потому, что больны?»
Мать мучительно размышляла над совершенно непостижимым методом лечения. Ей было страшно: если оставить все как есть, кто-нибудь обязательно умрет. Тем более что пациенты закрытого отделения в её глазах выглядели особенно изможденными, что только усиливало тревогу.
Однако мать Хван Сынмина была не настолько глупа, чтобы безрассудно требовать справедливости.
Во-первых, не хватало доказательств. Если эти люди действительно нуждались в психиатрическом лечении, то назначения, пусть и чрезмерные, нельзя было назвать абсолютно ошибочными.
А главное - здесь лечился её второй сын. Ему уже исполнилось двадцать шесть, но он по-прежнему был неуправляемым, и если бы их выгнали отсюда, принять его было бы некому.
Поэтому, затаив подозрения, мать продолжала ухаживать за пациентами закрытого блока, как обычно. Но затем она решилась на эксперимент с Ким Сонхвой, которая казалась самой молодой и физически здоровой среди всех.
Эксперимент по отмене лекарств.
В медицинских картах мать записывала, что ввела препарат, но на самом деле выбрасывала его. А порошок, который Юн Чонхи подмешивала в каждую еду, она подменила на растолченные витамины того же цвета.
Она шепнула Ким Сонхве на ухо, что перестает давать ей лекарства. Ей было все равно, даже если та проболтается. Ведь вечно пьяный до беспамятства доктор Хан и Юн Чонхи, которая относилась к пациентам как к скоту, называя их «проклятыми тварями», ни за что не поверили бы словам Ким Сонхвы.
Прошло три недели такой жизни - в страхе и надежде пополам.
Мать уже начала нервничать из-за отсутствия видимых изменений, как вдруг Ким Сонхва крепко сжала её руку. И посмотрела на неё совершенно ясным, осознанным взглядом.
Мать бессильно опустилась на пол.
Что же они сделали с этой женщиной?
Чувство вины и жалости захлестнуло её, и слезы хлынули ручьем.
Скрываясь от глаз директора, доктора Хана и Юн Чонхи, мать продолжила тайком выводить препараты из организма пациентки, и лишь на четвертый месяц смогла наконец услышать истинную историю Ким Сонхвы.
Это случилось спустя целых семь лет и пять месяцев после её госпитализации.
Ким Сонхва с трудом восстановила в памяти череду событий, произошедших с ней: смерть мужа, угрозы свекра, заточение в закрытом отделении и то, как она медленно сходила с ума.
Причина, по которой человек, называемый свекром, обрек невестку на жизнь хуже смерти, заключалась лишь в том, что «однажды она может пригодиться». Перед таким мужчиной спасовал бы даже дьявол.
Вспоминая прошлое, Ким Сонхва часто путала даты и перескакивала на совершенно посторонние темы. Но мать терпеливо слушала её.
Однако, несмотря на отмену лекарств, тело и рассудок, разрушаемые на протяжении семи лет, уже не могли вернуться в нормальное состояние.
Ким Сонхва, разумеется, очень страдала: без помощи транквилизаторов она не могла ни спать, ни есть.
К тому же она была больна. Серьезно и безнадежно больна. Что бы они ни делали, исправить это было уже невозможно.
Заговорив о своем сыне, она впервые заплакала.
- Моя мама негодовала так, словно это случилось с ней самой.
Она хотела убить их всех: и того так называемого свекра, который так жестоко разрушил жизнь одной женщины, и директора, и доктора Хана, и Юн Чонхи, которые ему помогали. Настолько ей было больно.
Мать Хван Сынмина изначально была человеком справедливым, как никто другой, и обладала сильным чувством профессионального долга.
Она не могла закрыть глаза на творящийся в больнице беспредел. Она не могла смириться с тем, что медицинский персонал, призванный заботиться о больных и лечить их, намеренно калечит пациентов и сводит их с ума.
Промучившись в одиночестве и едва не заработав нервный срыв, она наконец призналась во всем мужу и старшему сыну, Хван Сынмину.
Она спросила их совета, жалуясь, что сама ничего не может сделать и не знает, как поступить.
Хван Сынмину тогда было двадцать девять лет.
Отец велел ей просто сидеть тихо, и Хван Сынмин придерживался того же мнения, что и отец.
Дело было не только в том, что бороться в одиночку против целой больницы непросто, но и в том, что от этого зависела безопасность младшего брата. Одно неверное движение - и он мог лишиться своего убежища.
Мать, которая в тот момент даже не подумала о втором сыне, была глубоко подавлена.
В итоге они втроем решили взять паузу и все обдумать, но взамен пообещали обязательно исполнить желание Ким Сонхвы.
Спустя год, когда Хван Сынмину исполнилось тридцать, он встретил Квак Ёля.
Чтобы исполнить желание Ким Сонхвы, он привел Квак Ёля к ней.
В тот же год, когда умерла Ким Сонхва, Хван Сынмин оставил службу в армии.
Изначально он не планировал вмешиваться в это дело настолько глубоко.
Но после её смерти мать угасала с каждым днем. Измученная чувством вины, она в итоге заболела.
«Каждый день для меня - ад», - жаловалась она, хватая сына за руки.
Услышав это, Хван Сынмин больше не мог закрывать глаза на страдания матери.
А главное - он никак не мог забыть лицо того мальчика, который встретился с матерью спустя восемь лет.
Столкнувшись с отчаянием подростка, в котором сплелись обида и тоска, чувство вины и гнев, Хван Сынмин не смог выдавить из себя ни слова.
Он корил себя: не его ли эгоизм, желание спокойно закрепиться в армии, где он только начал службу, и мысли лишь о собственном благополучии все испортили?
В конце концов Хван Сынмин взял мать за руку и пообещал, что поможет всем, чем сможет. Сразу после увольнения со службы он сделал шаг вперед, подав заявления и иски против лечебного центра.
И тогда к нему пришел Квак Ёль. Парень, который только вчера снял школьную форму, выглядел совсем юным, но говорил очень решительно.
Он сказал, что поможет Хван Сынмину, если тот поможет ему. Безоговорочно.
- Те люди были слишком могущественны, чтобы выступать против них необдуманно. Да и младший был тогда еще слишком молод.
К счастью, у Квак Ёля были деньги. Столько, что их было даже слишком много.
Прежде всего, он был умен и проницателен. Он постепенно, шаг за шагом наращивал свое влияние, планируя месть собственному деду. И делал это так, что никто ничего не заподозрил.
А за его спиной стоял Хван Сынмин.
Дживон пробормотал это название, словно обращаясь к самому себе.
Только теперь у Дживона сложилась полная картина.
Он более чем понимал, почему Квак Ёль так жаждал убить своего деда, да еще и родного по крови. На его месте Дживон и сам убил бы старика, и не один раз, а сотню.
- Ровно год назад, в тот самый день, мы сразу же распустили команду, - неожиданно произнес Хван Сынмин, отвечая на незаданный вопрос.
- И каждый пошел своей дорогой, - подчеркнул он, глядя Дживону прямо в глаза.
- Но по документам фирма закрылась всего неделю назад?
- Это просто наш директор поленился вовремя подать бумаги, - добавил Хван Сынмин и криво усмехнулся.
- Значит, вы хотите сказать, что не вы «разобрались» с детективом Ким Кёнсоком? - требовательно спросил Дживон.
Речь шла о фотографиях, доставленных ему несколько дней назад. Он задал прямой и острый вопрос об убийстве детектива Ким Кёнсока, которое было замаскировано под самоубийство.
- Погодите-ка. Кто? - Хван Сынмин растерянно округлил глаза.
- Я говорю о детективе Ким Кёнсоке. Лейтенант Ким Кёнсок из отдела по борьбе с наркотиками Сеульского управления!
- Детектив Ким Кёнсок… Хм. Ну, может, и слышал краем уха. Но полиция - это не моя сфера, так что я не в курсе. А что, это человек, которого я обязан знать?
Он продолжал упорно делать вид, что ничего не знает.
Судя по выражению лица и поведению, казалось, он действительно ничего не знает о детективе Ким Кёнсоке. Если это была игра, то настолько правдоподобная, что заслуживала главной актерской награды.
Дживон вздохнул и на мгновение замолчал, пытаясь унять волнение.
В конце концов, он пришел сюда не из-за какого-то там Ким Кёнсока, верно?
Какая разница, что этот ублюдок сдох?
Дживон пришел по гораздо более важному делу, но до сих пор не решался спросить.
Он знал, что у Хван Сынмина есть ответ, и слова, которые сорвутся с его губ, станут окончательным приговором.
Ему нужно было морально подготовиться.
После долгих колебаний он задал самый главный вопрос. То, что он больше всего хотел услышать и что больше всего его интересовало.
- Если вы говорите о том парне, с которым встречались на «проекте», то он мертв, - уклончиво ответил Хван Сынмин.
В этой неопределенности Дживон пытался нащупать истину, которой так жаждал.
Он растерялся, не зная, стоит ли переспросить или принять скрытый смысл сказанного как есть, но в этот момент Хван Сынмин задал многозначительный вопрос:
- Инспектор Юн Дживон, а Ким Дживон умер?
С губ Дживона сорвался вздох, похожий на стон облегчения.
Номер 3, которого он встретил на проекте, умер, но Квак Ёль остался жив.
Точно так же, как умер Ким Дживон, который бесчинствовал на проекте, но выжил Юн Дживон.
Это была всего лишь игра слов, но суть оставалась прежней: Квак Ёль жив.
Дживон почувствовал, как силы внезапно покидают его, и едва не осел на пол. Одной этой фразой Хван Сынмин словно вознаградил его за все прошлые душевные терзания.
Казалось, он должен прыгать до потолка от счастья, но вместо этого его охватила странная злость.
Почему он не связался со мной?
Почему не дал хотя бы малейшей подсказки?
Дживон чувствовал обиду и возмущение.
Не то чтобы он хотел кичиться тем, что спас ему жизнь.
И не то чтобы он ждал слов благодарности.
И все же внутри все переворачивалось от негодования. Но в то же время от радости хотелось взлететь в небо.
Дживон никак не мог понять эти двойственные, противоречивые чувства.
Ему следовало бы тут же схватить Хван Сынмина за грудки и выяснить, где сейчас живет Квак Ёль и чем он занимается.
Но Дживон лишь растерянно топтался на месте, не в силах собраться с мыслями. Он просто сверлил взглядом начинающий темнеть лес.
Он думал, что, узнав о том, что тот жив, сможет наконец двигаться дальше.
Думал, что стряхнет с себя прошлое и с легким сердцем забудет все кошмары, чтобы снова зажить полноценной жизнью.
Но сейчас он чувствовал лишь пустоту.
То, что Квак Ёль выжил, - это радость.
Хотелось закатить настоящий праздник.
Но где-то в глубине души, с самого дна, поднималась темная волна обиды.
Если уж ты выжил, мог бы дать о себе знать хотя бы одним словом.
Если нужно было затаиться, мог бы позвонить со скрытого номера или оставить записку под видом рекламной почты на машине или в дверях.
Прошлый год, полный тревог и одержимости его судьбой, и последние месяцы, когда Дживон каждый день ездил на станцию Каннам в поисках следов, - все это вдруг показалось таким бессмысленным.
Казалось, вместо того чтобы идти вперед, он теперь долго не сможет вернуться к нормальной жизни.
Он чувствовал себя жалким и нелепым оттого, что так реагирует лишь потому, что Квак Ёль просто не связался с ним.
Неужели у него были к Квак Ёлю какие-то... иные чувства?
С гримасой недовольства на лице Дживон продолжал сверлить взглядом лесную чащу.
