Следы затопления. Глава 41
Только когда они покинули Ёнджу, прошагали добрых полдня и разбили лагерь за пределами равнины, Сахёну наконец удалось встретиться с Бом Хиряном. Бом Хирян, который как раз закончил осмотр лагеря и неспешно входил в главную палатку, радостно заулыбался и помахал рукой в ответ на оклик Сахёна. Тан Иджэ, склонившийся над картой вместе с Чан Ёном, в ответ ожидаемо одарил их обоих колючим взглядом.
— Я должен был передать вам это раньше, но мы пересеклись только сейчас.
Сахён достал из-за пазухи письмо, которое дал ему Ын Юдам, и протянул его Бом Хиряну. Тан Иджэ еще сильнее прищурился, сверля их взглядом. Заметив это, Чан Ён поочередно посмотрел на принца и на Сахёна, а затем цокнул языком. Вслух он, конечно, ничего не сказал, но, наверное, про себя подумал: «Устроили тут цирк».
Впрочем, на протяжении всего марша Чан Ён и без того поглядывал на Сахёна без особой симпатии. Ему и так было не по душе, что какой-то бледный тип, который неизвестно, смыслит ли хоть что-то в военном деле, затесался к ним в качестве советника. А уж то, что этот человек оказался то ли учителем такого же желторотого полководца Тан Иджэ, то ли состоял с принцем в весьма недвусмысленных отношениях, раздражало его еще сильнее. Чан Ён наверняка считал, что драгоценный «принц» и его «дружки» воспринимают войну, где на кону стоят человеческие жизни, как детскую забаву. И в чем-то Сахён вполне мог его понять.
— Это просил передать гымо Ын, — произнес Сахён, сразу пресекая любые недоразумения.
Как и ожидалось, услышав это, Тан Иджэ вновь опустил глаза на карту. Хотя Сахён чувствовал, что принц по-прежнему греет уши.
— Да. Не знаю, почему он попросил передать его именно через меня. Вы, часом, не поссорились?
— Я бы не назвал это ссорой. Скорее... всё как всегда.
Бом Хирян смущенно усмехнулся и, даже не вскрыв письмо, сунул его за пазуху.
— А, мунхак Пэк, должно быть, давно не видел таких пейзажей.
И тут же перевел разговор в совершенно неожиданное русло:
— Ведь после Мэчхона вы больше не участвовали в сражениях?
Но стоило Сахёну услышать эти слова, как он сразу понял, к чему тот клонит. Это было сказано специально для ушей Чан Ёна. Чтобы дать ему понять: «Пэк Сахён, который стоит перед вами, в детстве участвовал в битве при Мэчхоне как мальчишка-солдат, так что он далеко не кабинетный червь, не смыслящий ничего в войне».
Сахён был благодарен Бом Хиряну за заботу, но от внезапно нахлынувшей неловкости у него пересохло во рту. Облизнув нижнюю губу, он выдавил из себя натянутую улыбку.
— Да, после этого я скитался по горам и долинам…
— В трактате по военному искусству сказано: «Полководец должен делить с солдатами вкусную пищу, делить с ними покой и опасность». Вот почему я всегда стараюсь быть ближе к солдатам, но это, знаете ли… Как только я подхожу и перекидываюсь с ними парой слов, повисает неловкая пауза. Мунхак Пэк, не поможете ли вы мне с этим?
Ну конечно. Было бы странно, если бы друг Тан Иджэ не умел так ловко болтать языком.
Короче говоря, Бом Хиряну не терпелось вскрыть письмо, но ему было неловко просто так выскочить из палатки одному, вот он и попросил Сахёна пойти с ним.
Поскольку все необходимые разговоры уже были завершены, Сахён, подталкивая Бом Хиряна в спину, вышел из палатки, стараясь не обращать внимания на колючий взгляд, вновь впившийся ему в затылок.
Оказавшись под факелом, установленным рядом с частоколом, Бом Хирян поспешно сорвал печать. Дорогой лоскут шелка был безжалостно разорван. Впрочем, для этих людей это, наверное, всего лишь жалкий кусок ткани.
— Пишет, чтобы возвращался целым и невредимым, и что мы еще встретимся.
Бом Хирян, застенчиво улыбаясь, потряс чем-то в воздухе. Это был браслет, усыпанный мелкими бусинами из черного агата. Видимо, Ын Юдам вложил его в письмо.
— Говорят, черный агат считается камнем-оберегом, верно? — усмехнулся Сахён, подыгрывая ему и говоря именно то, что тот хотел услышать.
— Да какой вообще прок от этих бусин, прислал же такое…
Бом Хирян для вида помялся, а затем надел браслет на запястье. Как и ожидалось, он идеально обхватил его массивную руку.
— Похоже, гымо Ын очень переживает за вас, главнокомандующий.
Сахён молча посмотрел на Бом Хиряна. Сначала он подумал, что это просто отблески пламени, но потом заметил, что щеки Бом Хиряна, всё еще перебирающего пальцами браслет, слегка порозовели.
Будь Сахён в своем обычном состоянии, он бы списал всё на игру воображения и сделал вид, что поверил в то, во что хотел заставить его поверить Бом Хирян. Но в этот момент в его памяти всплыло горькое, пропитанное печалью и неуверенностью в себе выражение лица Ын Юдама — таким он видел его в последний раз в Чонхангуне.
Были ли эти двое «просто очень близкими друзьями» или питали друг к другу «иные чувства» — какая разница? Неужели нужно было скрывать свои истинные чувства даже здесь, отправившись на войну? И поэтому, совершенно не свойственно для себя самого, Сахён решил докопаться до истины.
— И вы, главнокомандующий, кажется, тоже много думаете о гымо Ыне.
Бом Хирян, рассеянно смотревший на браслет, вздрогнул от этих слов и посмотрел на Сахёна. Тот лишь бесстыдно пожал плечами, всем своим видом показывая: «За кого ты меня держишь, за дурака?»
Бом Хирян почесал затылок. Казалось, он понимал, что если начнет всё отрицать или оправдываться, то выставит себя лишь в смешном свете. Тщательно подбирая слова какое-то время, он нерешительно указал в ту сторону, где собрались солдаты. Поскольку после разговора с Бом Хиряном Сахён всё равно собирался пойти поискать О Гвана, он охотно кивнул и первым зашагал в указанном направлении.
— М-м, что касается меня... Я никак не могу привыкнуть к полю боя, — нерешительно нарушил молчание Бом Хирян.
Кому вообще может стать привычной война? Но Сахён не стал произносить это вслух. Наверняка главнокомандующий и сам всё прекрасно понимал, раз завел об этом речь.
— Пусть я и не испытал такого потрясения, как мой отец, но, как бы это сказать... Это удушающее напряжение по пути на битву, или необходимость бесчисленное количество раз пересекать грань между жизнью и смертью на самом поле боя... Как бы это назвать... чувство, когда сердце каждое мгновение уходит в пятки? Говорят, некоторые находят в этом острые ощущения, но мне всегда было от этого только тошно. И сейчас тоже.
Бом Хирян потеребил браслет на запястье.
— Дед, наверное, тоже понимал, что я за человек. Ведь он всю жизнь провел на полях сражений. И вот однажды он спросил, боюсь ли я идти на войну. Я честно ответил, что боюсь. Тогда он сказал, что если я так этого не хочу, то могу не становиться военным офицером. В тот момент я так обрадовался, что наобещал ему с три короба: сказал, что, если только это возможно, буду усердно учиться и читать книги, как он того хочет, хотя сам даже не знал, смогу ли сдержать слово.
И всё же сейчас Бом Хирян по-прежнему находился здесь. Его дед, Великий генерал, был не из тех, кто легко откажется от наследника семьи.
— Тогда дед погладил меня по голове и сказал: «Хорошо. Но в семье Бом всё равно должен быть хоть один военный. Поэтому в следующий раз мне придется взять с собой твою младшую сестру».
«Если ты не станешь военным, эту боль придется пережить твоей сестренке», — это был жестокий шантаж, построенный на том, что Бом Хирян безумно любил свою младшую сестру.
Вероятно, это был способ деда силой заставить подняться на ноги внука, который никак не мог свыкнуться с войной и находился в шатком состоянии, рискуя сломаться в любой момент — надев на него крепкий ошейник долга.
— Что ж, чем взваливать это бремя на сестру, не лучше ли мне, уже кое-как привыкшему, и дальше нести его самому?
Эти слова касались не только необходимости идти на войну в качестве военного...
Они означали, что он также должен нести и бремя «наследника».
Даже сам Великий генерал, имея возлюбленного, ради «долга» вступил в брак по расчету. А этот честный и прямолинейный человек, судя по всему, не желал обрекать Ын Юдама на подобное унижение длиною в жизнь.
Закончив свой рассказ, Бом Хирян широкими шагами обогнал Сахёна и со стуком опустился на землю прямо среди солдат, собравшихся вокруг костра.
— Как вам сегодняшний ужин? Подумал, что в первый день у всех на душе будет неспокойно, поэтому велел забить столько кур, сколько смогли найти.
Как и ожидалось, атмосфера моментально стала неловкой. Бом Хирян с унылым видом обернулся к Сахёну, словно умоляя о помощи.
В пути, вдали от дома, нет ничего печальнее, чем когда что-то болит.
Я взял это с собой как раз на тот случай, если произойдет нечто подобное.
Сахён достал из-за пазухи игольницу. И тут же опустился на корточки перед солдатом, который украдкой сжимал свою ступню.
Это был молодой солдат, на вид примерно ровесник Сахёна. Судя по его растерянному лицу, на войну он отправлялся впервые. Поэтому он еще не знал, что делать с натертой ногой, и просто молча терпел пульсирующую боль.
— Н-нет, вс-всё в порядке, господин.
— Если оставить как есть, завтра во время марша она станет еще больше. А потом с подошвы и вовсе слезет кожа. Тебя это устроит?
Проще было бы просто объяснить ему, что делать, но куда лучше будет выглядеть, если помочь ему лично.
Наверняка все они относятся к Сахёну с изрядной долей сомнения. Все знают, что он «ученик ученой Чхэ» и «выживший в битве при Мэчхоне», но наверняка сомневаются, будет ли от него хоть какой-то прок на этой войне.
Поэтому ему нужно было во что бы то ни стало завоевать их расположение. И надеяться, что к тому времени, как они достигнут Хахёна, это расположение перерастет в доверие.
Он потянул на себя грязную ногу солдата. Под большим пальцем красовался огромный волдырь. Сахён опустил иглу в воду, вскипяченную для чая, и продел в ушко толстую шелковую нить, которую принес с собой. Смочив кусок белой хлопковой ткани, он протер кожу вокруг волдыря.
Когда Сахён поднес иглу к подошве, глаза солдата расширились. Он стиснул зубы и крепко зажмурился, словно заранее проглатывая крик.
— Я проткну только вздувшуюся кожу, так что будет не так уж больно.
Несколько более опытных солдат закивали, успокаивая окружающих. На самом деле, об этом способе знали многие, просто в походных условиях достать иглу и шелковую нить было сложновато. Благодаря этому все поняли, что Сахён не прибегает к каким-то сомнительным методам, а оказывает правильную помощь.
Он проткнул иглой белую вздувшуюся кожу. Прозрачная сукровица потекла по шелковой нити, пропущенной сквозь волдырь. Сахён похлопал по плечу солдата, который всё еще дрожал со стиснутыми зубами. Тот наконец осторожно приоткрыл один глаз.
— Сукровица будет выходить по шелковой нити. Когда всё вытечет, вытащишь нить и перевяжешь рану этой тканью. Поспишь — и станет легче. Есть еще кто-нибудь? Если не обработать сегодня, за время марша от ваших подошв живого места не останется.
— Если вы просто дадите мне иглу, я сам...
— Те, у кого есть опыт, могут взять и сделать всё сами, а новички пусть подходят ко мне. А те, кого не пугает грубая обработка, могут обратиться к нашему главнокомандующему.
Сахён бросил Бом Хиряну новую игольницу и улыбнулся одними глазами. Бом Хирян, внимательно наблюдавший за действиями Сахёна, поймал его взгляд и не удержался от смеха.
Уж в волдырях-то он точно разбирался, так что подобный метод лечения не был для него в новинку. Просто ему и в голову не приходило вот так запросто хватать солдат за ноги и прокалывать им волдыри.
— Так, так. А ты куда это направился? Судя по твоей комплекции, тебе в самый раз лечиться у меня.
— А что? Думаешь, я не смогу сделать всё так же аккуратно, как мунхак Пэк?
— Н-нет, что вы. Просто командиру незачем так утруждать себя, я и с-сам справлюсь...
— А ну, иди сюда, кому говорят!
— Ай! Командир, полегче! То есть, простите, что я несу... Ой-ёй!
В мгновение ока вокруг стало шумно. Бом Хирян, который еще недавно переживал, что не может найти общий язык с солдатами, теперь посмеивался, ловко прошивая подошвы бедолаг. Опытные вояки тут же подключились к процессу: они помогали с лечением и со смехом хлопали по спинам тех, кто слишком уж причитал. Тем временем к костру незаметно потянулись люди и из других отрядов, так что вскоре вокруг огня яблоку негде было упасть.
Но удивительным образом даже в этой огромной толпе отчетливо выделялся знакомый силуэт человека, с которым они столько лет были вместе. О Гван почему-то решил, что сможет легко скрыть свой внушительный рост: ссутулившись и втянув голову в плечи, он нерешительно маячил среди солдат.
О Гван вздрогнул и посмотрел на Сахёна. Тот энергично замахал ему рукой.
— Идите сюда, помогите! Вы же сами научили меня этому способу.
— Благодетель, истинный благодетель! — радостно загомонили солдаты, подталкивая О Гвана в спину.
Оказавшись рядом с Сахёном, О Гван с зажатыми в руках иглой и шелковой нитью, которые ему всучили силой, скривил губы, готовый вот-вот расплакаться.
— Только попробуйте зареветь и опозориться, — тихо, но угрожающе прошипел Сахён.
От этого шепота О Гвану пришлось поспешно проглотить подступившие слезы.
— Говоришь, они лечат солдатам волдыри? — переспросил Тан Иджэ, поджигая новый фитиль в масляной лампе.
Адъютант искоса взглянул на шумную улицу за пределами шатра и почтительно ответил:
Тан Иджэ усмехнулся и поставил разгорающуюся лампу на стол. Вытерев испачканные в масле кончики пальцев, он жестом велел адъютанту удалиться.
— Оказывается, и мунхак Пэк не чурается избитых приемов, — язвительно хмыкнул Чан Ён, который до этого молча слушал их разговор, как только адъютант вышел.
Тан Иджэ, не убирая улыбки с губ, принялся одну за другой собирать фишки, расставленные на карте.
— А знаешь, почему избитые приемы становятся избитыми?
Убиравший фишки со своей стороны Чан Ён украдкой взглянул на Тан Иджэ и слегка приподнял густые брови.
— Потому что они безотказно работают.
Гладкие цветные камушки с приятным стуком посыпались в мешочек.
— Представь, как сейчас тревожно солдатам от того, что ими командуют какие-то зеленые юнцы, возомнившие себя полководцами и восседающие на конях. И будет большой удачей, если удастся хоть как-то их успокоить. Я подобным методом воспользоваться не могу, так что придется искать другой путь.
Чан Ён принял мешочек и ссыпал в него собранные фишки.
— Похоже, благосклонность принца к мунхаку Пэку и впрямь глубока.
— Ученик, одаривающий благосклонностью своего учителя… звучит так, будто я стал каким-то великим человеком.
«Одаривать благосклонностью» наставника означало подчинить его себе — подобные выражения подобало использовать лишь тому, кто стоит над всем миром. Тан Иджэ прекрасно понимал, что имел в виду собеседник, и такой ответ был сродни заявлению: что бы ни говорили о Сахёне, он будет пресекать любые нападки, сводя всё в подобное русло.
С недовольным видом Чан Ён туго затянул шнурок на мешочке.
— Я понимаю. Я пришелся вам не по нраву.
— А ты, часом, не пытался всё это время мне понравиться? Честно говоря, я тоже не отличаюсь ласковым нравом, но всё же не стал бы выражать свою симпатию подобным образом.
— Если всё так, зачем вы тогда наговорили мне тех слов?
Тан Иджэ учтивым жестом указал пальцем то на себя, то на Чан Ёна. Затем со смущенным и явно озадаченным видом скрестил руки на груди.
— Разве я сказал что-то, что можно было неверно истолковать? Если я ненароком растоптал твои нежные чувства, прошу прощения.
— Да при чем здесь… Я о Пятом принце!
— А, так ты об этом. А я-то думал… В последнее время ты всё время терся поблизости, вот я и решил, что ты ждешь от меня какого-то ответного внимания.
Не обращая внимания на перекошенное лицо Чан Ёна, Тан Иджэ кивнул, словно призывая его продолжать.
— Вы, должно быть, уже знаете, но в тот день, едва я покинул Камчхондан, меня тут же вызвали в Сугёндан. Да, я предстал перед Пятым принцем и доложил ему всё, о чем мы с вами говорили. Вы ведь сами сказали, что знаете о том, что я всё доложу. Не сумев заслужить вашего доверия, как бы я выжил, если бы не ухватился за руку, протянутую Пятым принцем? Как бы я ни оттачивал свое лезвие, меня использовали бы разве что как нож для забоя кур!
— Вот поэтому мне и не было никакого дела до того, доложил ты мои слова старшему брату или нет. И я совершенно не понимаю, к чему ты сейчас завел этот разговор.
— К тому, что у вас, похоже, нет ни малейшего намерения мне доверять. Как я могу и дальше следовать за вами на поле боя, где на кону стоят жизнь и смерть, если между нами нет доверия?
— Выходит, ты хочешь сказать, что желаешь заслужить мое доверие?
— Да. Если вы сделаете первый шаг и поверите мне, то и я…
Тан Иджэ с такой силой ударил по столу, что по шатру разнесся оглушительный грохот, — казалось, столешница сейчас расколется надвое. Чан Ён вздрогнул и мгновенно захлопнул рот.
Взгляд Тан Иджэ впился в заместителя. То ли из-за дрожащего в полумраке шатра света масляной лампы, то ли еще почему, но синева его глаз потемнела, уподобившись черной бездне, а желтые вкрапления вспыхнули зловещим, гипнотическим светом, подобно глазам дикого зверя.
Теперь Чан Ён, казалось, понимал, почему эти глаза — символ королевской крови, передающийся из поколения в поколение, — люди называли «звериными» и втайне их побаивались.
От одного лишь зрительного контакта первобытный страх поднимался изнутри, заставляя грудь болезненно сжиматься от дрожи. Но и отвести взгляд Чан Ён не мог: внутри всё клокотало от унижения и жгучего стыда при мысли о том, что он готов жалко спасовать перед одним только взором.
Но что поделать? Военный, оказавшийся на поле боя, не смеет ослушаться командира. Оправдывая себя таким образом, Чан Ён опустил взгляд. Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулким стуком где-то в горле. Во рту пересохло так, словно всё внутри выжгло, и он лишь с трудом сглатывал вязкую слюну.
— Разве мы в тех отношениях, чтобы доверять друг другу?
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Тан Иджэ нарушил молчание. Его низкий, глухой голос вонзился в уши Чан Ёна, словно шило. Не смея даже поднять головы, Чан Ён лишь беззвучно шевельнул губами:
— Мне плевать, даже если ты доложишь брату обо всем, что здесь увидишь и услышишь. Я не собираюсь делать ничего такого, о чем нельзя было бы донести. Единственное, во что я верю в твоем случае, Чан Ён, — это твоя жажда власти. Амбиции, от которых ты так и не смог отказаться, хоть и происходишь из ничем не примечательного рода.
Гнев оказался сильнее страха. Чан Ён с трудом поднял голову. Он почувствовал устремленный на него холодный взгляд. Но, как ни странно, в этих глазах не было ни презрения, ни пренебрежения — ничего такого, от чего могло бы свести живот. Лишь жуткое, ледяное бесстрастие.
— Думаешь, раз ты встал на сторону брата, тебе выгодно мое поражение? Вовсе нет. Сугёндан всё это время не обращал на тебя внимания. То, что они позвали тебя именно сейчас, означает лишь одно: ты обрел для них ценность только потому, что стал моим заместителем. Если я проиграю эту войну, то потеряю всякий вес во дворце. А ты станешь командиром побежденной армии — не больше и не меньше. Но что, если я вернусь с победой? Неужто тебе не хватает ума это понять?
— …Вам не нужно заходить так далеко в своих рассуждениях. Ступив на поле боя, я ни разу не думал о возвращении с поражением. Разве не в этом долг воина?
Тан Иджэ наконец-то едва заметно приподнял уголки губ. И хотя эта улыбка была откровенно фальшивой, Чан Ён вдруг почувствовал, как невидимая хватка на горле ослабла, позволяя вдохнуть полной грудью.
— Однако долг всегда уступает место выгоде. Ни ты, ни я — не благородные мужи.
Чан Ён медленно прикрыл глаза. Хоть принц и говорил без тени теплоты, суть сводилась к одному: поскольку оба они желают победы в этой войне, их цели совпадают, а значит, избавляться от Чан Ёна он не станет.
Он получил нужные ответы, но почему же на душе остался такой неприятный осадок?
И чего ради он вообще начал этот разговор? Какого ответа ждал от Тан Иджэ? Что тот поймет и утешит, услышав о доносе Пятому принцу? Или что признает способности Чан Ёна и оставит подле себя, даже зная, что пригрел предателя? Да и какой прок от признания Восьмого принца — человека без какого-либо влияния, чье будущее висит на волоске?
Когда Чан Ён снова открыл глаза, Тан Иджэ неподвижно смотрел на развернутую на столе карту. Решив, что принц изучает крепость Ансо — место грядущего сражения, — Чан Ён проследил за его взглядом.
Но взгляд его наткнулся на столицу Пасы — Ёнджу.
Тан Иджэ уже думал о том, что будет после войны.
Полководец, ступивший на поле брани, первым делом должен был заручиться доверием своих солдат.
Поэтому знаменитые генералы прошлого ртом высасывали гной из ран своих воинов, а раздобыв хорошее вино, выливали его в ручей, чтобы испить оттуда вместе со всеми. Завоевать сердца солдат удавалось даже столь откровенными и прозрачными уловками лишь потому, что они были «генералами», ведущими войско за собой.
С того самого мига, как солдат призывали на войну, им не оставалось ничего иного, кроме как вверить свои жизни в чужие руки. Достижения, добытые ценой бесчисленных жертв, становились заслугами полководца, а его неверные решения неминуемо оборачивались их смертью. Подобно малым детям, не способным выжить без опеки родителей, они слепо шли за командиром и трепетали от страха, стоило тому проявить хоть каплю неуверенности.
Поэтому они не могли не проникаться глубокой благодарностью даже за самую малость проявленного к ним внимания.
Когда Сахён смотрел на солдат, с благодарностью сжимавших его руки, и видел, как они не знают, куда себя деть от признательности за пустяковую помощь — обычное прокалывание волдырей, — у него в груди то и дело кололо от вины. Обманутые словом «советник», они благоговели перед ничего не значащим Сахёном, словно перед знатным господином.
Кто-то, ухватившись за подол его одежд, воскликнул: «Господин, мы непременно отомстим за то, что вам пришлось пережить в Мэчхоне!» Сахёну оставалось лишь неловко улыбаться в ответ. Он испытывал такое чувство вины, словно каждый раз, пропуская иглу с нитью через их ступни, он по капле вытягивал из них жизнь.
Радовало лишь одно: О Гван, любивший помогать другим, казалось, немного отвел душу, занимаясь этим делом.
Сахён вернулся в шатер лишь глубокой ночью.
Пальцы сильно распухли. Кожа на кончиках большого и указательного пальцев, без конца теребивших нить и иглу, истерлась, и из-под нее слабо сочилась кровь.
Раздумывая, как бы снять отек, он оглядывался в поисках масляной лампы, чтобы зажечь свет, когда из угла раздался неожиданный голос:
— Теперь ты еще и чужие ноги массируешь?
Неизвестно, как долго он поджидал здесь Сахёна. Уж если на то пошло, мог бы выйти наружу и хотя бы сделать вид, что проявляет радушие к солдатам. Впрочем, он всё равно не стал бы с ними контактировать, так что толку от этого было бы мало.
Сахён со вздохом зажмурился и снова открыл глаза. Привыкнув к темноте, он различил силуэт принца, сидевшего на краю кровати.
— Вы прятались здесь, потому что не хотели прокалывать волдыри?
— А что, если бы я, копаясь в чьей-то ноге под предлогом лечения, вдруг закричал? То-то бы солдаты успокоились.
— Вы же говорили, что пока я рядом, всё в порядке.
Вместо ответа Тан Иджэ протянул обе руки. Сахён непонимающе смотрел на них, не зная, чего от него хотят, и тогда принц нетерпеливо взмахнул кистями, поторапливая его. Сахён неуверенно положил свои ладони поверх его рук.
— Эта вонь доносится даже сюда.
— Я помыл руки. И каждый раз перед лечением мыл солдатам ноги.
— Выходит, эта жуткая вонь изначально исходит от твоих рук?
— Вы, человек, который обычно чует запахи и похуже, с чего вдруг стали таким чувствительным? Если продолжите в том же духе, отпустите мои руки.
Тан Иджэ поднес к тыльной стороне ладони Сахёна что-то, лежавшее рядом. И на руку Сахёна струйкой полилась чуть теплая жидкость. Его тут же окутал настолько густой аромат жасмина, что от одного вдоха кружилась голова.
— Я ведь должен хоть как-то отблагодарить того, кто утешал солдат вместо меня.
Он принялся поглаживать тыльную сторону ладони подушечкой большого пальца. Перебирал выступающие косточки, словно пересчитывая их одну за другой, а затем игриво надавливал на каждый сустав. Сахён лишь нервно сглотнул пересохшим горлом, глядя на то, что тот делает. На то, как его большой и указательный пальцы разминают каждый палец Сахёна. На то, как его большая ладонь бережно сжимает ноющие кончики пальцев, делясь своим теплом.
Пальцы Тан Иджэ переплелись с его пальцами. Крупные пальцы втиснулись между пальцами Сахёна, заставляя их неестественно широко и с напряжением раздвинуться. Сахён невольно вздрогнул и попытался выдернуть руку. Но Тан Иджэ крепко сжал пальцы, удерживая его кисть. Из-за масла кожа то и дело скользила, вызывая щекочущее чувство. То самое странное чувство, от которого пересыхало в горле и начинала мучить невыносимая жажда...
Они просто переплели пальцы, но это странное чувство не отпускало — возможно, потому, что и «в тот раз» пахло жасмином. Из-за ароматического масла, которое он вылил тогда на низ живота Сахёна.
— К-кажется, теперь стало лучше.
Длинные пальцы скользнули между пальцами Сахёна и высвободились. Сахён с дрожью выдохнул и крепко сжал кулаки.
Внезапно потянувшиеся к нему кончики пальцев коснулись щеки Сахёна. Тан Иджэ медленно поднялся с кровати, поглаживая его по лицу.
— Ч-что вы собираетесь делать? — Сахён вздрогнул и попятился.
— А чего бы ты хотел? — Тан Иджэ шагнул к нему вплотную, так, что их носки соприкоснулись.
— Нельзя. В шатре... Вы что, снаружи ведь столько солдат только на вас и смотрят. — Сахён отчаянно пытался его остановить.
— Столько глаз смотрят на нас... Ты так умело подбираешь слова, чтобы раззадорить меня.
Конечно же, Тан Иджэ был не из тех, кто внемлет уговорам.
Рука, ласкавшая щеку, скользнула по линии подбородка к шее. Потирая нежную кожу, он обхватил Сахёна за затылок и резким рывком притянул к себе. Подчиняясь этому движению, Сахён безвольно вскинул голову и оказался в его объятиях. Его губы невольно приоткрылись, и Тан Иджэ тут же накрыл их своими.
Вокруг густо пахло жасмином, но на губах расцвел аромат лотоса. Казалось, будто он продрался сквозь густые заросли жасминовых кустов и упал в пруд, густо усыпанный цветущими лотосами. Он думал, что воды там в лучшем случае по колено, но вязкий ил на самом дне поглотил ступни, лодыжки, колени, а затем и бедра, затягивая в пучину так, что он оказался совершенно беспомощен — именно таким было это чувство.
Едва оторвавшись от его губ, Сахён судорожно выдохнул. Тан Иджэ, чьи пальцы всё ещё были скользкими от ароматического масла, мягко провел ими по губам Сахёна, влажным от их слюны. Сахён медленно поднял веки. Его длинные ресницы, влажные от невольно выступивших слез, прилипли к векам и с трудом оторвались от них.
— Не волнуйся, — со смешком прошептал Тан Иджэ. Его большой палец, поглаживавший губы, скользнул между зубов Сахёна и пощекотал кончик языка. — Не могу же я грубо растерзать ягодицы того, кому завтра весь день трястись в седле?
Сахён хотел было сказать, чтобы тот прекратил нести подобный вздор, но из-за пальца, хозяйничавшего во рту, не мог вымолвить ни слова.
— Остатки благоразумия у меня всё же имеются.
Для человека в здравом уме у тебя слишком уж подозрительно ловкие руки…
В конце концов, не выдержав, Сахён сомкнул передние зубы и с силой укусил его за большой палец. Лишь тогда Тан Иджэ вытащил палец из его рта. Опустив взгляд на сустав, где остался совсем крошечный, едва заметный след — который и следом от укуса назвать было сложно, — он тихо пробормотал:
Впрочем, боли в его голосе совершенно не слышалось.
— Прекратите уже. Что вы себе позволяете, прицепившись к человеку, который смертельно устал?
— Обидно слышать. Я ведь от всего сердца пытаюсь тебя утешить.
— В таком случае, разве вы не должны утешать меня так, как того хочу я?
Тан Иджэ ожидал услышать в ответ что-то вроде «Выйдите из шатра и дайте мне поспать» или «Не трогайте меня и отойдите подальше». С сожалением потирая пальцы, он уже приготовился отстраниться. Но в это самое мгновение Сахён шагнул вперед и уткнулся ему в грудь, заставив Тан Иджэ замереть на месте.
Руки Сахёна крепко обвили его талию. Тан Иджэ, чьи ладони на секунду застыли в воздухе, осторожно обнял Сахёна за спину.
Вокруг повисла тишина, и слышалось лишь тихое сопение в его объятиях. Тепло, заполняющее руки. Размеренный стук сердца. Очаровывающий аромат цветов, витающий в воздухе... Казалось, будто только в этом небольшом пространстве время замерло навсегда.
— Вот как нужно утешать, — прошептал Сахён, не выбираясь из его объятий. А затем, не дав Тан Иджэ и секунды на то, чтобы согласиться, с силой оттолкнул его в грудь.
— Использовать чужое тело по своему усмотрению, а когда нужда отпала — тут же выбросить... Разве это не слишком жестоко?
— А разве вы, господин, со мной не так же поступили? По крайней мере, ничего жуткого я вам в задницу не вставлял, так что ничего жестокого тут нет.
— Что ж, раз уж тебе от этого легче.
— Мне это не нужно! Уходите уже, пока не поползли странные слухи!
В конце концов Тан Иджэ выставили из шатра.
Белый сокол, сидевший на ветке дерева неподалеку, широко разинул клюв, беззвучно насмехаясь над Тан Иджэ. Похоже, с каждым днем эта птица всё больше ни во что не ставила своего хозяина.
Подкрепление из Пасы пересекло границу Хахёна.
Гонец, прибывший по приказу короля Хахёна, принес дурные вести: крепость Ансо уже пала.
— Что ж, этого следовало ожидать.
Впрочем, новость не стала большой неожиданностью.
— Сахён, король Хахёна наверняка уже знает, что вы к этому не причастны. Не тревожьтесь понапрасну и живите там спокойно. Если нам суждено, мы еще свидимся.
На границе О Гвана должен был встретить и сопроводить второй посол Кан. Король Хахёна наверняка окажет «праведнику» самый радушный прием, чтобы хоть как-то восстановить доверие народа, утраченное после того, как Юн Гюхва убила ученую Чхэ.
Если О Гван откажется от государственной должности, получит хороший дом, состояние и будет жить тихо, то однажды он, возможно, получит разрешение наведываться в Пасу.
Но пока им предстояло расстаться.
Пусть ученая Чхэ до самого конца обманывала Сахёна и спихнула на него заботу об О Гване, как какую-то обузу... Но разве не в этом суть семьи? Ты рождаешься, вас связывает кровь, вы называете друг друга родней — и постепенно появляется привязанность. В каком-то смысле О Гван стал для Сахёна кем-то большим, чем просто семья.
— Хён-а, если на поле боя что-то пойдет не так, бросай всё и беги. Порой ты бываешь слишком безрассуден, и это меня тревожит.
Сахён понимал, что тот говорит это от чистого сердца, но слова прозвучали настолько нелепо, что он невольно усмехнулся. Похлопав О Гвана по широкой тыльной стороне ладони, Сахён подавил нахлынувшие чувства и ответил:
— Сахён, что вы такое говорите?
Даже в такой печальный момент расставания он не мог просто пропустить мимо ушей подобную чушь.
— Как думаешь, я смогу сказать, что хочу и дальше обучаться ремеслу кузнеца?
— Вам так пришлось по душе это занятие?
— Я ведь ничего не умел, а тут впервые создал своими руками нечто по-настоящему полезное.
О Гван посмотрел на стремя, прикрепленное к седлу лошади Сахёна. На мгновение его лицо озарилось искренней гордостью.
— Говорят, кузнечное ремесло в Хахёне на высоком уровне. Так и поступите.
— Я построю дом рядом с могилой моей... наставницы. Открою маленькую кузницу и буду учиться. А когда выкую настоящий меч — пришлю его тебе. Так что жди.
Жил ли вообще О Гван когда-нибудь своим умом? Всю жизнь он лишь слепо следовал указаниям наставницы. И то, что в итоге он решил вернуться к ней... Возможно, это и есть та самая неразрывная связь между матерью и сыном.
А армия выдвинулась к юго-восточной границе.
Когда они подошли к крепости Чуюсон, кто-то крикнул:
На склоне горы Кесонсан возвышалась крепость Чуюсон.
А сразу за перевалом находилась крепость Ансо.
