——————————
«Кто я, что я, зачем я... Эти вопросы вертятся у меня на языке, но когда я открываю рот, что бы задать их из него вылетает только... Хрип... Думаю, меня и личностью то не назвать...»
« — Итэр. Просто Итэр... Хотя нет, постой... Возможно, мне кажется, но... Я Итэр Виа...»
×°Своей фамилии, в отличии от имени, парень не помнил... А была ли она?... Даже если и была, то сейчас потеряна, как забытое слово на чужом языке. В этом есть что-то горькое, будто вместе с ней из жизни выпало важное звено, без которого прошлое казалось чужим и далёким. А было ли прошлое?... Но при знакомстве всегда называет фамилию «Виа». Где он её слышал парень не помнит, но она прочно засела в «памяти», будто кто то вырезал её на корке черепа.
« — Кажется, мне 20... Хотя, пока ты не спросил, я был в этом уверен... 30?... Нет, скорее 16... А может и вовсе 27... Или все же 18... Надо посмотреть в документах... »
×°Парень никогда не мог запомнить такую ерунду, как возраст. Там, где он жил не было представления о времени. Однако, когда ему выдали документы то в графе «возраст» аккуратно вывели: «20 лет».
×°Ночной аудитор. Эта должность будто создана для тех, кто хочет спрятаться от мира за безликой рутиной.
×°Парень сидит за стойкой ресепшена в полумраке. Тени ложатся на стены неровными пятнами, будто пытаются что‑то прошептать, но остаются безмолвными. Он сверяет данные в системе управления отелем, строчка за строчкой, цифра за цифрой — монотонно, методично, почти гипнотически. Время здесь течёт иначе: часы растягиваются, минуты звенят тишиной.
×°Для замкнутого человека это не просто хорошая работа — это почти убежище. Здесь не требуют улыбаться, не ждут историй, не пытаются заглянуть глубже, чем положено. Достаточно быть внимательным, собранным, тихим. И он справляется. Иногда ему кажется, что сам отель дышит в такт его спокойному, ровному ритму — будто они вдвоём заключили молчаливое соглашение: ты охраняешь мои пустые коридоры, а я не буду спрашивать, от чего ты прячешься.
×°Итэр отличается хладнокровием и сдержанностью — словно он высечен из мрамора, неподвижный и невозмутимый среди бушующего шторма. Его манера держаться излучает спокойствие, будто время рядом с ним течёт чуть медленнее, а мир становится тише. В глубине души он не лишён эмпатии — просто выражает её иначе, не словами, а едва заметными жестами: лёгким наклоном головы, коротким взглядом исподлобья, мимолётным касанием рукава, когда другому особенно нужно почувствовать, что он не один. Эти тихие проявления заботы ценятся теми, кто умеет замечать детали, и остаются невидимыми для всех остальных.
×°Многие считают его легко управляемым, но это сильное заблуждение, рождённое из неверного прочтения его молчания. В прошлом покорность была его щитом — единственным способом выжить в обстановке, где любое слово могло обернуться наказанием. Однако теперь в нём всё чаще просыпаются импульсы бунта, тихие, но упрямые, как подземные толчки перед грозой. Он способен долго терпеть неудобства, сглаживать углы, уходить от конфликтов, но однажды может резко воспротивиться тому, что ему не по душе, — и тогда его упрямство становится почти осязаемым. Итэр до последнего будет отстаивать свою позицию, упрямо следуя выбранному пути, даже если этот путь ведёт сквозь колючие заросли сомнений и чужих ожиданий.
×°В его характере есть нечто притягательное, необъяснимое, заставляющее людей чувствовать себя спокойнее в его присутствии. Это не тепло, а скорее тишина, в которой можно услышать собственные мысли. Его спокойствие словно окутывает тех, кто находится рядом, приглушая резкие звуки внешнего мира и сглаживая острые углы чужих эмоций. Иногда кажется, что рядом с Итэром даже воздух становится плотнее и тише, будто сам мир делает глубокий вдох и замирает на мгновение.
×°Может, дело в улыбке? Как многие говорят, его улыбка — словно вспышка света в тёмном зале, редкая, неожиданная и оттого ещё более ценная. Несмотря на ледяной взгляд, она искренняя, без притворства и показной радости. Уголки его обкусанных губ слегка подрагивают, будто он сам не до конца верит в то, что имеет право улыбаться, а на щеках появляется лёгкий румянец, делающий его лицо живым и уязвимым. В такие моменты его черты словно озаряются внутренним светом, и даже волосы, обычно сливающиеся с полумраком, кажутся чуть ярче, будто впитали в себя этот короткий миг тепла. Но эти вспышки коротки — он быстро прячет улыбку, словно стыдится её, и снова становится тем самым холодным, спокойным силуэтом, который так легко принять за бесчувственный.
×°Как и любой человек, Итэр имеет свои страхи, тщательно скрываемые от посторонних, упрятанные в самые дальние уголки сознания. Его бросает в дрожь при упоминании больниц — запах спирта, вид иглы, белоснежные таблетки вызывают в нём безотчётную тревогу, пробуждая единственные оставшиеся с того времени воспоминания, которые он изо всех сил старается не вытаскивать на свет. При виде людей, напоминающих тех «врачей» — их голоса, запахи, движения, — его тело напрягается, будто готовится к удару, которого не избежать. Где-то глубоко внутри шепчет тревожный голос: «Они рядом», заставляя дрожать ещё сильнее, и этот шёпот заглушает все остальные звуки.
×°Некоторые люди, наблюдая за ним, замечают, как он вздрагивает от резких движений, внезапных криков или неожиданных поворотов, будто каждый громкий звук — это удар по натянутой струне нервов. Его пальцы невольно сжимаются в кулаки до побеления костяшек, а тело напрягается, словно готовясь к невидимой опасности, к схватке, которой, возможно, уже не будет. Даже на обычно спокойном лице промелькает тень страха — короткая, как тень от пролетевшей птицы, но достаточно отчётливая, чтобы внимательный взгляд её заметил. И тогда становится ясно: за этой мраморной невозмутимостью прячется живой человек, который всё чувствует, всё помнит — и просто научился прятать это так хорошо, что почти сам поверил в собственную непробиваемость.
« — Порой, глядя в зеркало, я думаю, мог бы я выглядеть иначе, если бы не «дом» ?... Красив бы я был?...»
×°Внешность этого парня не назовёшь «яркой», «красивой» или «запоминающейся» — невысокий, худой, местами даже тощий, будто из него вытряхнули всё лишнее и забыли вернуть обратно. Однако и «уродом» его не назовёшь. Простой парень с простой внешностью — таких тысячи. Но всё-таки есть в нём что-то, что заставляет взгляд задержаться на секунду дольше, чем нужно. Будто краем глаза заметил движение в зеркале, а там — никого.
×°Кожа, если закрыть глаза на её многочисленные недостатки, мягкая, фарфоровая, как у старой куклы, — настолько тонкая, что проступают голубоватые нити вен у висков и на запястьях. Под глазами залегли тени — не просто синяки, а глубокие, сизые провалы, от которых лицо кажется ещё тоньше и острее. В полутьме он и правда похож на ходячий труп: на бледной коже проступают резкие тени скул, а губы теряют цвет, становясь почти серыми. Местами на плечах и на кончике носа есть россыпь веснушек — мелких, едва различимых, заметных только если стоять почти впритык. Возможно, когда-то они были ярче, выгоревшие сейчас за годы до бледных крапин на пергаменте. Но кто знает...
×°Второе, что сразу бросается в глаза, — волосы. Длинные (Кажется, говорят, что волосы хранят память. Не то чтобы Итэр верил в приметы и прочую «ерунду», но... Никто же не узнает, да?), местами выцветшие, золотистого, будто мёд, цвета. На ощупь они мягкие, почти невесомые — такие, что рука проходит сквозь них, не встречая сопротивления. Он заплетает их в длинную косу, отчего местами они вьются слабыми волнами, выбиваясь из плетения непослушными прядями. Она спадает вдоль спины тусклой змейкой, и иногда, когда ветер перебирает выбившиеся пряди, кажется, что они шепчут что-то — беззвучно, едва различимо.
×°Следующее, что остаётся в памяти людей, — глаза. Яркие, светящиеся на солнце, будто в них залили расплавленный янтарь, и почти чёрные в темноте, провальные, бездонные. Кажется, такие глаза могут быть только у доброго и весёлого человека — тёплые, яркие, медовые. Но не все замечают в них пустоту. Отсутствие чувств. Даже когда губы растянуты в улыбке — мягкой, почти убедительной — глаза остаются пустыми, как у куклы. «Неживыми». Будто кто-то забыл вставить в них искру, а потом решил, что и так сойдёт.
×°Есть у него и мерзкие, многочисленные шрамы и ожоги, покрывающие кожу от головы до стоп: кое-где рубцы легли неровными гребнями, будто застывшие волны боли, в других местах кожа стала тонкой и перламутрово-бледной, словно старая бумага, которую слишком долго мяли и расправляли. Он не стыдится их — давно привык к этому молчаливому свидетельству пережитого. Шрамы стали частью его тела, как родинки или линии на ладони. Но есть несколько мест, которые он старательно прячет от чужих глаз… и от своих собственных, будто если не видеть, то и не будет больно.
×°Первое — шея. Выжженный на мёртвенно-бедной коже номер «134». Цифры врезаны глубоко, грубо, будто выведенные дрожащей рукой на живом холсте, — и даже спустя время рельеф их читается под подушечками, если провести пальцем. Ткань воротника всегда плотно прилегает, скрывая эту метку, и Итэр машинально поправляет её всякий раз, когда чувствует на себе чей-то взгляд — даже если взгляд мимолётный, даже если человеку дела нет до его шеи. Жест настолько отработанный, что он и сам не всегда замечает, как пальцы тянутся к горлу.
×°Второе — левое предплечье, усеянное небольшими шрамами от иголок шприцев и капельниц. Они легли хаотично, будто кто-то в спешке ставил точки на карте, состоящей из его кожи. Некоторые рубцы посинели, впитав в себя холод стен «дома», другие побелели, став похожими на тонкие нити застывшего льда, а кое-где шрамы так и остались красными — будто рана не хотела заживать, цепляясь за память о боли с упрямством, которое невозможно объяснить одной лишь физиологией. Рукава он не закатывает никогда, даже в жару, даже когда ткань прилипает к мокрой коже.
×°Третье — запястья. Синяки, охватывающие их, будто наручники, не думают исчезать. Они лежат тёмными кольцами, плотными и упрямыми, — как клеймо, которое никто не ставил, но которое всё равно чувствуется каждым нервом. Кожа там тонкая, почти прозрачная, и синева проступает особенно ярко, подчёркнутая белизной всего остального. Эти отметины напоминают об «обрывках прошлого». Итэр редко смотрит на запястья: ему хватает ощущения — лёгкого покалывания, будто под кожу вживили что-то холодное и чужое. Откуда они, как давно — это тоже выпало из памяти, будто этого и не было. Но оно было... Или нет? Иногда, когда ночь тянется слишком долго, а стены начинают казаться ближе, чем обычно, он чувствует их — не видит, а именно чувствует. И в такие моменты уже не разобрать, память ли это или просто фантомная боль там, где ничего больше не болит.
“личноᴇ дᴇло экспᴇᴘимᴇнтᴀ номᴇᴘ 134”
Кᴏдᴏʙᴏᴇ иʍя: «Жмурик»
Вᴏɜᴩᴀᴄᴛ нᴀ ʍᴏʍᴇнᴛ ᴨᴏᴨᴀдᴀния в лᴀҕоᴘᴀтоᴘию ###: 3 года.
Пᴏᴧ: мужской.
Цᴇᴧь ϶ᴋᴄᴨᴇᴩиʍᴇнᴛᴀ: создать человека, не восприимчивого к ###
Иᴛᴏᴦ: провал. эксперимент 134 совершил побег. текущая задача - устранение. статус - не найден.
×°Самое раннее, что сохранилось в памяти Итэра, — это запах лекарств: резкий, противный, будто въевшийся в саму его кожу, пропитавший каждую клеточку, ставший частью его самого. Он преследовал его даже во сне, просачивался сквозь туманные обрывки воспоминаний, словно навязчивый шёпот прошлого, от которого невозможно спрятаться, как ни затыкай уши. В голове иногда мелькали смутные образы — размытые силуэты, будто нарисованные дрожащей рукой; небольшая кровать в пустой комнате, где стены казались слишком высокими, а тишина — слишком густой, почти осязаемой, как плотный слой пыли, оседающий на языке, забивающийся в горло, мешающий дышать. Там, в той комнате, время будто застыло: ни часов, ни окон, ни намёка на то, какой сейчас час или день. Только холод, проникающий под тонкую ткань больничной рубашки, и ощущение, что за каждым твоим вздохом кто‑то наблюдает из темноты — не мигая, не шевелясь, просто ждёт, когда ты сломаешься.
×°Перед внутренним взором вспыхивали какие‑то трубки, чьи‑то ледяные руки, гладящие его по щеке — от этого прикосновения по спине пробегал не холод, а ужас, будто к коже приложили кусок льда, выточенный из чужой, бездушной воли; иголки шприцев и капельниц, вставленные в вену, — и вслед за этим накатывала сильная, пронзительная боль, расползавшаяся по телу, как ядовитая волна, выжигающая изнутри, оставляющая после себя не шрамы, а пустоту, которую нечем заполнить. Что же это было за место? Больница? Нет, не похоже. В больницах пахнет надеждой и стерильностью, а здесь витал запах безысходности, смешанный с химией и металлом, с чем‑то горьким и едким, от чего перехватывало дыхание и хотелось вывернуть лёгкие наружу, лишь бы избавиться от этого привкуса. А где тогда? Впрочем, это не важно… Это не нужно… Пытаться распутать этот клубок воспоминаний было всё равно что резать себя стеклом — болезненно и бессмысленно. Каждый новый обрывок лишь добавлял новых порезов, и кровь текла не наружу, а внутрь, отравляя сознание.
×°Родителей он не помнил… А были ли они у него?.. В груди на мгновение вспыхивало что‑то похожее на тоску, но тут же гасло, словно задутая ветром свеча, оставляя после себя только холод и пепел. Кажется, с самого детства всё, что он помнит, — это одиночество. Холодные стены, пустые коридоры, тишина, в которой даже собственное дыхание звучало как чужеродный звук, будто кто‑то чужой дышал рядом, вторгаясь в личное пространство, нарушая хрупкий баланс, которого и так почти не было. Кажется, мальчик всегда был один… Или всё‑таки нет? Где‑то на краю сознания мелькала тень чьих‑то рук, тёплое прикосновение, тихий голос, шепчущий что‑то успокаивающее… Но стоило потянуться к этому воспоминанию, как оно рассыпалось, как песок сквозь пальцы, оставляя на коже лишь неприятное ощущение сырости, будто ты коснулся чего‑то давно мёртвого, чего нельзя вернуть, как бы ни старался.
×°В памяти будто зияла огромная дыра — чёрная, бездонная, сожравшая все воспоминания о детстве вплоть до двенадцати лет. Или сколько ему тогда было? Десять? Восемь? Время там, в той забытой жизни, текло иначе, растягиваясь в вечность или сжимаясь в мгновение, как резинка, которую кто‑то то натягивал до предела, то отпускал, не давая понять, где конец, а где начало. Он не знал. И, возможно, никогда не узнает… А что было потом?
×°Ноги устало шли по лесной тропинке, заплетаясь между собой, будто не помнили, как правильно двигаться, будто мышцы забыли, что значит быть живыми. Шаг, шаг, падение, боль — острая, колючая, пронзающая до самых костей, заставляющая стискивать зубы до хруста. Вдох, попытка встать, снова шаг. И так по кругу, как в бесконечном, изматывающем танце отчаяния, где каждый следующий шаг был лишь попыткой отсрочить неизбежное, где победа измерялась не расстоянием, а тем, сколько раз ты смог подняться. Перед глазами всё плыло, превращая деревья в размытые пятна, а небо — в серую пелену, будто кто‑то накинул на мир грязную ткань, чтобы скрыть от него правду, спрятать то, что нельзя видеть, то, от чего хочется кричать. В голове стояла звенящая пустота, в которой не было ни мыслей, ни страхов — только усталость, тяжёлая, как свинец, давящая на плечи и заставляющая колени подгибаться, грозящая навсегда прижать его к земле. Мимо мелькали деревья, безразлично наблюдающие за тонкой призрачной фигурой, ноги которой подкашивались, но упрямо шли вперёд, будто сама воля, лишённая тела, тащила его сквозь лес, не позволяя сдаться.
×°А потом, неожиданно для себя, он просто упал. И не смог встать. Руки и ноги не слушались, будто кто‑то перерезал невидимые нити, связывающие его с собственным телом, оборвал марионетку, оставив её лежать в грязи. Тело пронзило острой болью, словно тысячи игл одновременно вонзились в каждую мышцу, напоминая, что он всё ещё жив — или что смерть просто медлит, играет с ним, давая ложную надежду. Из горла вырвался хрип, а вместе с ним и что‑то ещё — мокрое, бурлящее, болезненное, будто сама жизнь пыталась вырваться наружу, чтобы не оставаться в этом измученном теле. Невыносимая, для столь маленького тельца, боль заставляла дёргаться в судороге, терясь щекой о сырую землю, чувствуя, как грязь смешивается с кровью, как холод проникает под кожу, обещая, что скоро всё закончится. А дальше — темнота, густая и плотная, поглотившая всё вокруг, словно лес сам втянул его в себя, как бездонный рот, жадно глотающий всё, что попадается на пути, не разбирая, живое или мёртвое.
×°Когда глаза открылись сами по себе, живот скрутило от голода — острого, звериного, выкручивающего внутренности, будто внутри кто‑то сжимал их ледяными пальцами, проверяя, сколько ещё выдержит это тело. Надо двигаться вперёд, найти выход… Не в силах подняться на ноги, мальчик пополз дальше, сдирая кожу с локтей, царапая землю, пачкая одежду в грязи и собственной крови. Каждый сантиметр давался с трудом, но остановиться означало сдаться, а сдаваться он не умел — или не помнил, как это делается, будто в его природе было заложено только одно: ползти, пока есть хоть капля сил. Земля под пальцами была холодной, влажной, будто пропитанной чьей‑то чужой болью, впитавшей в себя все страдания, которые когда‑либо испытывали те, кто здесь проходил. От голода мозг отказался работать, мысли рассыпались, оставляя только инстинкт — двигаться, дышать, выживать.
×°Какое‑то время он ещё бродил по лесу — будто неупокоённая душа, затерянная меж стволов и теней, обречённая вечно искать выход, которого не существует, блуждать по кругу, не замечая, что возвращается на те же места, к тем же деревьям, к тем же теням. Дни сливались в один бесконечный серый моток: ни рассвета, ни заката, только сырой запах прелой листвы, хруст веток под ногами да воронье карканье где‑то высоко, словно кто‑то отсчитывал его оставшиеся шаги, ведя мрачный счёт, зная, что рано или поздно цифра станет нулевой. Кажется, прошло всего пару дней — а может, целая вечность, растянувшаяся в одну бесконечную ночь, где время потеряло значение, а единственным ориентиром стала боль.
×°Дальше память вспыхивает резко, как огонёк спички в темноте: он из последних сил добрёл до выхода из леса, до той самой узкой полоски между деревьями, сквозь которую проглядывала деревня… На глаза навернулись слёзы, губы растянулись в улыбке, слабой, дрожащей, но настоящей. Выход… Сквозь пелену усталости и боли в груди вдруг что‑то радостно забилось — слабо, неровно, будто птенец бьётся о стенки скорлупы, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Надежда, почти забытая, царапнула изнутри, но была такой хрупкой, что казалось — одно неверное движение, и она рассыплется, как высохшие листья под ногой, исчезнет, оставив после себя только пустоту.
×°Не обращая внимания на падения, на впивающиеся в нежную детскую кожу камни и ветки, на голод, стянувший живот тугим узлом, на усталость, что валила с ног, он побежал. Босые ступни стучали по земле, каждый шаг отдавался острой вспышкой боли, но он не сбавлял темпа. Он бежал, не оборачиваясь, будто за спиной тянулся не лес, а сама тьма, готовая схватить его за пятки, если он хоть на миг замедлится, поглотить без остатка, стереть из реальности, как стирают мел с доски, будто его никогда и не было.
×°Впереди что‑то блеснуло — холодный, резкий отсвет, похожий на отблеск металла, зловещий и неуместный среди серых стволов, как насмешка над его надеждой. И тут же — выстрел. Резкий, оглушающий, он разорвал тишину, как треск ломающейся доски, и на мгновение мир замер, будто сам воздух сжался от ужаса, не решаясь двигаться дальше. Падение. Земля ударила в грудь, вышибая воздух, заставляя лёгкие сжаться в тугой комок, лишая возможности вдохнуть, будто сама земля хотела удержать его, не дать уйти. Темнота накрыла его, густая и вязкая, будто смола, обволакивающая каждую клеточку тела, не давая пошевелиться, заглушая все чувства, кроме страха, который оставался где‑то на периферии, как эхо, которое ещё слышно, но уже не принадлежит тебе.
×°Сквозь эту тьму пробивались обрывки звуков: чьи‑то тихие переговоры, приглушённые, будто говорили сквозь ткань, скрывая что‑то важное, пряча правду за шёпотом; мерный звон лопат, вгрызающихся в сырую землю, словно кто‑то уже готовил для него последнее пристанище, заранее зная, чем всё закончится; далёкие крики, то ли отчаянные, то ли яростные, сливающиеся в единый, невыносимый гул, который проникал под кожу, заставляя сердце биться быстрее, хотя казалось, что оно уже не должно биться. Потом снова выстрелы — короткие, сухие щелчки, похожие на треск сучьев под сапогом, безжалостные и равнодушные, как приговор, произнесённый без эмоций. Снова крики и… тишина, разрушаемая лишь приближающимся треском веток под ногами. «Кто‑то» коснулся горячего лба пальцами, тепло которых чувствовалось даже сквозь темноту, ослепившую его и притупившую все чувства, кроме слуха, стирая что‑то влажное… Грязь?.. Или кровь?..
×°Он с усилием приоткрыл глаза. Мир вокруг был похож на свежий акварельный рисунок, на который пролили стакан воды: краски растеклись, контуры размылись, и всё слилось в одно огромное пятно, лишённое формы и смысла, где нельзя было отличить небо от земли, свет от тьмы, жизнь от смерти. Лицо… Или нет?.. Кажется, пошёл дождь — капли падали, ударялись об кожу, смешиваясь с грязью и чем‑то солёным, безразличным, будто слёзы самой природы, оплакивающей то, что уже нельзя исправить. Холодные, равнодушные, они стекали по щекам, оставляя за собой противную дорожку, смывая с кожи не грязь, а последние остатки надежды. Глаза медленно закрылись… Сил не было…
×°Потом снова наступила тишина — тяжёлая, звенящая, словно воздух застыл от напряжения, боясь нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью, будто одно неосторожное движение могло склонить чашу весов в ту или иную сторону. Только редкий стук капель по листьям нарушал её, отсчитывая секунды, будто кто‑то где‑то считал, сколько ещё мгновений осталось до чего‑то неизбежного, до финала, который уже был написан задолго до его рождения… Или нет?..
×°А что было дальше, он не помнил... Как он оказался в отеле, кто его привёл... Это и не важно.... Ведь ему хорошо.... Да ведь?
×°Он не видит лиц с того самого дня. Для него они — размытые пятна, бесформенные силуэты, в которые сколько ни вглядывайся, всё равно ничего не разглядишь. Это не пугает его так сильно, как могло бы: он давно привык искать другие ориентиры. Он, будто щенок, запоминает людей по голосу, запаху, манере речи — по тем мелочам, которые не спрячешь и не изменишь. По тому, как кто‑то хмыкает перед тем, как заговорить, по едва уловимому запаху табака или мыла, по тому, как человек постукивает пальцами по столу. Эти детали становятся его картой в мире, где лица — просто серые пятна, не дающие никакой опоры.
×°Часто на левом предплечье у Итэра можно заметить выбившийся из‑под рукава край бинта — местами грязноватый, будто он слишком долго его не менял, а стирать или менять просто не хотелось. Бинт плотно, но не туго обхватывает руку, скрывая шрамы от уколов — неровные, белёсые линии, которые он сам старается не разглядывать. Это уже почти ритуал: поправить бинт, убедиться, что ничего не видно, спрятать то, что хочется забыть.
×° На шее, где когда‑то вывели уродливые цифры, обычно красуется пластырь — аккуратный, но явно наклеенный не ради красоты, а чтобы спрятать лишнее от чужих глаз. Если кто‑то вдруг замечает бинт или пластырь, Итэр тут же отшучивается, что «неудачно упал» или «зацепился за угол», — говорит это с лёгкой, нарочито небрежной усмешкой, будто ему всё равно, хотя в груди каждый раз что‑то неприятно сжимается. Он произносит эти слова так часто, что они стали почти автоматическими — привычным щитом между собой и чужими любопытными взглядами.
×°Из‑за того, что «дома», насколько он помнит, ему часто подмешивали в чай и другие напитки какие‑то лекарства — горькие, вязкие, от которых потом мутило и рвало, в перемешку с невыносимой болью, — у Итэра выработался почти панический страх перед любым напитком, кроме воды, который он скрывает за «аллергия» и «не люблю». Вода — простая, прозрачная, без запаха и привкуса, в которую, как ему кажется, никто ничего не подмешивает. Он наливает её в стакан, долго смотрит, будто проверяя, нет ли в ней чего‑то лишнего, и пьёт маленькими глотками, будто боится, что даже вода может оказаться ловушкой.
×°Итэр работает быстро, но тщательно — в его движениях нет суеты, только чёткая, выверенная последовательность. Он будто старается сделать всё правильно, чтобы не пришлось переделывать, чтобы никто не придрался. И когда вся работа наконец сделана, когда отчёты сверены, а последние строки внесены в журнал, он ненадолго замирает, прислушиваясь к тишине, а потом тихо, почти украдкой достаёт из ящика стола потрёпанную книжку с рассказами ужасов. Страницы в ней чуть пожелтевшие, уголки загнуты, обложка местами потрёпана — видно, что её читали не раз. Он открывает её на заложенной странице и погружается в мир, где страхи хоть и выдуманные, но понятные, где чудовища имеют форму и имя, а не прячутся в тенях воспоминаний.