Женя сдавала мамину однушку, чтобы помогать дочери с ипотекой, а свекровь уже пообещала квартиру внуку на свадьбу
— Евгения Олеговна, извините, что поздно. Тут ваша свекровь приходила? Пожилая, в берете, с ней женщина помоложе и девушка.
— Сегодня, в шесть. Своим ключом открыли. Я из душа выхожу, а они у меня на кухне с рулеткой.
Женя села на табуретку в прихожей, прямо на Генины кроссовки.
— Что я в августе съезжаю. И спросили, холодильник мой или хозяйский. — Зоя помолчала. — Я вообще-то и правда съезжать собиралась, только в ноябре. Мама в Тутаеве совсем сдала, хотела вам на днях сказать. Но до тридцать первого октября мне жить надо, у меня тут смены.
— Будете жить до тридцать первого. Обещаю.
— Девушка всё фотографировала. Говорит: фасады сюда белые, глянец, и мойку угловую.
Женя выдвинула ящик серванта. Коробочка из-под часов была пустая.
Гена смотрел в комнате футбол. Женя встала между ним и телевизором.
— Ты про запасной? — Он увидел её лицо и потянулся за пультом. — Мама попросила. Шторы прикинуть. Я ж не думал, что она туда при жильцах полезет.
— А что ты думал? Что она с этим ключом придёт ко мне за разрешением?
— Жень, ну не кипятись. Вернёт.
Он позвонил при ней, на громкой связи. Раиса Степановна ответила ласково, как будто ждала звонка:
— Геночка, положила куда-то, найду. А Женя чего, обиделась? Мы же только померить.
В субботу Женя поехала в Брагино с мастером из хозяйственного на углу. Личинку поменяли за двадцать минут, вместе с работой вышло две восемьсот. Зоя получила два новых ключа, третий Женя положила в кошелёк, в отделение для мелочи.
— Евгения Олеговна, — Зоя проводила её до лифта, — а девушка эта вам кто?
— А, ну тогда понятно. — Зоя пожала плечами. — Она, когда уходила, сказала: мама к концу лета кухню закажет. Под ваши размеры.
Ателье на улице Свободы занимало полуподвал с двумя окнами на уровне тротуара. Женя кроила там двадцать восемь лет, с двадцати шести, и по ногам прохожих научилась определять погоду, сезон и цены на обувь.
Римма, шестьдесят три года, лучшая на весь город по брюкам, слушала историю под стрекот оверлока и ни разу не сбилась со строчки.
— Женька, я не поняла. Твоя свекровь подарила внуку твою квартиру?
— Со мной не получилось. Я отказала.
— Щедрая, значит, за чужой счёт. — Римма перекусила нитку. — Помнишь заказчицу из девяносто восьмого? «Сшейте мне за свои, а я потом, может, похвалю». Вот это она. Только в берете.
— Она говорит: хорошее дело браком не назовут.
— Ну да, — сказала Римма. — Особенно когда из чужого материала.
В три пришла на примерку Ольга Семёновна, нотариус с Республиканской. Платье на юбилей мужа, тёмно-синий креп. Она встала на подставку, Женя опустилась на колени подкалывать подол и, вынимая изо рта булавки по одной, сама не заметила, как рассказала всё.
Ольга Семёновна дослушала, не шевельнувшись: стоять неподвижно она умела, как все люди, которые полжизни проводят на чужих сделках.
— Квартира, полученная по наследству, — ваша личная собственность, а не совместная с мужем, хоть сорок лет в браке проживите, и без вас туда никого ни вселить, ни прописать нельзя. Пообещать её может кто угодно, подарить — только собственник. А жилицу без её согласия раньше срока не выселите даже вы сами: только через суд и только если она не платит или портит квартиру. — Она повернулась к зеркалу. — По бокам не широко?
— Сниму по полсантиметра, — сказала Женя.
— Мам. Бабушка Рая звонила. Плакала.
— Мам, ну отдай им. Правда. Стасу премию обещали к осени, я и сама выкручусь.
— В марте ты мне говорила, что подгузники считаешь поштучно.
— Вот именно, я сама считаю. Не надо за меня воевать. Мне неудобно, что из-за моих пятнадцати тысяч вся родня перессорится. Перестанешь присылать, а мы со Стасом разберёмся.
— Мам, Лёва проснулся. Ты подумай, ладно?
Женя положила телефон экраном вниз и вернулась к раскройному столу. На столе лежал подкладочный шёлк для заказчицы с Пятёрки, шестьсот восемьдесят рублей за метр. Она приложила лекало, провела мелом и отрезала спинку на четыре сантиметра короче, чем надо.
Потом долго держала в руках ножницы, мамины, немецкие, с одной перемотанной изолентой ручкой.
Утром Римма подняла испорченную спинку двумя пальцами.
— Двадцать лет рядом сижу и ни одного у тебя не видела. — Римма свернула шёлк и убрала себе на полку. — Пойдёт на карманы. А свекрови своей передай: за шёлк я ей счёт выставлю. Шестьсот восемьдесят за метр.
Свекровь позвонила в тот же вечер, будто услышала. Голос был бодрый.
— Женечка, ты какую ленточку на ключ, красную или золотую? К свадьбе. Я красную взяла. На счастье.
И положила трубку раньше, чем Женя успела ответить.
Жанна приехала в субботу в июле, с тортом из кулинарии и в новых ногтях.
— Жень, ты пойми, — начала она ещё в коридоре. — Вика из такой семьи. Алла Витальевна, отец на своей машине, три павильона цветочных. А мы кто? Мы перед ними как бедные родственники.
— Вы и есть родственники. Бедность тут при чём?
— Ну вот! — Жанна сняла с торта крышку так, будто под ней лежал последний довод. — Мама Егорке всю жизнь обещала помочь с жильём. С самого училища говорила.
Жанна вскинула брови и потянулась за ножом.
Гена ушёл провожать сестру до остановки, вернулся через сорок минут и сел на край ванны, пока Женя чистила зубы.
— Жень. Может, правда пусть поживут? Ну год. За коммуналку. А Полине я сам буду пятнадцать докидывать.
— С чего, Гена? С твоих восьмидесяти двух, из которых восемнадцать уходит на машину?
— Ты на заводе в субботу работаешь и в гараже в воскресенье. Где ты собрался подрабатывать, во сне?
Он поковырял ногтем затирку между плитками.
— Я просто не хочу, чтоб на свадьбе…
В воскресенье Женя села за кухонный стол с калькулятором и тетрадью, в которой с девяностых вела мерки заказчиц. На чистой странице написала: «Подарок Раисы Степановны». Двадцать одна тысяча на двенадцать месяцев — двести пятьдесят две тысячи в год. Из них сто восемьдесят — Полинины.
Строчкой ниже она написала: «Мой подарок».
Квартира освобождается тридцать первого октября. Договор найма с Егором с первого ноября по тридцатое сентября, одиннадцать месяцев. Пятнадцать тысяч в месяц плюс счётчики: ровно столько, сколько уходит в Петербург. Первый месяц бесплатно, это от них с Геной на свадьбу. Вика вписана как постоянно проживающая с нанимателем. Пункт про вселение других лиц только с согласия собственника. И пункт седьмой, над которым она думала дольше всего: «Наниматель вправе установить в квартире собственный кухонный гарнитур с последующим его вывозом».
Образец договора она взяла типовой, поправила под себя, распечатала в ателье в двух экземплярах и оба подписала. Римма заглянула через плечо.
— Затем, что кухню уже заказали.
— Девушка с рулеткой в чужой квартире фасады выбирала. Под мебель так меряют, а под шторы никто глянец не выбирает.
Римма хмыкнула и вернулась к брюкам.
Гена увидел конверт в сумке за два дня до свадьбы.
Двадцать девятого утром он стоял перед зеркалом в прихожей и третий раз перевязывал галстук.
— Жень. Мама сказала, она сегодня тост скажет. Особенный.
— Знаю, — сказала Женя. — И галстук этот сними, синий надень.
Кафе стояло на Которосльной набережной: белые стулья с бантами, арка из шаров, пятьдесят четыре гостя и ведущий Эдик, который после каждой шутки сам смеялся в микрофон, чтобы зал понял, где смеяться.
Вика в платье с открытыми плечами светилась и всё время трогала Егора за рукав, проверяла, на месте ли. Егор, высокий, растерянный, в костюме на размер свободнее нужного, улыбался, как улыбаются люди, которые с утра ничего не ели.
Алла Витальевна, мать невесты, сидела в изумрудном и говорила громче ведущего. Её муж Вадим Ильич, крупный и молчаливый, ел салат и время от времени произносил одну фразу на десять минут, зато такую, что соседи переставали жевать.
— Вы же Евгения? — Алла Витальевна потянулась к Жене через стол. — Та самая? Ой, мы вам так благодарны. Я Вике говорю: повезло тебе, у Егора родня золото.
— Пока не за что, — сказала Женя.
— А теперь слово самому мудрому человеку за этим столом! Бабушка жениха, Раиса Степановна!
Свекровь встала. Платье бордовое, брошь, причёска из парикмахерской на Ленинградском. В руке, кроме бокала, был ключ на красной атласной ленточке, завязанной пышным бантом.
— Дорогие мои дети, — начала она. — Я всю жизнь говорю: хорошее дело браком не назовут!
Зал засмеялся, Эдик громче всех.
— И чтобы молодым было где гнездо вить, от нашей семьи, от меня, от Гены с Женей, — она подняла ключ над головой, — квартира в Брагине! Живите, рожайте, нас не забывайте!
Аплодисменты были такие, что задрожали шары на арке. Кто-то из Викиных подруг завизжал. Женщина в люрексе за соседним столом сказала на весь зал: «Вот это свекровь, вот это бабушка!»
— А кухню мы уже заказали, Раиса Степановна! — крикнула Алла Витальевна, вскочив. — По вашим замерам! Двести шестьдесят тысяч, пятого сентября монтаж!
— Алла, — сказал Вадим Ильич, не поднимая головы от тарелки. — Я тебе говорил: под чужие стены кухню не заказывают.
Раиса Степановна вручила ключ Вике и поцеловала её в обе щёки. Вика прижала ключ к груди и заплакала, тушь поплыла.
Женя достала из сумки конверт и пошла к столу молодых. Не быстро. Гена смотрел ей в спину, она это чувствовала.
— Егор, Вика. Поздравляю вас. — Она положила конверт перед Егором. — Здесь двадцать тысяч от нас с дядей Геной и договор, два экземпляра, я подписала. Прочитайте дома, спокойно.
— Какой договор? — Алла Витальевна оказалась рядом раньше, чем Женя успела отойти.
— Найма. Квартира в Брагине моя, от мамы досталась. До тридцать первого октября там живёт женщина, у неё договор. Этот ключ от старого замка, его в июне поменяли. А с первого ноября квартира ваша, на одиннадцать месяцев. Пятнадцать тысяч в месяц и счётчики, первый месяц бесплатно. Кухню ставьте, там про это отдельный пункт.
— Аренда? — Алла Витальевна сказала это так, что слышали три ближайших стола. — Это что, аренда?!
— Евгения, вы что, при людях? — Алла Витальевна понизила голос, но не сильно. — Ну могли же по-родственному. Пустили бы детей бесплатно, вам что, жалко? У вас и так всё есть.
— У меня есть дочь с ипотекой, — сказала Женя. — Ей эти пятнадцать тысяч и идут.
Раиса Степановна стояла у торта, и румянец с её щёк уходил пятнами.
— Гена! — сказала она. — Скажи ей!
Гена положил вилку. Поправил синий галстук.
— Мам. Квартира Женина. Ты у меня ключ взяла шторы посмотреть.
— Ты меня позоришь! Перед людьми!
— Вы сами себя при людях подарили, Раиса Степановна, — тихо сказала Женя. — Моей квартирой.
Жанна подошла сзади, схватила мать под локоть.
— Ну конечно. Тётя Женя у нас благодетельница. За пятнадцать тысяч в месяц.
— А сколько за соседний подъезд берут? — спросил Вадим Ильич в пространство. — Я узнавал, двадцать две.
Эдик почуял неладное, как чуют все ведущие, и заорал в микрофон:
— А теперь конкурс для гостей со стороны жениха! Кто дольше всех женат, на танцпол!
Заиграла музыка. Женя вернулась на место. Гена налил ей морса и долго держал кувшин в руке, как будто забыл его поставить.
А у стола молодых Егор вертел в пальцах ключ на красной ленточке и смотрел на бабушку.
— Ба, — сказал он негромко, и Женя услышала только потому, что сидела ближе всех. — А те деньги где? Которые ты мне на взнос копила?
Раиса Степановна отвернулась к торту и взяла нож.
В понедельник, тридцать первого августа, Егор спустился в полуподвал ателье в половине десятого, в рабочей куртке сервисного центра. Ноги в кроссовках Женя заметила в окне раньше, чем он дошёл до двери.
Римма молча поставила чайник и придвинула ему табуретку, на которой обычно лежала стопка лекал.
— Я подписал, — Егор положил на стол один экземпляр договора. — Вику вы там вписали, она видела. Только давайте двадцать одну, как у Зои. По-честному.
— Это не скидка. Ровно столько уходит Полине. Ни рублём меньше, ни рублём больше.
Он кивнул, взял кружку двумя руками.
— Бабушка мне с семнадцати лет говорила: «Это тебе, Егорка, на квартиру». С пенсии откладывала, потом дедов гараж продала. Семьсот тысяч на вкладе было, я видел, она мне выписку из банка показывала, когда я из армии пришёл.
— У мамы долги. Микрозаймы и две карты. — Он поморщился. — Шестьсот сорок с процентами набежало. Коллекторы бабушке на домашний звонили. Она в позапрошлом году всё и закрыла, никому не сказала. Даже дяде Гене.
Римма поставила на стол сушки и промолчала. С ней такое бывало редко.
— А весной, на сватовстве, Алла Витальевна спросила, где мы жить будем. — Егор покрутил кружку. — Бабушка и сказала: квартира есть. Однушка в Брагине, своя. Ей стыдно было. Говорит, не могла же я при них сказать, что Жанкины кредиты твой взнос съели.
— Мама сказала, что дядя Гена эту квартиру нам давно обещал. Что вы в курсе. Я поверил. Дурак.
— Не дурак, — сказала Женя. — Тебе двадцать пять. А они врать дольше учились.
— Хорошая у тебя тётка, — сказала Римма Егору. — Ты её держись. Она за справедливость шёлк на карманы покромсает.
Перед уходом он остановился у двери.
— Алла Витальевна вчера звонила. Кухню на складе подержат до ноября, хранение две тысячи в месяц. Вадим Ильич сказал, что сам заплатит, лишь бы Алла больше ничего без бумаг не заказывала.
Когда за ним закрылась дверь, Римма спросила:
— А Гена твой про семьсот тысяч знает?
— Сегодня узнает, — сказала Женя.
Гена поехал к матери после смены и вернулся в одиннадцатом часу. Не разуваясь, сел на кухне.
— Она мне ничего не сказала. Два года. Говорит: ты бы Женьке рассказал, а Женька бы Жанку со свету сжила.
— Я ей так и сказал. — Он потёр лицо ладонями. — Жень. Я больше ключи никому не дам. Никакие. Даже от гаража.
— От гаража можешь, — сказала Женя. — Там только твоя резина.
Зоя съехала тридцать первого октября, в субботу. Оставила квартиру чистой, ключи на тумбочке и записку на холодильнике: «Спасибо за всё. Батарея в комнате подтекает снизу, вызовите сантехника. З.».
Кухню ставили четвёртого ноября, в праздник. Вадим Ильич привёз сборщиков, Гена с Егором таскали коробки на пятый этаж, Женя вызвала сантехника на батарею: две тысячи триста, она заплатила с накопительного счёта «На ремонт». Вика бегала с телефоном и снимала каждый фасад, белый, глянцевый.
Алла Витальевна приехала к обеду с пирогами и встала в дверях кухни, как на открытии павильона.
— Евгения, я на вас на свадьбе зря накинулась. — Она протянула Жене пирог с капустой. — Я потом Раисе Степановне так и сказала: в следующий раз сначала выписка из ЕГРН, а потом тосты.
— Сказала, что я торгашка. — Алла Витальевна засмеялась. — Ну, торгашка. Зато кухня в размер.
Раиса Степановна позвонила двадцать второго ноября, в воскресенье утром. До этого она не звонила почти три месяца и только через Гену передавала: «Скажи своей, что давление сто шестьдесят».
— Женя. — Голос был непривычно тихий. — Ты Жанку давно видела?
— Она удумала мою двушку продавать. Опять долги, опять карта какая-то. Говорит: мам, продадим, тебе однушку на Липовой горе возьмём, остальное раздадим. И коммуналка, говорит, меньше. Хорошее, говорит, дело.
Женя выключила газ под чайником.
— А я сказала: нет. Квартира на мне оформлена. Пока я жива, никто туда со своими рулетками не сунется. — Она помолчала. — Ты чего молчишь? Смеёшься надо мной?
— Нет, Раиса Степановна. Вы ей правильно сказали.
— Она обиделась. Дверью хлопнула. Говорит, ты у меня жадная стала, от Женьки заразилась.
— А вы ей вашу поговорку скажите. Хорошее дело браком не назовут. — Женя взяла со стола мамины ножницы с перемотанной ручкой и убрала в ящик. — У нас в ателье, если вещь кроят по чужой мерке и без спросу, это и есть брак. Его не дарят. Его перешивают.
В трубке долго было слышно, как у свекрови в комнате тикают часы.
— Голубцы в воскресенье приедете есть? — спросила наконец Раиса Степановна. — Гене скажи, пусть хрен купит, у меня кончился.
Первого декабря, во вторник, в восемь утра телефон на кухонном столе коротко дрогнул.
«Поступление 15 000 ₽. Егор В. Назначение: найм, декабрь».
Автоплатёж на семнадцатое Женя отключила ещё в ноябре, когда переводила Полине пятнадцать тысяч со своего счёта «На ремонт». Теперь она отправила Полине ровно ту же сумму, в назначении написала: «Ипотека, декабрь». Через минуту пришёл ответ: «Мам, спасибо. Лёва вчера сказал «баба». На твою фотографию, я проверила».
Гена вышел из ванной, вытирая шею полотенцем, и положил рядом с телефоном ключ. Старый, от снятой личинки, на красной атласной ленточке. Бант помялся, но держался.
— Егор отдал. Говорит, пусть у хозяйки лежит.
Женя развязала ленточку, разгладила её на ладони и отложила для Риммы: та в пятницу шила фату для внучатой племянницы и искала что-нибудь красное, на счастье.
Ключ она бросила в жестяную коробку из-под монпансье, к маминым пуговицам.
Автор: Tetok, Net