Каждую пятницу муж приходил без премии и с пакетом из «Детского мира». Детей у нас нет. Правду я узнала в своей кассе
— Жена моя на четырнадцатом сидела, — сказал Лев Борисович. — Сорок лет. Я с ней на тринадцатом. Её восемь лет как нет, а я покупаю. Привычка. Вы не думайте, я не сумасшедший. Я просто не хочу, чтобы туда садился кто-то чужой.
Алевтина тогда пробила ему два билета и почему-то весь вечер думала о Борисе. О том, что у неё тоже есть место рядом, и что оно всегда занято, и что это, наверное, и называется счастьем.
Детей у них не получилось. Четыре попытки в новосибирской клинике, за свои, в долг, потом ещё одна, последняя, когда ей было сорок два. После пятой Борис сказал: «Хватит, Аль. Я не хочу больше видеть, как ты плачешь в поезде». И она согласилась. Им было хорошо вдвоём. Они ездили в отпуск на премии. Завели кота Феликса.
У Бориса был ребёнок. Дочь от первого брака, Катя. Когда Кате было два года, первая жена увезла её в Тюмень, вышла замуж и запретила Борису даже звонить. Он платил алименты до Катиного совершеннолетия, исправно, по исполнительному листу. Писал письма — на каждый Катин день рождения и на каждый Новый год. Ни на одно не пришло ответа. Когда Кате исполнилось восемнадцать, перестал писать.
— Она не хочет меня знать, Аль, — сказал он однажды, когда Алевтина спросила. — Её мать ей рассказала, что я плохой. Пусть так. Я не навязываюсь.
Больше они про Катю не говорили. Больше двадцати лет.
Золовка, Борина старшая сестра Тамара Евгеньевна, Алевтину не любила с первого дня. Не грубила. Просто каждый раз давала понять, кто здесь своя, а кто приложение к брату.
— Аля, тебе не понять, ты без детей, — говорила она, когда за столом заходил разговор о внуках, школах, кружках. Говорила мягко, с улыбкой, как объявляют, что поезд задерживается.
На Восьмое марта в семье пили за матерей. Тамара поднимала бокал с морсом и обводила стол взглядом: «За наших мам!» — и смотрела на свою дочь, на невестку, на двоюродную сестру. На Алевтину не смотрела. Алевтина сидела с поднятым бокалом и не знала, опустить его или пить.
На день рождения Тамара подарила ей набор игрушек для кота. «Ну, раз у вас Феликс вместо детей».
— Тамара Евгеньевна, — сказала тогда Алевтина. — Феликсу спасибо.
— Да не за что, Аля. Тебе ж не понять, что детям дарить.
Борис в такие минуты смотрел в тарелку.
— Ну, Тамарка такая, — говорил он потом дома. — Она без зла. Она просто не думает.
— Она думает, Боря. Она очень хорошо думает. Она каждый раз думает, куда побольнее.
Не искала. Стирала Борину куртку, проверила карманы, как всегда. В нагрудном кармане лежал сложенный чек из «Детского мира» на улице Маркса. Детская кроватка-манеж, восемь тысяч девятьсот. Ночник с проектором звёзд, тысяча двести. Пижама детская, рост девяносто два, четыреста девяносто девять рублей. Итого десять шестьсот.
Рост девяносто два. Это два года. Ну, без малого два.
Внук у Серёги родился в прошлом сентябре. Внук у Петровича — в январе.
Алевтина сидела на краю ванны с чеком в руках, пока стиральная машина не пискнула, закончив отжим.
Она положила чек обратно в карман. Повесила куртку сушиться.
Мужу ничего не сказала. Двадцать восемь лет брака. Она знала, как Борис реагирует, когда его припирают к стенке: он не врёт, он просто перестаёт говорить. Сидит, смотрит в одну точку и молчит, пока собеседник сам не устанет. Он так с начальством разговаривал. Он так с Тамарой разговаривал. Он так с Катиной матерью разговаривал, когда та запретила ему звонить.
Алевтина решила ждать. Она двадцать два года сидела за кассовым стеклом и ждала, пока люди сами скажут, чего хотят.
Один раз она всё-таки попробовала подтолкнуть. Вечером, когда Борис сидел перед телевизором с котом на коленях.
— Боря. А ты бы хотел Катю найти? Сейчас же всех можно найти. В интернете.
Борис не повернулся. Феликс у него на коленях открыл один глаз.
— Потому что не надо. — Он погладил кота. — Как у тебя день прошёл? Много продала?
— Двести сорок билетов. На «Ревизора».
Он смотрел в телевизор и гладил кота, а Алевтина смотрела на его руку. Рука у него гладила кота так, как гладят ребёнка, когда он засыпает. Медленно, от головы к спине, и снова от головы. Она двадцать восемь лет не замечала, что он так умеет.
В мае на дне рождения свекрови, бабы Нины, Тамара сказала то, что Алевтина потом долго не могла забыть.
Сидели у бабы Нины на даче, в Чернолучье, под яблоней. Баба Нина, восемьдесят шесть лет, глуховатая, довольная, в новой кофте. Тамара с мужем, их дочь с семьёй, Борис с Алевтиной.
Зашёл разговор про подарки внукам. Тамара рассказывала, сколько стоят сейчас детские кроватки.
— Вот, к примеру, манеж-кроватка в «Детском мире». Девять тысяч почти. С ума сойти. А в наше время папа сам кроватку Боре сколачивал, помнишь, мам?
— Кстати, Боря, — Тамара повернулась к брату. — Ночник-то подошёл? Со звёздами? Я тебе говорила, лучше синий бери, у них от синего лучше засыпают.
Над столом повисла тишина. Борис медленно поднял голову и посмотрел на сестру. Тамара смотрела на него невинно.
— Какой ночник? — спросила Алевтина.
— Да так, — Тамара махнула рукой. — Боря у меня советовался. Для одного знакомого. Аль, тебе не понять, это детские дела.
Борис встал из-за стола и пошёл к машине, «за водой». Вернулся через двадцать минут, без воды.
— Он тебе изменяет, Аль, — сказала Ира, сменщица по кассе, когда Алевтина в понедельник ей всё рассказала. Ира работала в театре десять лет и была уверена, что знает о мужчинах всё. — Сто процентов. У него там женщина с ребёнком. Пакеты, чеки, премия пропала. Классика. Мой первый так же делал, только не в «Детский мир», а в «Ювелирторг».
Алевтина не знала. На мужа, который изменяет, Борис не был похож. Не было ни духов, ни задержек, ни сообщений по ночам. Он приходил в шесть, ел, смотрел новости, засыпал перед телевизором. По пятницам приносил пакет. По субботам уходил «к Петровичу в гараж». С восьми до двух.
— Ну вот, — сказала Ира. — Суббота. С восьми до двух. Говорю тебе, женщина.
— Ир. Тамара знает. Она про ночник сказала нарочно. Она знала, что я не знаю.
Ира посмотрела на неё внимательно.
— Тогда это не женщина, Аль. Тамара бы тебе про женщину давно сама рассказала. С удовольствием. А тут она молчит и только подкалывает. Значит, это что-то, что Тамаре нравится знать, а тебе нет.
В декабре в театре шла новогодняя сказка. «Морозко», каждый день по два спектакля, утром и днём. Касса работала с девяти. Очередь из мам, пап, бабушек, детей в комбинезонах, с санками у входа. Алевтина продавала по триста билетов в день и к вечеру не чувствовала пальцев.
В пятницу двадцатого, в половине одиннадцатого, к кассе подошёл мужчина. Алевтина подняла глаза.
В куртке, в шапке, с красными с улицы ушами. Рядом с ним стояла молодая женщина лет тридцати, светлая, в пуховике, с острым носом. Знакомым носом. На руках у неё сидела девочка в синем комбинезоне, с соской на ленточке. Девочке было года два с половиной.
Борис смотрел на жену через кассовое стекло. Женщина смотрела на Бориса. Девочка смотрела на ёлку в фойе.
— Сколько билетов? — спросила Алевтина. Голос у неё был ровный, кассирский. Двадцать два года тренировки.
— Сколько билетов, Борис? Сзади очередь.
Борис оглянулся на очередь, потом на женщину.
— Один взрослый, один детский, — сказала женщина за него. — Нет. Два взрослых. Пап, ты же с нами?
Алевтина посмотрела на неё. На острый нос. Такой же, как у Бориса. Как у Тамары. Как у бабы Нины на старых фотографиях.
Женщина побледнела. Девочка уронила соску, и та закачалась на ленточке.
— Вы Алевтина, — сказала Катя. — Он про вас рассказывал.
— Правда? — Алевтина пробила два взрослых и один детский. Седьмой ряд, места с двенадцатого по четырнадцатое. Оттуда лучше всего видно сцену, она знала это двадцать два года. — А про вас он мне не рассказывал. Две тысячи сто рублей. Картой или наличными?
Борис пришёл в кассу после спектакля, в половине первого, когда очередь схлынула. Один. Встал у стекла.
Она открыла дверь. Он вошёл в кассу, где места было на одного с половиной, и сел на табуретку для сменщицы.
— Катя меня нашла два года назад, — сказал он. — Сначала Тамару нашла, в «Одноклассниках». Тамара ей мой номер дала. Катя написала: «Здравствуйте, вы мой отец?» Мать у неё умерла, перед смертью рассказала, что не я её бросил, а она меня от Кати отрезала. Письма мои ей отдала, все. В коробке хранила. Нераспечатанные. Катя их прочитала и решила меня найти.
— Нашла. Она к тому времени уже в Омске жила. От мужа ушла и уехала куда подальше, с ребёнком на руках. Асенька. Ей тогда полгода было. Живёт на съёмной, работает на полставки в садике, чтоб Асю с собой брать. Денег ни на что. Я, Аль, как увидел её в первый раз, в кафе на Ленина, так и сел. — Он замолчал. — Я ведь двадцать лет думал, что она меня ненавидит. А она сидит, и нос у неё мой, и говорит «пап», как будто всю жизнь так говорила.
— Премия Асе. Кроватка, комбинезон, ночник. Катя гордая, денег в руки не берёт, говорит, сама справится. Вещи берёт. Вот я с премии и покупаю. В пятницу после работы в магазин, пакет домой, а в субботу утром к ним. С Асей сижу, пока Катя на подработке. С восьми до двух.
— У Петровича в гараже, — согласился Борис.
Алевтина долго молчала. В кассе было слышно, как в фойе дети кричат у ёлки.
— А сегодня зачем пришли? Сюда, ко мне?
— Катя. Сказала: хватит, пап, два года прячемся. Не скажешь ей сам — пойдём к ней на работу, пусть увидит. Я не смог ей отказать.
— Почему ты мне не сказал, Боря?
Он посмотрел на неё. Глаза были мокрые, она впервые за двадцать восемь лет видела у него мокрые глаза.
— Аль. Ты пять раз в Новосибирск ездила. Я каждый раз тебя на вокзале встречал. Ты из поезда выходила и не плакала, ты уже в поезде всё выплакала. Как я тебе скажу: «Аль, у меня внучка»? Что у меня есть, а у тебя нет? Я подумал: я тебе этим нож в спину. Лучше я молча.
— Тамара знала. С самого начала. Она мне и сказала: «Але не говори, она не поймёт, она без детей».
Алевтина закрыла кассу в шесть, как всегда. Сдала выручку. Вышла на улицу. Борис ждал у служебного входа, в шапке, с пакетом. Синим, с жёлтым мишкой.
— Это Асе, — сказал он. — Я сегодня не успел отдать. Можно я завтра?
— Не завтра. Сейчас. Поехали. Адрес знаешь.
— Боря, я двадцать два года продаю детские билеты. Я знаю, в каком ряду ребёнку лучше видно. А ты два года внучку от меня прятал, а в театр первый раз привёл — через мою кассу, как чужой.
Катя жила на Левобережье, в пятиэтажке, на первом этаже, в однокомнатной. Открыла в халате, увидела отца и Алевтину за его плечом и застыла в дверях.
Квартира была маленькая, чистая и бедная. Кроватка-манеж в углу, за девять тысяч. Ночник со звёздами. Ася спала в кроватке в синей пижаме, раскинув руки. Пижама была уже маловата.
Алевтина постояла над кроваткой. Ася сопела, у неё был острый нос.
— Я вам кое-что должна сказать, — сказала Катя тихо, чтобы не разбудить дочь. — Я ему говорила, чтобы он вам рассказал. Я не хотела прятаться. Я не любовница, я дочь, мне нечего прятать. Он боялся. Говорил: Аля не переживёт. А Тамара Евгеньевна ему говорила: правильно, не говори, она чужая, она не поймёт.
— Тамара Евгеньевна многое говорит, — сказала Алевтина. — Ей не понять.
Катя посмотрела на неё, не поняв. Борис понял и усмехнулся.
Алевтина взяла из рук мужа синий пакет, развязала оба тугих узла и достала то, что внутри. Валенки, маленькие, белые, с красной вышивкой. И варежки на резинке.
— Хорошие, — сказала она. — Только двадцать седьмой ей велик будет. Ей двадцать четвёртый надо. Боря, ты в магазине что, на глаз берёшь?
— Вот и видно. — Алевтина положила валенки на стол. — Катя. Я их завтра поменяю. У меня выходной. Можно я сама Асе их принесу? Примерить.
Катя смотрела на неё долго. Потом кивнула.
Они сидели потом на Катиной кухне, втроём, до часу ночи. Борис то и дело вставал, ходил в комнату посмотреть, как Ася спит, и возвращался. Катя заварила чай в щербатом заварнике, достала сушки.
— Мама мне про него всю жизнь говорила, что он алкаш и что он нас бросил, — сказала Катя, глядя в чашку. — А перед смертью позвала и сказала: «Катя, в шкафу коробка. Прости меня». Я открыла, а там письма. Тридцать четыре штуки. На каждый мой день рождения и на каждый Новый год, до моих восемнадцати. Она их из ящика забирала, пока я в школе была. И ни одного не распечатала. А выкинуть тоже не смогла. Я их неделю читала. В одном он мне рисовал кота. Плохо рисовал, кривого. Подписано: «Это Барсик, он ждёт тебя в гости».
— Барсика давно нет, — сказал он. — Теперь Феликс.
— Я знаю, пап. Ты рассказывал.
Алевтина слушала и молчала. Потом сказала, сама не зная зачем:
— Я пять раз в Новосибирск ездила. На лечение. Чтобы у нас был ребёнок. Не вышло. Твой папа меня каждый раз встречал на вокзале с цветами. Пять раз. Последний раз он сказал: «Хватит, Аль». И я подумала, что он меня жалеет. А он, выходит, просто знал, каково терять ребёнка. Один раз уже потерял. И второй раз не пережил бы, если бы опять не вышло.
Катя посмотрела на отца. Борис стоял у плиты спиной к ним и молчал. Плечи у него были опущены.
— Пап, — сказала Катя тихо. — Ты ей не говорил, потому что тебе стыдно было? Что у тебя есть, а у неё нет?
— Мне не стыдно было, — сказал Борис, не оборачиваясь. — Мне страшно было. Что она на меня посмотрит, как ты в первый раз в кафе смотрела. Как на чужого.
Алевтина встала, подошла к нему и взяла за руку. Ту самую, которой он гладил кота.
— Я на тебя смотрю, как на своего, Боря. Только чужое тоже бывает своим. Ты меня спросить забыл.
Тамаре Алевтина ничего не сказала. Тамара узнала сама, через двенадцать дней, на Новый год у бабы Нины. Алевтина пришла не с Борисом, а с Борисом, Катей и Асей. Ася в белых валенках двадцать четвёртого размера ходила вокруг ёлки и показывала всем свою новую кофточку со звёздами.
Тамара сидела во главе стола и смотрела на эту процессию с лицом человека, у которого отобрали последнее.
— Аля, — сказала она, когда все сели. — Ты, я смотрю, всё знаешь.
— Знаю, Тамара Евгеньевна. Почти две недели знаю.
— Обиделась. На Борю. На то, что два года молчал. А потом поняла, что он молчал, потому что вы ему два года говорили, что мне не понять.
— Я хотела как лучше. Ты же без детей. Я думала, тебе больно будет.
— Мне было больно, Тамара Евгеньевна, — сказала Алевтина. — Двадцать восемь лет. Каждый раз, когда вы поднимали бокал «за мам» и на меня не смотрели. Каждый раз, когда вы мне говорили «тебе не понять». Мне больно было от вас, а не от Аси.
Баба Нина, которая не слышала половины, вдруг сказала громко, на весь стол:
— Тома, ты чего девку обижаешь? Она внучке валенки купила. По размеру. А ты что купила?
Тамара открыла рот и закрыла. Свой подарок Асе, коробку конфет, она так и не достала из сумки.
Тамара позвонила Борису третьего января, вечером. Алевтина слышала разговор из кухни, Борис стоял в коридоре с телефоном и молчал, а Тамарин голос доносился даже без громкой связи.
— Ты понимаешь, что она сделала? Она у меня тебя увела. Тебя, Катю, Асю. Я два года вас прикрывала, я Кате первая ответила, я вас свела! А теперь Аля на Новый год с ними приходит, как будто это её семья! А я кто? Я тётка, которая конфеты не так купила?
Борис слушал долго. Потом сказал:
— Тома. Ты два года говорила мне, что Але не понять. А она за две недели поняла больше, чем ты за два года. Катя к ней ходит, Тома. Сама. Ася у неё на коленях спит. Ты знаешь, почему? Потому что Аля ни разу не сказала Кате, что ей чего-то не понять.
Тамара бросила трубку. Борис постоял в коридоре, потом пришёл на кухню и сел.
— Пусть, — сказала Алевтина. — Ей полезно. Она двадцать восемь лет обижала. Пусть посмотрит, как это изнутри.
По пятницам синий пакет всё так же стоит в прихожей у вешалки. Только теперь его приносит Алевтина. Магазин «Детский мир» на Маркса от театра в двух остановках, она заходит после смены. Продавщица уже узнаёт её и откладывает то, что нужно: пижаму на рост девяносто восемь, колготки, варежки на резинке — без резинки Ася их теряет.
Узлы Алевтина не завязывает. Ставит пакет у вешалки открытым, чтобы видно было, что внутри.
Премию Борис теперь приносит домой, как раньше, в конверте. Алевтина откладывает её пополам: на отпуск и на Асю. Отпуск в этот раз будет в Анапе. Вдвоём, как всегда. Нет, вчетвером, если Катя согласится.
В субботу с восьми до двух они сидят с Асей вдвоём, пока Катя на подработке. Ася зовёт Алевтину «Аля», как папа. Борис сначала пытался учить её говорить «бабушка», а Алевтина его остановила:
— Не надо. Пусть Аля. Я ей не бабушка, я ей Аля. Мне так понятнее.
Ася согласилась. Ей так тоже было понятнее.
Лев Борисович пришёл в кассу седьмого января, за билетом на вечернего «Ревизора», на завтра. Положил на прилавок деньги и сказал:
Алевтина ждала продолжения. «И четырнадцатое». Он его не сказал.
— Одно, — сказал Лев Борисович. — Я подумал над Новым годом, Аля. Восемнадцать лет держу место пустым. А она бы меня отругала. Она не любила, когда добро пропадает. Пусть кто-нибудь сядет. Живой. Может, девочка какая-нибудь с бабушкой. Ей видно будет хорошо.
Алевтина пробила один билет и долго смотрела, как он уходит к выходу, прямой, в своём каракулевом воротнике.
А на следующий день, в последний день каникул, Алевтина продала Асе и Борису два билета на утреннее «Морозко». Седьмой ряд, двенадцатое и тринадцатое. А себе взяла одиннадцатое, рядом, из брони для сотрудников. Сменщица Ира ради такого случая вышла за неё на полдня.
— Аль, — сказала Ира, выдавая ей билет. — Я ж тебе говорила, женщина.
— Ты говорила, женщина. А там девочка. Два с половиной года.
— Ну, это тоже считается, — сказала Ира.
В зале Ася сначала сидела на своём кресле, потом перебралась к Борису, потом к Алевтине на колени. Так и смотрела весь спектакль, вцепившись ей в рукав, и каждый раз, когда на сцене появлялась Баба-яга, утыкалась носом ей в плечо. Острым носом. Бориным.
Борис смотрел не на сцену, а на них. Алевтина видела это краем глаза.
В антракте Ася спросила, показывая на пустое кресло рядом с собой, четырнадцатое:
— Там сейчас никого, — сказала Алевтина. — Но вечером кто-нибудь сядет. Живой.
Автор: Tetok. Net