«В принципе вермахт был бедной армией»

Адам Туз – о слабости нацистской экономики, мощь которой систематически преувеличивалась историками

Немецкие солдаты на реке Буг в Белоруссии, 22 июня 1941 год. Фото: Interfoto / PHOTAS / ТАСС

Монументальный труд британского историка Адама Туза «Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики», опубликованный больше десяти лет назад (ее перевод недавно вышел в Издательстве Института Гайдара), завоевал широкое признание благодаря «радикально новому описанию Второй мировой войны».
«Едва ли будет преувеличением сказать, что исследователи немецкой истории XX века делят по крайней мере одну общую отправную точку: представление об исключительной мощи немецкой экономики, – отмечает автор. – Когда Гитлер пришел к власти, Германия, несомненно, находилась в тисках глубокого экономического кризиса. Но общим местом работ по европейской истории минувшего столетия стала идея Германии как “спящей” экономической сверхдержавы, по своему потенциалу сопоставимой лишь с США». Но что, если это представление небесспорно? «Понимание экономических основ способствует более обостренному осознанию глубокой иррациональности гитлеровских замыслов», – пишет Туз. После 1933 г. гитлеровский режим осуществил действительно выдающуюся кампанию экономической мобилизации, считает автор. И все же Гитлеру не удалось построить экономику Германии достаточно мощной, чтобы одержать победу над всеми своими противниками – и прежде всего над СССР.

В принципе вермахт был «бедной армией». Из 130 дивизий германской армии лишь 33 входили в состав ее ударного моторизованного костяка. Три четверти германской армии по-прежнему полагались на более традиционные способы передвижения: пешком и на лошадях. В германской армии, вторгшейся в 1941 г. в Советский Союз, насчитывалось где-то от 600 тыс. до 750 тыс. лошадей. Они предназначались не для верховой езды, а для перевозки орудий, боеприпасов и провианта. За несколько недель до вторжения пехотные части, которые должны были следовать за быстроходными танковыми формированиями, получили 15 тыс. подвод. Подавляющее большинство немецких солдат передвигалось по России, как и во Франции, пешим порядком. Разумеется, вести войну было бы намного легче, если бы у вермахта имелось втрое больше танков и грузовиков. Но представление о полностью моторизованной армии, изготовившейся к нападению на Советский Союз, – это фантазия времен «холодной войны», а не реалистическое отображение ситуации 1941 г. Говоря более конкретно, это американская фантазия. Англо-американские силы вторжения, собранные в 1944 г., представляли собой единственную армию Второй мировой войны, полностью соответствовавшую современной модели моторизованных войск. Германская армия была слабо оснащена механическим транспортом не потому, что она не удосужилась должным образом подготовиться. Так произошло из-за недостаточного промышленного и экономического развития самой Германии. Большинство германских грузовых перевозок в 1940-е гг. осуществлялось по железным дорогам. При перевозках на короткие дистанции важную роль и в городах, и в деревне по-прежнему играли лошади. Разумеется, немецкую автомобильную промышленность можно было склонить к производству большего числа грузовиков. Но в годы войны главным препятствием, сдерживавшим использование автомобильного транспорта в Европе, служило не недостаточное число машин, а хроническая нехватка топлива и резины. К концу 1941 г. ожидался такой сильный дефицит топлива, что вермахт всерьез задумывался о демоторизации, которая снизила бы его зависимость от скудных поставок нефти.

Успех «Барбароссы» предполагал, что Красная армия не выдержит первого же решительного удара. Немцы надеялись, что советские вооруженные силы, подобно французским, развалятся и это позволит покончить с ними, взяв в кольцо окружения отдельные части. На второй фазе операции немецкая армия должна была наступать на Москву, встречая лишь неорганизованное сопротивление, следствием чего стало бы крушение сталинского режима. Во время Первой мировой войны объединенным силам Австрии и Германской империи потребовалось почти четыре года для того, чтобы добиться полного распада царской армии. План «Барбаросса» явно строился на идее о том, что коммунистический режим менее прочен и что первый удар, нанесенный вермахтом, окажется намного более мощным. Расистские взгляды, на которые опиралась эта аксиома германского планирования, вполне очевидны. Однако в высокомерии немецких генералов было свое рациональное зерно. Германия намного превосходила Советский Союз уровнем развития, о чем особенно выразительно свидетельствуют цифры ВВП на душу населения. Согласно наиболее надежным современным оценкам, немецкий ВВП на душу населения в 1940 г. превышал советский в два с половиной раза. Этот факт давал серьезные основания полагать, что колоссальное количественное превосходство Красной армии окажется иллюзорным.

Нельзя сказать, ⁠что ⁠немцы не подозревали о модернизации Советского Союза после Первой мировой ⁠войны. Как было хорошо известно ⁠экономическому управлению самого вермахта, сталинские пятилетние планы существенно изменили ⁠географию советской экономики. Исходя из ⁠надежных западных оценок, сейчас мы полагаем, что сталинский ⁠режим с 1928 по 1940 г. добился прироста производства в промышленности в 2,6 раза, а производство вооружений выросло в намного большей степени. Стремясь поскорее осуществить индустриализацию, советские руководители вложили большие средства в развитие западных районов страны, уязвимых для нападения. Но с другой стороны, в Берлине были хорошо осведомлены о том, что в годы первого пятилетнего плана (1928–1932 гг.) в Советском Союзе была создана новая индустриальная база к востоку от Урала, которой хватало для того, чтобы полностью обеспечить по крайней мере 40 млн человек. Даже если захватчикам удалось бы оккупировать большие территории на западе Советского Союза, военное производство могло продолжаться в новых промышленных центрах, таких как Свердловск с его гигантским машиностроительным заводом. В целом советские индустриальные мощности явно были весьма значительными. В 1939 г. Германская стальная ассоциация ставила Советский Союз, в котором ежегодно выплавлялось 18 млн тонн стали по сравнению с 23,3 млн тонн в Германии, на третье место после США и Германии, далеко впереди Великобритании.

А Красная армия (по крайней мере на бумаге) была грозной силой. [Начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта] Франц Гальдер на протяжении всей весны 1941 г. записывал размышления Гитлера о колоссальном количестве танков и самолетов в Советском Союзе. Гитлер знал, что у СССР имеются современные самолеты и «гигантские» танки с огромными пушками. Но он утешался мыслью о том, что в основном вооружение Красной армии было устаревшим. Предполагая, что вермахту удастся обеспечить массированное сосредоточение сил в стратегических точках, он с удовольствием предсказывал, что Советы «рухнут под напором наших многочисленных танков и самолетов».

Разумеется, никто не мог отмахнуться от обширности советских территорий, и уже это делало операцию «Барбаросса» весьма проблематичной. Под толстым покровом спеси и оптимизма, окружавшим планирование «Барбароссы», в Берлине находились те, кто с самого начала выражал серьезные опасения. Интересно, что сомнения были двух типов. По крайней мере некоторые офицеры сомневались в осуществимости самой этой операции. Существенно, что в их число входил и фельдмаршал Федор фон Бок, командующий группы армий «Центр», которой выпала грандиозная задача разгромить основные силы Красной армии на московском направлении. К концу января 1941 г. Фон Бока стали одолевать такие сомнения в отношении масштабов цели, поставленной перед его группой армий, что он заставил Гальдера, начальника штаба армии, признать существование определенной вероятности того, что Красная армия сможет отступить за рубеж Двина – Днепр. Что произойдет в этом случае, представляло собой ключевой вопрос. В ходе одной из первых игр, предназначавшихся для проверки плана «Барбаросса», был сделан вывод о том, что если только уничтожение Красной армии и захват Москвы не удастся осуществить в течение нескольких месяцев, то Германия окажется втянута в «затяжную войну, ведение которой превышает возможности немецких вооруженных сил». Генерал-майор Маркс, которому было поручено составить первый вариант плана нападения, подготовил еще и общую стратегическую оценку кампании, в которой разбирал возможность того, что Красная армия не будет разбита к осени 1941 г. В этом случае, считал Маркс, Германия должна быть готова к войне на два фронта против коалиции Советского Союза и Британской империи, опирающихся на экономический потенциал Соединенных Штатов. Перед лицом этой неприятной перспективы Маркс утешал себя мыслью о том, что если Германия сумеет захватить Украину с ее пшеницей и обеспечит себе полный контроль над Балтикой, то превосходящая экономическая мощь ее противников станет для нее не так страшна.

Однако именно этот ключевой момент показывает, насколько рискованным был замысел «Барбароссы». Следуя той же логике, что и Маркс, Гитлер последовательно ставил на первое место необходимость при первой же возможности овладеть индустриальными и экономическими ресурсами западных регионов СССР. В этой связи он предвидел возможность того, что значительную часть группы армий «Центр», подчинявшейся фон Боку, придется направить на север для захвата балтийского побережья и на юг, на Украину. Лишь после достижения этих важнейших экономических целей главные силы германской армии можно будет направить на восток, в сторону Москвы. Именно такие приоритеты предписывались в гитлеровской директиве (Weisung) No 21, учтенной в окончательном варианте плана (от 17 декабря 1940 г.). Однако выдвижение на первый план экономических задач находилось в серьезном противоречии с планом кампании, каким он представлялся Гальдеру. В его глазах наступление на Москву имело абсолютный приоритет. Он полагал, что лишь путем сосредоточения всех сил на осуществлении этой цели удастся дать бой Красной армии и нанести ей решительное поражение. Этот вопрос был для Гальдера настолько принципиальным, что выдвижение Гитлером иных приоритетов, помимо Москвы, заставило его усомниться в обоснованности всей кампании. 28 января 1941 г. он отмечал в своем дневнике:

«Операция “Барбаросса”: Смысл кампании не ясен. Англию этим мы нисколько не затрагиваем. Наша экономическая база от этого существенно не улучшится. Нельзя недооценивать рискованность нашего положения на Западе. Возможно даже, что Италия после потери своих колоний рухнет и против нас будет образован южный фронт на территории Испании, Италии и Греции. Если мы будем при этом скованы в России, то положение станет еще более тяжелым».

Таким образом, между Гитлером и Гальдером, как и осенью 1939 г., наблюдалось принципиальное расхождение во взглядах. Как и в 1939–1940 гг., на карту было поставлено все будущее Германии. Но в отличие от 1939 г., Гальдер не доводил дело до ситуации, граничащей с открытым бунтом. После ярких успехов, достигнутых в ходе французской кампании, верховное армейское командование уже не претендовало на абсолютный авторитет в военных вопросах. Гитлер по крайней мере в такой же мере мог претендовать на честь победы над Францией, и Гальдер знал это. Возможно, он также полагал, что как только в бой вступит Красная армия, кампания пойдет по его, Гальдера, сценарию. Однако все питали надежду на то, что главную работу по уничтожению противника удастся осуществить на рубеже рек Днепр и Двина.

Еще один скрытый источник разногласий просматривается в словах Гальдера о том, что завоевание Советского Союза не приведет к «существенному расширению» немецкой «экономической базы». Это замечание любопытно тем, что оно бросало вызов принципиальной идее Гитлера о тех трофеях, которые принесет завоевательная кампания, в частности на Украине. Однако вплоть до середины февраля 1941 г. именно пессимистическая оценка Гальдера отражала в себе настроения, преобладавшие в Берлине. Армия, исходя из военно-географического изучения Советского Союза, завершившегося 10 августа 1940 г., ожидала многого от завоевания Украины, но исключала из рассмотрения кавказские нефтяные месторождения, находившиеся вне пределов досягаемости даже для танковых дивизий. Кроме того, подчеркивалось существование у СССР значительного промышленного потенциала на Урале, также недосягаемом для немецких армий. В октябре сотрудник московского посольства Гебхардт фон Вальтер направил Гальдеру еще более пессимистическую оценку. В ней указывалось, что не следует ждать немедленного краха советского режима после нападения Германии и что на Украине немцев ждут не такие уж большие трофеи. Этот регион стал еще более перенаселенным и бедным по сравнению с тем состоянием, в котором он находился, когда попал в руки немцев в 1917 г., а он уже тогда разочаровал их.

В январе 1941 г. и военно-экономическое управление вермахта, и управление по выполнению Четырехлетнего плана прикладывали все силы к вынесению негативных оценок. 22 января 1941 г. подчиненные генерала Томаса указывали, что вторжение прервет поставки таких цветных металлов, как марганец, который в тот момент поступал в Германию только из Советского Союза. Более того, любое крупное наступление приведет к истощению и без того скудных немецких запасов топлива и резины.

К аналогичным выводам пришло и управление по выполнению Четырехлетнего плана. Единственное значительное исключение представлял собой статс-секретарь Бакке из Министерства сельского хозяйства, уже давно выступавший за экспансию в восточном направлении. Что именно сказал Бакке Гитлеру в январе 1941 г., было неясно даже таким осведомленным лицам, как генерал Томас. Как сообщалось в одной из докладных записок ОКВ, «Говорят, что статс-секретарь Бакке объявил фюреру о том, что обладание Украиной избавит нас от всяких экономических забот. На самом деле Бакке якобы сказал, что если какая-либо территория и поможет нам, так только Украина. Только на Украине имеются излишки [зерна], в отличие от Европейской России в целом». Учитывая то, что генерал Томас знал о взглядах самого Гитлера на грядущую кампанию, он внушил своим подчиненным точку зрения, диаметрально противоположную той, которую они только что занимали.

22 января 1941 г. Томас уведомил своего начальника, Кейтеля, о том, что он планирует представить доклад, в котором призывается проявить осторожность в отношении предполагаемых военно-экономических благ, которые должно дать вторжение. Теперь он изменил свою позицию. После того как стало ясно, что Гитлер ждет от «Барбароссы» в первую очередь экономических бонусов, Томас начал систематически двигаться навстречу фюреру. Он потребовал от своих подчиненных тесно сотрудничать с Бакке при составлении планов аграрной эксплуатации Советского Союза, и это решение оправдало себя на второй неделе февраля, после того, как фюрер ответил штабу на сообщение о возможной нехватке топлива и резины. Фюрер дал понять, что на его стратегические решения не повлияют подобные краткосрочные проблемы. В 1940 г. его тоже предупреждали о неизбежном истощении немецких запасов, но его крайне рискованная стратегия блестяще оправдалась. Нападение на Советский Союз, с Украиной в качестве первой цели, состоится в любом случае. В ответ на это Томас 20 февраля подал Гитлеру доклад, абсолютно беспрецедентный с точки зрения его оптимистического тона. Теперь ОКВ утверждало, что в ходе первого же удара вермахт сможет захватить не менее 70% промышленного потенциала СССР. Это сделает долгосрочное сопротивление со стороны Красной армии безнадежным. В то же время выгоды от оккупации будут огромными. Подчиненные Томаса в сотрудничестве с Бакке составили план по «высвобождению» на Украине по крайней мере 4 млн тонн зерна. Томас пошел дальше всех предыдущих аналитиков, утверждая, что покорение Кавказа станет естественным дополнением к оккупации Украины. Собственно говоря, без завоевания Кавказа от Украины будет мало пользы, поскольку Германии понадобится огромный парк тракторов и грузовиков для уборки урожая, а топливо для них можно будет взять лишь в самом Советском Союзе. Удивительно, но Томас не сказал ни слова по поводу логистических и оперативных соображений, связанных с расширением сферы германского вторжения на 2000 километров к востоку.

При анализе этой поразительной коллекции аргументов выясняются по крайней мере следующие вещи. После успехов во Франции авторитет Гитлера был слишком велик для того, чтобы кто-либо мог всерьез оспаривать его решение о вторжении в Советский Союз. Гальдер уклонился от открытого столкновения. Генерал Томас развернулся на 180 градусов и встал на сторону Гитлера. Однако ясно, что за этим консенсусом скрывались глубокие разногласия в отношении планов операции и ее стратегических целей. Весной 1941 г. Министерство иностранных дел все еще выступало против грядущей войны, предпочитая в альянсе с Советским Союзом вести борьбу против Британской империи. Однако вера немецких руководителей в возможности вермахта сыграла в прекращении споров еще большую роль, чем гитлеровский миф. Если бы Красную армию действительно удалось уничтожить в первые недели кампании, к западу от рубежа Днепр – Двина, то, как и в 1940 г., все опасения, предшествовавшие нападению, вскоре были бы забыты. В этом случае отпала бы нужда в аргументах об относительной приоритетности экономических целей по сравнению с чисто военными. Ресурсы западных регионов Советского Союза можно было бы задействовать в немецкой военной экономике и Третий рейх наконец получил бы возможность навязать свою волю всему Европейскому континенту. Но эта убежденность в быстрой победе в то же время являлась главным слабым местом всех планов вермахта. Уже в феврале 1941 г. было очевидно, что если неожиданный удар не сокрушит сталинский режим, то Третий рейх столкнется с угрозой стратегической катастрофы.

Republic