Почему рожденным в СССР бизнесменам трудно договориться с американцами и англичанами

И при чем тут конфликт бэби-бумеров с миллениалами и зумерами

Ялтинская конференция. Фото: Reuters

В 1993 году американский политолог и исследователь Самюэль Хантингтон опубликовал статью в журнале Foreign Affairs, которая изменила современный анализ культурных различий. Статья называлась «Столкновение цивилизаций?» («The Clash of Civilizations?») и, по словам редактора Foreign Affair, вызвала больший резонанс чем любая другая, опубликованная в журнале с 1940 года. Ее популярность заставила Хантингтона издать в 1996 году книгу «Столкновение цивилизаций», которая с тех пор стала классикой и обязательным произведением для многих студентов, изучающих международные отношения.

Основная идея книги заключалась в том, что в мире после Холодной войны главными причинами политических конфликтов будут не идеологические, а культурные и религиозные различия. Несмотря на критику цивилизационного подхода Хантингтона со стороны таких учёных как Пауль Берман и Наом Хомски, предположения касательно исламского терроризма, сделанные Хантингтоном задолго до 11 сентября 2001 года, оказались довольно точными.

Более того, в 1990-е, когда российская элита стремилась копировать Запад, Хантингтон предложил теорию, согласно которой Россия в ближайшие десятилетия не сможет стать такой же, как англоязычный мир, потому что постсоветские страны принадлежат не просто к другой культуре, а к другой цивилизации.

Но все это события, которые отделяет от выхода книги меньше десяти лет. Сейчас, более 20 лет спустя, возникают прежние вопросы: насколько точным оказался анализ Хантингтона? И как анализируемые другими политологами, культуролагами и бизнесменами XX века проблемы влияют на нашу действительность? Какие тенденции, замеченные Самуэлем Хантингтоном, Генри Киссинджером, Ларри Кингом и даже СЕО Chase Manhattan Bank Дэвидом Рокфеллером в конце XX актуальны для нашего времени?

Рассмотрим, как менялось общество на важном для многих бизнесменов примере межкультурного взаимодействия, а именно на примере общения между представителями условного англоязычного и русскоязычного миров.

Окей, бумеры

Согласно списку самых богатых людей мира по версии Forbes 2019 в первой двадцатке только один человек относится к поколению миллениалов (рождённых в 1981–1995 году), и нет ни одного представителя поколения Z (среди них совершеннолетними были бы люди 1995–2000 года рождения).

В списке богатейших американцев 2019 года в первой двадцатке тот же самый результат – причём в обоих списках единственный миллениал – это родившийся в 1984 году создатель Facebook Марк Цукерберг ($69.6 млрдв). В списке богатейших людей России по версии Forbes за 2019 год в первой двадцатке принципе нет миллениалов.

Какие выводы можно сделать из этих списков?

Во-первых, среди ⁠богатейших ⁠людей не просто мало тех, кто знает и помнит преимущественно ⁠мир уже после Холодной войны. ⁠Таких людей практически нет. Большинство – это люди XX века, жившие ⁠во времена Холодной войны, причём ⁠значительные позиции в бизнесе до сих пор остаются у поколения ⁠бумеров (которых в России называют «послевоенным поколением). Это люди, родившиеся в 1944–1964.

В целом это поколение отличается патриотичностью, консерватизмом и отторжением новых ценностей. В вопросах межкультурной коммуникации постсоветские бумеры и англоязычные бумеры относятся друг к другу с недоверием, которое само по себе – результат Холодной войны.

Во-вторых, представители среднего бизнеса в той или иной степени находятся под влиянием крупных капиталистов из списка Forbes. Поколение беби-бума имеет максимальное влияние в мире бизнеса, а поколение миллениалов и уж тем более дети нового тысячелетия Z – минимальное. А это значит, что бумеры и ценности бумеров во многих областях бизнеса все ещё культивируются.

Исключение составляет, пожалуй, область IТ, что подводит нас к третьему пункту: все известные миллиардеры-миллениалы из России и США являются “компьютерщиками”.

Помимо Марка Цукерберга, это не вошедший в первую десятку и даже первую сотню мирового рейтинга Павел Дуров ($2,7 миллиард; 838 место в рейтинге Форбс), создавший социальные сети в ВКонтакте и Telegram, а также один из создателей Pinterest Эван Шарп ($3,3 млрд; 225 в рейтинге Форбс), создатель Instagram Кевин Систром ($1,6 млрд; 1605 в рейтинге Форбс) и некоторые другие.

Компьютерщики прошлого поколения, как Стив Джобс и Билл Гейтс, тоже пришли в отрасль в молодости. Это означает, что компьютерная отрасль является одной из самых “молодых”. Если и есть область, где правят миллениалы, а скоро будут править Z, устанавливая правила своей культуры – так это она.

Именно компьютер изменил методы ведения переговоров и межкультурную коммуникацию больше, чем падение железного занавеса. Для того, чтобы узнать самую базовую информацию о культурных особенностях США, достаточно просто провести вечер в интернете; интернет предлагает множество курсов изучения иностранных языков, и наконец новый – гораздо более быстрый способ общения и ведения переговоров, в том числе с помощью созданных поколением миллениалов социальных сетей.

Развитие информационных технологий является частью усиления общей глобализированности мира. Как сказал Эрин Мейер, профессор европейской бизнес-школы INSEAD и автор бестселлера о межкультурном диалоге “The Culture Map: Breaking Through the Invisible Boundaries of Global Business”: “Раньше большинство из нас работали с клиентами, работодателями и поставщиками, которые являлись представителями нашей собственной культуры, тогда как сегодня все большее количество менеджеров работает с людьми, живущими в разных точках земного шара”.

Как это отразилось на межкультурных переговорах между жителями таких стран как США, Англия и Канада с одной стороны, и жителями России с другой? Посмотрим на проблемы, о которых говорили представители военного и до-военного поколения.

1. “Мафиозная” структура

В своей книге Хантингтон уделял много внимания анализу западного индивидуализма, который он противопоставлял “клановости”, свойственной другим культурам.

То, что в России на деловые отношения влияют такие вещи, как личные связи,отмечал ещё Дэвид Рокфеллер, открывший офис своего банка в Москве ещё в 1973 во многом благодаря его личным встречам с советскими политиками: Никитой Хрущевым, Алексеем Косыгиным, Георгием Арбатовым, Евгением Примаковым и Владимиром Петровским.

Позже на постсоветском пространстве приватизация прошла таким образом, что мало изменила структуру собственности – у руля крупных компаний зачастую оказывались бывшие партийные работники. Это в сочетании с упомянутым “клановым” менталитетом привело к довольно интересному феномену.

На постсоветском пространстве целые отрасли промышленности и направления бизнеса работают по принципу закрытых систем, в которых можно добиться успеха только если у вас есть связи. Родственники и “друзья друзей” главы компании быстрее находят работу и продвигаются по карьерной лестнице, чем обычные служащие.

На Западе по такому принципу работают только отдельные компании, например, так был устроен PayPal, который зарубежные СМИ в шутку называют““мафией”: подобная система“трудоустройства по знакомству похожа на ту, что существует в итальянских криминальных семьях и выглядит настолько необычно для современных рядовых американцев, что становится предметом многочисленных шуточек.

Для представителя англоязычного мира русский бизнес роднит с мафией ещё одна особенность, о которой упоминалось в работе по русскому и американскому коммуникативному поведению профессора Иосифа Стернина: русскоязычные люди любят использовать местоимение “мы” вместо “я” (“наша семья” вместо “моя семья”, “наш бизнес” вместо “мой бизнес”).

У американцев истории о мафии являются частью массовой культуры, поэтому подобные выражения могут вызвать ассоциации с Cosa Nostra, которая переводится с итальянского как “наше дело”.

Так что если в российской компании не хотят, чтобы американские контрагенты ощутили себя персонажами Крестного Отца, стоит быть немного более открытыми в выборе сотрудников для совместных проектов – и более осторожными в формулировании своих мыслей.

2. Личные границы.

Исторические тенденции сделали США и Англию более индивидуалистическими странами, чем Россию. Это значит, что в англоязычном мире люди серьезнее относятся к личностным границам, которыми принято пренебрегать не только в России, а и в других коллективистских странах.

В своей книге “Дипломатия” бывший государственный секретарь США в администрации Никсона, Генри Киссинджер рассказывал, как во время переговоров об окончании войны во Вьетнаме он был шокирован поведением представителя Вьетнамской стороны Ле Дык Тхо, который сказал, что Киссинджер не может использовать выражение “объективная необходимость” – поскольку не принадлежит к левым.

Дэвид Рокфеллер во время встречи с Хрущевым был шокирован тем, что вместо обсуждений дел его банка Хрущев строил предположения насчёт будущего дочери банкира и рассуждал о политических взглядах брата CEO Chase Manhattan Bank Нельсона Рокфеллера, который хоть и принимал активное участие в американской предвыборной гонке на стороне республиканской партии, не имел абсолютно никакого отношения к сути встречи.

В России подобное нарушение личных границ считается поведение встречается довольно часто: это то, что наша соотечественница Мира Бергельсон, профессор Высшей школы экономикии ведущая курсов для иностранцев о межкультурном общении называет “более прямым стилем переговоров”.

В отличие от американцев большинство русских могут посчитать проявлением заботы или демонстрацией дружеского отношения поведение, которое американцы и англичане приняли бы за давление.

Как отмечает ещё одна исследовательница и популяризатор проблем межкультурной коммуникации Татьяна Индина (она проводит бизнес-тренинги для иностранцев, поясняя им особенности российской культуры, в Гарварде и Американском университете в Вашингтоне), ““ценностью номер один [в российских переговорах] является коллективизм … хорошие бизнес-отношения в России – это всегда личное”.

Именно это “личное отношение”, которое иностранцы считают грубостью, и становится причиной проблем.

Недоразумения возникают ещё и из-за того, что американцы, австралийцы и англичане внешне более открытые, чем жители бывшего Советского союза. Неулыбчивость русских стала причиной многих культурологических споров в Англии и США, которые отражены в том числе в работах Самуэль Путнэм из Боудион-колледжа и Маши А. Гартштейн из университета штата Вашингтон (The Conversation).

Но пока англоязычный мир гадает, почему “русские никогда не улыбаются”, жители постсоветского пространства совершают одну и ту же ошибку. Если англоязычные люди улыбаются и приветствуют собеседника, не стоит считать, что вас впустили в “ближний круг” знакомых. Не надо воспринимать подобное поведение как приглашением разузнать у них всю биографию за стаканом пива, и тем более как просьбу давать советы, даже если партнёр младше вас лет на тридцать. Нарушение личных границ, вероятно, простится вам потому, что англоязычный знакомый не захочет казаться невежливым, но может накалить атмосферу.

3. Растягивание времени.

На привычку русских должностных лиц тянуть время при переговорах и принимать важные решения в последнюю очередь жаловались упомянутые выше Генри Киссинджер и Дэвид Рокфеллер.

По мнению Киссинджера, эта привычка была выработана чиновниками, ведущими международные переговоры из-за того, что в советское время они боялись принимать самостоятельные решения без консультации с вышестоящим начальством, частично из-за громоздкости бюрократического аппарата, частично из-за атмосферы Холодной войны: подобная манера ведения переговоров действует на партнёра так же, как и прямое давление – то есть может вымотать собеседника и выбить у него почву из под ног.

Проблема в том, что многие чиновники старшего поколения, пришедшие в бизнес, принесли эту привычку с собой, не анализируя ее корни и последствия. Одно из последствий – многочисленные недопонимания в переговорах с американцами, которые, по мнению бизнес-аналитика и редактора Марка Абади слишком склонны к трудоголизму даже по сравнению с англичанами и другими европейцами.

4. Realpolitik как часть рабочей жизни.

Это – еще одна особенность русской культуры, на которую обращали внимание Киссинджер и Хантингтон, и которая процветала в XX веке.

Англия и Америка развивались как плавильный коте”, в котором люди разных народов и разного происхождения были вынуждены договариваться, чтобы выжить. В этих странах, как и в любом демократическом обществе, приветствовался плюрализм мнений и склонность к компромиссу.

Российское общество развивалось скорее по “восточному” типу, чем по западно-европейскому: в нем менее важны личностные границы, и больший простор для вербального насилия.

При этом то, что американцу, а тем более англичанину может показаться разумной уступкой, русский, как неоднократно замечал в книгах и статьях Генри Киссинджер, может принять за признак слабости.

После развала СССР в этом вопросе тоже перемен практически не было. Но здесь мы имеем дело с культурной пропастью – проблема не в том, что Киссинджер, Хантингтон, Рокфеллер и другие представители старого поколения были не правы описывая эту особенность русской культуры, и не в том что проблема сейчас уже неактуальна, а в том что иностранцы не до конца понимают, как на этот вопрос смотрят их русские партнеры.

Как отмечает Татьяна Индина, “когда они [русские] начинают с вами конфликтовать и спорить, они таким образом пытаются понять, кто же вы на самом деле и какие идеи вы отстаиваете. Вам же стоит продемонстрировать ваш настоящий характер, что вы на самом деле имеете в виду и что вы хотите. Когда вы имеете дело с русскими, важно понимать что у них осталась имперская идентичность. Они очень склонны к патронизации, очень гордятся своей историей, победой во Второй мировой, своими предками, российским искусством и наукой”.

Итак, то что для американцев (и англичан, в среднем склонных к ещё более вежливому методу коммуникации) является “Realpolitik” и “переговорами в стиле Трампа”, на самом деле – всего лишь прямая самоуверенность и очень простое понимание силы. Единственный способ избежать ложных трактовок – это стараться быть мягче.

5. Социальные вопросы

В социальных вопросах на Западе, наоборот, процветает озвученный Мартином Лютером Кингом принцип: “Самое жаркое место в аду предназначено тем, кто в пору морального кризиса сохраняет нейтральность”. Это ещё одно наследие демократии и““плавильного котла”: если в финансовых и бытовых вопросах компромисс и уважение границ необходимы для равного сотрудничества, то в социальных вопросах компромисс может стать опасным, если ты живешь в системе, в которой каждый так или иначе может влиять на политику.

И это единственная тема из перечисленных, в которой есть заметные перемены с конца прошлого века.

Известный американский ведущий Ларри Кинг в книге “Как разговаривать с кем угодно, где угодно и когда угодно” (1994) писал: ““…приходится иметь дело с этим термином и понятием, которое он обозначает, в повседневной жизни, а значит, и в повседневной речи. Причина этого – в небывалом самоутверждении таких групп людей, как женщины и национальные меньшинства, которые долгое время были в нашем обществе отлучены от власти. Их стремление к самоутверждению распространяется и на речь””.

Чем больше в нашей культуре участвуют те, кого раньше было принято игнорировать, тем больше открытой критики общепринятой речи мы будем слышать. Ларри Кинг, рождённый в довоенное время, за свою жизнь видел, как меняется мир, принимая новые группы людей, которые в России ещё не начали принимать. Дети, воспитанные такими людьми как Кинг – это дети беби-бумеров, все ещё занимающими верхние строчки в Forbes, и трактующие бизнес-нормы.

Поэтому следующие строчки должны быть им понятны: “Но, позвольте узнать, где грань между уважением и паранойей? Не удаляемся ли мы от здравого смысла и справедливости и не приближаемся ли к глупости […]Делая на работе комплимент женщине по поводу ее платья, вы теперь сильно рискуете.Раньше можно было сказать: “В этом платье ты шикарно выглядишь!” Или: “Это платье тебя просто преобразило!” Теперь благоразумие подсказывает вам ограничиться чем-нибудь вроде: “Недурное платье”.Убого, не правда ли?”.

Эти строчки будут близки многим российским бизнесменам и публичным деятелям, отпускающим шуточки о “политкорректности” – подобной перемены в России ещё не произошло. Но новое западное поколение, за редким исключением, принимает устоявшиеся нормы ““политкорректности”” как должное, признавая что они нужны для того, чтобы “не обижать людей”.

Скандал #MeToo показывает, что навязчивые комплименты – не говоря уже о физическом харрасменте – сейчас могут стоить мужчине карьеры. Согласно данным The New York Times, в 2018 году свои рабочие места и позиции потерял 201 влиятельный мужчина.

Если в середине прошлого века в южных штатах США процветала сегрегация, а гомосексуальность ассоциировалась с симпатиями к коммунизму, сейчас за использование таких слов, как “faggot” и “nigger” можно попрощаться со своей карьерой или в лучшем случае обзавестись репутацией сторонника движения “альтернативных” или “новых” правых.

Кроме того, если речь заходит о классовом неравенстве, расе или изменении климата, журналисты сразу же “расстаются” с нейтральностью подхода: например, BBC занимает явную про-арабскую позицию в Израиле-Арабском конфликте, a The New York Times и The Guardian с открытой симпатией относятся к феминизму.

Западные журналисты и активисты не стесняются громких выражений и смелых акций. Исследования показывают, что шокирующие заявления производят на людей большее впечатление, поэтому люди, работающие в сфере социальных вопросов, не стесняются быть категоричными.

Так что если ваш проект касается благотворительных, социальных, религиозных или любых других идеологических тем, будьте готовы столкнуться с жесткой оппозицией, и точнее выбирайте слова, чтобы никого не задеть. Особенно если те, с кем вы ведёте переговоры, являются представителями меньшинств или вы ведёте переговоры с представителями поколения миллениалов или Z.

Айман Экфорд