Экономические предпосылки СВО
Время перейти к обзору формирования внешних предпосылок СВО. Сразу возникает вопрос: а с чего начать? Неужели последовать примеру Путина и начать с печенегов?
Время перейти к обзору формирования внешних предпосылок СВО. Сразу возникает вопрос: а с чего начать? Неужели последовать примеру Путина и начать с печенегов?
Наша методологическая карта в этом плане нам поможет. Причины СВО необходимо искать в последнем имеющемся кризисе капитализма, а это означает, что надо рассмотреть прошлый цикл, который принято называть эпохой неолиберализма. А чтобы лучше понять, как он появился, придется общими мазками взять предпоследний цикл — то есть когда капиталистическая экономика сопровождалась кейнсианским экономическим мейнстримом.
Кейнсианство само стало ответом на Великую депрессию, но заработать смогло только после Второй мировой войны. Если верить Колташову с его кризисом 1948–1949 гг., то кейнсианство возобладало в странах Центра и прежде всего в США после краха империалистических попыток решить рабочий вопрос. В кризисе был и сам капитализм в тогдашней своей форме, как и отношения бизнеса с рабочим классом. Советский Союз, затащивший войну, был на пике своей зарубежной популярности, во-вторых, прошлые методы решения проблем не могли быть продолжены. Фашизм был наиболее последователен в империалистической политике — и к чему это привело страны Оси?
Капитализм должен был минимально измениться ради своего выживания. А что делать, если на земном шаре не осталось не включенных в мировой рынок регионов? Советский блок в расчет не берем, так как когда его танки стоят в Берлине — тут впору подумать о собственной безопасности.
Это вынуждало идти на уступки труду. Рабочий класс заслужил свое признание. Кейнсианство давало решение. Суть его проста: стимулируем потребительский спрос через стимулирование активности бизнеса. Таким образом мы строим общество потребления. Субъектом политики выступило государство, которое перераспределяло прибавочную стоимость нерыночными методами. Сторонники ослабления государства внезапно оказались на обочине, и их идеи стали маргинальными. Собственно, наше современное понимание либерализма — оно вон оттуда. Оно, правда, сейчас в странах Центра меняется, но в России либерал — это не соевая фемка с плакатом equality, а скорее Валерия Новодворская.
Кризис 1948–1949 решился вместе с планом Маршалла. Америка предоставила своим союзникам кредиты. США открыли свой рынок для европейских товаров, Западная Европа открыла свои рынки.
США идеально подходили на роль нового гегемона. Страна избежала разрушений и нарастила свой золотой запас. Это давало устойчивую валюту, которую можно было сделать мировой расчетной валютой.
Новый капитализм стал регулируемым и государственно-монополистическим. Стимулирование спроса и индикативное планирование входят в широкий оборот. Разумеется, такие изменения характерны больше для Центра мир-системы. В тот период экономический рост был тесно связан с созданием новых направлений производства. Увеличивается автоматизация производства, а рабочий класс стран Центра остается главным потребителем мирового капитализма. Периферия капитализма в то время сжимается. Даже прозападные страны в целом получают более приемлемые условия своего грабежа, пользуясь возможностью лавирования между двумя блоками. Деколонизация в самом разгаре, и если США еще могут себе позволить повоевать во Вьетнаме, то старые европейские метрополии быстро сдают позиции под напором освободительных движений.
Тем не менее к революции мы не приблизились.
Если леваки всех мастей прекрасно объяснили, почему не сложилось с революцией, то ответ таков: общество потребления сделало её на первый взгляд бессмысленной. Революция? Диктатура пролетариата? Можно, а зачем? Уровень жизни растёт, рядовые трудовые усилия окупаются.
Но тогда возникает второй вопрос. Если кейнсианская модель такая расчудесная, то почему её не стало? Конец её был предопределён с самого начала. Модель работала до тех пор, пока можно было подкупать собственный рабочий класс за счёт расширения рынков и дешёвого сырья из периферии. Но к началу 1970-х этот механизм начал давать сбои. Наступила стагфляция — то есть одновременная стагнация производства и галопирующая инфляция. Для кейнсианцев это был шок: их теория считала, что инфляция и безработица — альтернативы, а тут они зашагали рука об руку.
1. Бреттон-Вудс приказал долго жить. Послевоенная валютная система была устроена так: доллар привязан к золоту по 35 долларов за тройскую унцию, все остальные валюты — к доллару. Это давало стабильность. Но к концу 1960-х США напечатали столько долларов, что золотой запас их уже не покрывал. Когда де Голль прислал в Нью-Йорк корабль с бумажками и потребовал обменять их на золото, стало ясно: сказке конец. 15 августа 1971 года Никсон прикрыл лавочку. Доллар отвязался от золота, мир вошёл в эпоху плавающих курсов, и с этого момента печатный станок больше ничем не был ограничен. Инфляция пошла вразнос.
2. Нефтяной шок. В 1973 году арабские страны наложили эмбарго на поставки нефти Западу в отместку за поддержку Израиля в Октябрьской освободительной войне, которая в Израиле известна как Война Судного дня (Йом-Кипур). Цена барреля взлетела в четыре раза. Это ударило по всей промышленности: бензин, электричество, транспорт — всё резко подорожало. Но это был лишь спусковой крючок.
3. Тенденция нормы прибыли к понижению. Кейнсианский компромисс держался на том, что капитал делился с рабочими стран Центра. Но эта делёжка означала, что доля труда в создаваемой стоимости росла, а доля капитала — падала. Плюс государство изымало часть прибыли на социальные расходы. В результате норма прибыли в реальном секторе начала устойчиво снижаться. Капиталисты сначала пытались компенсировать это экспортом инфляции и кредитами, но к началу 1970-х пространство для манёвра было исчерпано. Западный рабочий класс стал слишком дорогим, а периферия — недостаточно покорной.
И тут капитал нанёс ответный удар. Рецепт был такой: сломать хребет профсоюзам, перевести производство туда, где труд дёшев, и открыть ворота для свободного движения капитала. Это и есть неолиберализм в двух словах. Рейган в США, Тэтчер в Британии начали демонтаж того самого кейнсианского государства, которое четверть века казалось вечным. А обкатано всё это было Пиночетом в Чили.
Так закончился «золотой век» капитализма и началась та самая неолиберальная глобализация.
А может, были другие решения проблем кейнсианской экономики? Были, но эффекта не давали. Вы же помните, что капитализм идёт по пути наименьшего сопротивления? Поначалу вообще никто ничего не хотел менять.
Против нового кризиса можно было действовать кейнсианскими методами — ими и действовали по первости. В 1969–1971 гг. произошёл первый неглубокий спад в США и более ощутимый в Европе — ещё до краха Бреттон-Вудса. Налицо было перенакопление капитала на Западе при ограниченности возможностей для его выгодного инвестирования; невозможно было повышать потребление без новых уступок со стороны капитала рабочему классу, что означало бы снижение рентабельности бизнеса. Кагарлицкий* заметил, что интеграция всё более бедных слоёв в общество потребления обходится дороже, потому что в нашем пирамидальном обществе нижние слои более широкие. Интеграция их в общество потребления делает капитализм нерентабельным и, как следствие, ненужным.
Отвязка доллара от золота только усугубила ситуацию. Этот спад показал, что темпы роста отныне снижаются, но в целом ничего критичного пока не произошло.
Кризис с нефтяными ценами тоже удалось погасить экспансией кредита в странах Центра, хотя шок был куда серьёзней — ведь мир лишился дешёвой нефти.
В 1979–1982 разразился финальный кризис модели, когда старые методы не давали эффекта. Можно было бы перейти к плановой экономике с широчайшей национализацией, однако, чтобы такие меры стали действительно возможными, нужен субъект, который навяжет свою волю. Западный рабочий класс и его умеренные организации особо не пытались. Новолевые движения выродились уже в самом начале. Про политическое измерение этой оборонительной волны можно почитать всё у того же Кагарлицкого* — например, в «Политологии революции». Мы сосредоточимся на экономическом измерении, зафиксировав момент, что стратегия и политика западных левых оказались контрпродуктивными и привели к быстрому перерождению их партий и утрате ими популярности.
Неолибералы предложили радикальные меры. Депрессия была отпущена в свободное плавание и перешла в рецессию. Были подняты ставки по кредитам. Всё это привело к ухудшению положения стран периферии, ведь капиталы ломанулись обратно в центр, клюнув на высокую ставку по кредитам. Параллельно развивалось изменение рынка собственности и произошла «контрреволюция акционеров», положившая конец так называемой «революции менеджеров», которая сама была возможна только в кейнсианской модели. Забавно, что некоторые бывшие марксисты, в том числе и из троцкистского лагеря, такие как Джеймс Бернхейм, всерьёз полагали, что усиление позиций прослойки наёмных управленцев изменяет логику производства и накопления капитала, а посему марксизм более неактуален. Но в кризис собственники крайне нервозно реагировали на игры управленцев с приоритетами развития компаний. Теперь же во главу угла была поставлена рыночная рентабельность. Давайте сократим лишний персонал и вынесем производство в страны Третьего мира.
Ошибкой было бы полагать, что пролетарий стал только жертвой неолиберальной политики. В значительной степени западный рабочий класс сам её и поддержал. Почему? Приватизационные мероприятия в сфере жилья превратили их в собственников. Заводы сокращают? Зато раздувается сектор услуг с уютными офисами и хорошо оплачиваемыми рабочими местами. Общество потребления не только не сдулось, а, наоборот, приобрело гротескный размах, который мы уже застали.
Для того чтобы экономический подъем капитализма стал данностью, необходимо было пересмотреть отношения с периферией и, что более важно, включить в оборот те регионы, которые до этого были недоступны. Если неолиберальная политика раздула финансовый капитал, то ему всё равно были нужны возможности приложения.
Где же достать новые рынки сбыта, дешёвое сырьё и рабочую силу? Правильно — в соцлагере. Советский блок сам находился в своём кризисе. И, в отличие от более старых героических времён, он уже подпал под более серьёзное влияние мир-системы. Нефтяной кризис 1973 года позволил продавать нефть и газ, а эра дешёвого кредита позволяла получать инвестиции даже под провальные проекты — ведь инфляция могла съедать проценты. Сразу скажу: анализ кризиса советской модели в мои задачи не входит. Иначе мой талмуд обрастёт ещё одной частью, тем более что за меня это прекрасно сделали Дзарасов, Колганов, Бузгалин, Кагарлицкий* и прочие отечественные экономисты и социологи. Потому ограничимся только итоговыми выводами.
Капитализм смог в 90-е прекрасно расшириться за счёт соцлагеря: дешёвая и квалифицированная рабочая сила, растущие новые рынки (пусть часто и после социальных катастроф), доступ к дешёвым ресурсам. Хуже того — перестройка Китая дала огромный хаб дешёвой рабочей силы, позволивший выносить в него производства.
Самое печальное явление, из-за чего левое движение по всему миру коллективно пребывает в большой заднице, заключается в том, что социальные связи внутри рабочего класса ослабли в связи с расколом по экономической линии. Например, офисная и производственная часть очень трудно между собой стыкуются. Именно это — причина нашей головной боли. А всякие леволибералы с «все идентичности важны» — всего лишь следствие нашей объективной импотенции. Это всего лишь форма раскола пролетариата по социокультурной линии.
Для неолиберализма это вдвойне важно, так как в расчёт всегда принимался рабочий класс стран Центра. Периферию же всегда можно было смело эксплуатировать. Пределы, конечно, есть и там, но — пардон — кого волнует детский труд в Бангладеш? А свой рабочий класс рядом, он ведь и достать может. Потому новые расклады, противопоставляющие рабочих друг другу, всячески приветствовались. Пересадим рабочих в офисы, чтобы они конкурировали за своё индивидуальное благополучие? Отлично. Завезём дешёвых мигрантов, чтобы обвалить оплату труда и настроить новых работников против коренных и наоборот? Прекрасная идея. Появились идеи, что гендер, класс и раса одинаково важны? Чудно.
При этом подчеркну: нет никакой единой злой воли. Просто всё, что мешает новым порядкам, подавляется в зародыше, а что не мешает — процветает.
Новая экспансия Центра за счёт периферии — как бывшего Второго мира, так и давление на Третий мир — подарила нам экономический рост 1990-х.
Вынос производства на периферию привёл к тому, что у нас возникло новое явление: сырьевая периферия дополнилась промышленной. Смена приоритетов с технологической модернизации на поиск дешёвой рабочей силы и создала привычное нам и ныне общество. Сменились и технологические приоритеты. Новый порядок обеспечили коммуникационные технологии, связанные с управлением: компьютеры, базы данных, мобильная связь, интернет и прочее. Благодаря этому мы можем взять смартфон и заказать себе товары, сделанные где-нибудь в Азии через какой-нибудь маркетплейс. Такая индустриализация периферии породила мощнейшую пролетаризацию в ряде прежде аграрных регионов.
Такие расклады сразу поставили вопрос: а зачем нам нужно социальное государство? Потому и частично возобладала идеология «атлантства» — в духе «а зачем кормить нахлебников?». Практически это было оформлено в виде мер бюджетной экономии, ликвидации прошлых социальных завоеваний, приватизации, замены базовых прав на адресную помощь, ну и коммерциализации сфер образования и медицины.
Разумеется, возобладало это частично. Ни в одной стране Центра не произошёл полный демонтаж социального государства. В нашей родной полупериферии государство также сокращает свои обязательства, но вернуть всё в старый добрый XIX век не может — когда рынок был девственно чист, а бюджетная политика не плодила «социальных паразитов».
Сколько бы либертарианцы ни ныли, полное сворачивание социальных функций государства невозможно в самой природе неолиберализма, который имеет очень важное ограничение. Вся эта модель базируется на фундаментальной вещи: товары, произведённые на Периферии, должны быть проданы в Центре. А чтобы это сделать, необходим массовый платёжеспособный спрос в странах Центра. Отсюда исходит важный вывод о том, что неолиберальная модель капитализма подрывает саму себя.
1. Если вынести производства в страны Периферии, то это негативно скажется на массовом платёжеспособном спросе в Центре.
2. Спроса в виде роста сферы услуг и финансового сектора не хватает для поддержания текущего уровня потребления.
3. Урезание социалки также благотворно на потреблении не сказывается.
4. Потребительский спрос начинают подстёгивать банковские кредиты. Это даёт бум спроса, но в перспективе уменьшает платёжеспособный спрос домохозяйств.
5. При этом рост потребительского спроса в странах Периферии недостаточен для поддержания новой системы.
Банки, разумеется, занимались не только выгодным кредитованием. Переток средств в страны Центра работал на перенакопление капитала, которое позволяло пустить его на финансовые спекуляции — в первую очередь на фондовом и нефтяном рынке. Ну а излишек можно вложить в ценные бумаги периферийных государств, благо свобода движения капитала это позволяет.
Вы всё ещё помните, что капитал мобилен, а труд — нет? ТНК спокойно выбирали регионы с более низкой стоимостью рабочей силы, вынуждая правительства стран Периферии конкурировать на понижение стоимости рабочей силы. Простая миграция работника в целом проблему не решает. Мигрант, переехавший в страну Центра нелегально, остаётся таким же бесправным, как дома. К примеру, в 1960-е миграция, скажем, в Европу базировалась на спросе на рабочую силу. Такой мигрант желал приобщиться к обществу потребления и спокойно интегрировался в местное общество. Ныне же миграция такого эффекта не даёт, так как демонтаж институтов социального государства не даёт интегрироваться. Дискриминация на рынке труда или попросту отсутствие рабочих мест дополняют этот момент. А идеологически это оформляется как борьба за разнообразие. Разумеется, такое безобразие подстёгивает популярность новых правых движений, в то время как западные левые в целом педалируют инклюзивность и интерсекционализм, теряя голоса своей традиционной аудитории.
В целом удалось дать общую обзорную картину неолиберального капитализма. Теперь сконцентрируемся на его структурных проблемах.
По сути, мы можем смело сказать, что неолиберализм принёс перспективы развития в жертву рыночной рентабельности. Высокие прибыли ТНК за счёт усиления эксплуатации периферии способствовали отсрочке кризиса, а в 2002 году на помощь пришёл кредит (преимущественно ипотечный и потребительский). Глобализация экономики создавала эффект домино, когда где-либо вспыхивал кризис. Звоночки о проблемах начались уже в конце 90-х.
Азиатский финансовый кризис (1997–1998) стал первым крупным финансовым штормом после падения соцлагеря, похоронив миф об азиатском экономическом чуде. Кризис начался в Таиланде в июле 1997 года и быстро распространился на страны «азиатских тигров» — Республику Корея, Индонезию, Малайзию, Филиппины. Он сопровождался обвалом валют, падением ВВП, бегством капитала, банкротствами и социальными потрясениями. В Таиланде курс бата рухнул вдвое, а в Индонезии к середине 1998 года рупия подешевела почти в семь раз.
Кризис был вызван сочетанием высоких темпов роста на основе притока капитала, привязки валют к доллару и накопления крупных дефицитов по текущим счетам. Уверовав в бесконечный подъём, правительства и частные компании безоглядно набирали краткосрочные долги в валюте. Конец был немного предсказуем.
Когда валюты рухнули и долговая нагрузка на компании и банки стала неподъёмной, пришёл МВФ. В обмен на помощь он навязал программу жёсткой экономии. Сокращение госрасходов и повышение налогов привели к банкротству ещё большего числа предприятий, росту безработицы, массовому обнищанию и голодным бунтам.
Российский кризис и дефолт (1998 г.) стал классическим примером шоковой либерализации и краха финансовой пирамиды в условиях полупериферийной экономики. К слову, капитал от азиатских тигров побежал в том числе и в Россию.
Дефолт стал результатом нескольких факторов. Азиатский кризис обрушил мировые цены на нефть, которые упали примерно на 40%, лишив бюджет главного источника валюты. Это наложилось на внутренние проблемы: слабую собираемость налогов, острый дефицит бюджета и гигантскую пирамиду ГКО, где ставки доходили до 150%. За несколько недель рубль рухнул с 6,3 до 20 за доллар. Фондовый рынок в долларовом выражении обвалился на 75%. Инфляция и закрытие банков уничтожили сбережения граждан. Однако девальвация дала временный импульс импортозамещению, а рост нефтяных цен с 1999 года позволил экономике быстро восстановиться, обеспечив нам сытые нулевые.
Крах доткомов (2000 г.). Пока страны периферии корчились в долговых муках, центр надувал гигантский финансовый пузырь на ажиотаже вокруг интернет-технологий. В конце 1990-х интернет-бум привёл к расцвету «доткомов» (от .com) — стартапов, чья бизнес-модель целиком основывалась на работе в интернете. Инвесторы, охваченные эйфорией, вкладывали миллионы долларов в компании без прибыли и внятных бизнес-планов, веря в обещания скорого покорения рынка. Пузырь лопнул в марте 2000 года, когда ФРС США повысила ставки и рынок осознал колоссальный разрыв между ценой акций и реальной стоимостью компаний. Индекс высокотехнологичных компаний NASDAQ, достигнув пика в 5132 пункта, за два года рухнул на 70–75%. Это был первый крупный кризис перепроизводства фиктивного капитала, ставший прямым следствием неолиберальной политики дерегулирования финансовых рынков.
Можно ещё дополнить аргентинским кризисом 2001 года, но его природа аналогична азиатскому и российскому, а кризис доткомов — это уже существенней.
Тогда пожар удалось погасить кредитами, которые начали раздувать ипотечный пузырь. Расплата грянет в 2008 году.
Прежде, чем мы перейдем к текущему кризису, обсудим пару моментов. В условиях устойчивого падения прибыльности в производстве модель корпоративного управления в американском бизнесе кардинально преобразилась. Вы же помните, что контрреволюция акционеров решила традиционную кейнсианскую дилемму отделения власти от собственности? Напомню: приоритеты деятельности компаний изменились — с развития и роста на прибыль в виде максимизации стоимости акционерного капитала.
В новых условиях американские инвестиционные банки и фонды приобрели огромное влияние в корпоративном мире Америки, и компании стали перестраиваться по их подобию. Неустойчивая занятость сама по себе также стимулирует руководствоваться соображениями извлечения краткосрочной прибыли. Контроль финансовых структур способствовал утверждению ориентации на максимизацию текущих доходов акционеров и, соответственно, краткосрочности временной ориентации американских корпораций.
Р.С. Дзарасов собрал данные американских исследований для иллюстрации этого тезиса. Вот его ключевые выводы:
1. Чистые выплаты дивидендов со стороны финансовых корпораций с 1979 по 2006 год увеличились.
2. Обратный выкуп акций также растёт.
3. Единственный управленческий критерий эффективности — рост стоимости акций. И это ведёт к манипуляциям и припискам со стороны высшего менеджмента для максимизации выплат бонусов.
Такая модель приводит к снижению инвестиций в реальное производство и изменению структуры самих компаний, где финансовые активы составляют более половины стоимости нефинансовых компаний. Это явление называется финансиализацией, под которой понимаем замещение производственного капитала финансовым.
По сути, капитализм сместил акценты с созидания на паразитирование. Этот тренд не мог длиться бесконечно, однако на пике этого процесса мы имели: «...в 2007 г. сумма капитализации рынков акций, долговых обязательств и банковских активов превышала мировой ВВП в 4,4 раза, а теневой рынок деривативов достиг почти 600 трлн долл., что в 11 (!) раз превышало тот же показатель...»
Напомню, что деривативы как производный финансовый инструмент служат цели снижения рисков, но, в отличие от традиционных страховых полисов, купить их может любой желающий.
Финансиализация служит единственной цели: повышению прибыли за счёт дополнительных источников в дополнение к прибавочной стоимости. Кредитный пузырь — следствие этого процесса. Вообще, разнообразие кредитных продуктов — плод этого времени. Это позволило финансовым компаниям взять под контроль доходы большей части низов общества. Под залог этих долговых обязательств был, в частности, и начат выпуск деривативов. Накопление капитала в такой системе происходит в том числе за счёт контроля над будущими трудовыми доходами наёмного работника. Это частично компенсирует падение прибыльности в реальном секторе.
Теперь взглянем на международное измерение. Поможет нам в этом либеральная по сущности теория глобальных цепочек поставок (или стоимости) — только препарировать её минусы будем с позиций марксизма, как ранее это сделали с МСА.
Это действительно важно, потому что концепция глобальных цепочек создания стоимости (далее — ГЦС) — это основной мейнстримный конкурент МСА. Сформулирована она была в работе Дженнифер Бэйр (а точнее под редакцией Бэйр) «Frontiers of Commodity Chain Research» от 2009 года.
Работа исследует глобальные производственные сети. С момента появления термина «commodity chain» (товарная цепочка) в 1970-х эта область анализа разрослась во множество подходов. Первоначально более линейная концепция товарной цепочки эволюционировала в более гибкую и многомерную модель глобальных производственных сетей. Ведь производство в неолиберализме — это не просто цепочка «сырьё — фабрика — магазин», а запутанная сеть фирм, государств, рабочих, логистических узлов и финансовых потоков.
В центре внимания сей теории — управление цепочками, то есть кто контролирует эти цепочки. Бэйр ввела понятие «управление» (governance), которое по сути является синонимом контроля. Оно описывает, как ведущие фирмы (обычно из развитых стран, такие как Apple или Tesla) координируют и контролируют деятельность тысяч других компаний по всему миру, даже не владея ими напрямую. Механизмы контроля могут быть самыми разными: стандарты качества, сроки поставок и технологические требования становятся инструментами этого контроля.
Несколько статей внутри этой работы вообще посвящены тому, как место в цепочке влияет на условия труда. От безысходности швейных фабрик в Бангладеш до высокооплачиваемых программистов в Кремниевой долине — всё это звенья одной системы. При этом там подчёркивается роль государства, так как государства своей политикой (тарифы, субсидии, трудовое законодательство) не просто мешают или помогают рынку, а активно формируют саму структуру этих глобальных цепочек.
Либеральность теории ГЦС проявляется на уровне исходных допущений, которые зашиты имплицитно в саму методологию и часто не артикулируются явно. Разберем их по пунктам.
1. Теория ГЦС берет сложившуюся систему как данность. Есть цепочка: кто-то добывает сырье, кто-то производит, кто-то продает. Все участники вроде бы свободны и рациональны. Но марксизм напоминает: эта система возникла не сама собой, а через насильственное включение регионов в мировой рынок, через колониализм и неоколониализм, через структурные реформы под давлением МВФ. Теория ГЦС эту предысторию выносит за скобки, как будто так и надо.
2. Ключевая идея ГЦС — возможность апгрейда: фирма или страна может перейти от простой сборки к более сложным операциям, подняться по цепочке добавленной стоимости. Но это всего лишь либеральный миф о равенстве возможностей. На деле, как показал Самир Амин, Центр держит пять монополий (технологии, финансы, ресурсы, СМИ, оружие), которые делают такой апгрейд для большинства стран Периферии невозможным. То, что для Тайваня или Кореи оказалось возможным в уникальных условиях холодной войны, не становится правилом для всех. ГЦС-теория превращает исключение в норму.
3. Я уже говорил, что ГЦС теория используют термин «governance» (управление), а не «власть» или «контроль». Это не случайность. Governance предполагает координацию, а не принуждение. Мол, ведущая фирма просто координирует действия других участников через стандарты и контракты. Но эта «координация» возможна только потому, что у ведущей фирмы есть власть — монополия на технологию, бренд, доступ к рынку. ГЦС деполитизирует власть, превращая ее в технический вопрос менеджмента.
4. В этой теории труд — один из факторов производства, сиречь «человеческий капитал», издержка, которую надо минимизировать. Мы с этим принципиально не согласимся, ведь труд — единственный источник новой стоимости. И когда ГЦС описывает, как труд бангладешской швеи оценивается в копейки, а труд калифорнийского дизайнера — в тысячи долларов, она не задает вопроса о том, почему так вышло, а просто фиксирует это как данность. Вопрос о сверхэксплуатации в эту рамку конечно же не помещается.
5. В этой теории государство часто рассматривается как нечто внешнее по отношению к рынку: оно может помогать или мешать цепочкам. Но марксистский подход (у Дзарасова в частности) показывает, что государство — часть инфраструктуры контроля, без которой эти цепочки вообще не могли бы существовать в их нынешнем виде. Санкции, военные базы США и НАТО, торговые соглашения и трамповская тарификация — все это создает саму возможность неэквивалентного обмена.
6. Несмотря на глобальный масштаб, ГЦС-подход часто скатывается в методологический национализм по Валлерстайну: есть страна А, страна Б, и они как бы встраиваются в цепочки. Мир-системный анализ, напротив, с самого начала рассматривает капиталистическую мир-экономику как единое целое, внутри которого отдельные государства — лишь структурные элементы, чьи возможности предопределены их местом в системе. ГЦС не видит систему за суммой ее частей.
Спрашивается, если теория либеральная, то на кой черт она нам понадобится? Заберём мы у нее эмпирическую модель.
Что она хорошо объясняет? Во-первых, фрагментацию производства: они отлично показывают, как один и тот же товар (например, автомобиль или айфон) может быть спроектирован в США, собран из японских чипов и немецких датчиков на заводе в Китае. Причем датчики будут произведены по лицензии в Пакистане. А затем автомобиль или телефон будет продан по всему миру.
Во-вторых, роль ТНК: концепция отлично описывает, как глобальные корпорации перешли от прямого владения заводами к роли архитекторов своих сетей, которые контролируют самое прибыльное звено — разработку, бренд и дистрибуцию. Остальным субподрядчикам достается борьба за низкую маржу.
А потому можно объединять с мир-системным анализом и марксизмом, но с обязательным условием: мир-системный анализ и марксизм должны быть фильтром, а ГЦС — подчиненным инструментом для описания конкретного механизма. Иначе ГЦС затянет в свою либеральную онтологию.
1. Марксизм даёт метод, МСА дает общую картину, а ГЦС — маршрутизирует все это. Мир-системный анализ говорит нам, что существует: иерархическая структура Центр-Полупериферия-Периферия, в которой одни зоны систематически эксплуатируют другие. ГЦС показывает, как именно это происходит на микроуровне: через какие звенья цепочки стоимость перетекает от Периферии к Центру. Цепочки стоимости — это кровеносная система мир-системы: они соединяют центр и периферию и обеспечивают перекачку стоимости, которая, как мы помним, образуется при производстве. И учитываем соотношение прибавочной стоимости и добавленной.
2. Неэквивалентный обмен. Марксистская концепция неэквивалентного обмена утверждает, что страны с низкой производительностью труда систематически обменивают больше своего труда на меньшее количество чужого. Теория ГЦС дает этому тезису эмпирическую базу: она показывает, в каких именно звеньях цепочки этот неэквивалентный обмен происходит. Например, производство айфона: дизайн, разработка и маркетинг находятся в Калифорнии (Центр), а сборка — в Китае (Периферия). Прибыль Apple на одном устройстве в разы превышает доход китайского сборщика. ГЦС описывает эту цепочку, марксизм объясняет, где тут структурное неравенство.
3. Сверхэксплуатация. Марини показал, что капиталист на Периферии компенсирует потери от неэквивалентного обмена через сверхэксплуатацию труда. Теория ГЦС дает богатый эмпирический материал для этого тезиса: разница в зарплатах, условиях труда, продолжительности рабочего дня вдоль одной и той же цепочки. Бангладешская швея и немецкий дизайнер участвуют в одной ГЦС, но их доли в созданной стоимости и условия труда несопоставимы.
4. Пять монополий Центра. Самир Амин выделил пять монополий Центра. Напомню: это технологии, финансы, ресурсы, СМИ, оружие. Эти монополии предопределяют, как устроены цепочки. Технологическая монополия позволяет Центру удерживать ключевые звенья и отдавать Периферии трудоемкие и низкодоходные операции. Именно эти монополии объясняют, почему «апгрейд» по цепочке для большинства стран Периферии невозможен.
5. Инсайдерская рента. Здесь наш метод дает уникальное прибавление к теории ГЦС. Дзарасов показал, что в российской полупериферии контроль над финансовыми потоками осуществляют инсайдеры, извлекающие краткосрочную ренту. В терминах ГЦС это означает, что Россия застряла в сырьевых и низкотехнологичных звеньях, а инсайдеры не заинтересованы в «апгрейде» — им выгоднее снимать ренту с текущего положения.
6. Кризисы. Колташов описывает большие циклические кризисы как механизм смены длинных волн капитализма. ГЦС позволяют увидеть, как именно кризис распространяется по мир-системе: разрыв одного звена (ипотечный кризис в США) через цепочки поставок и финансовые связи ударяет по всей периферии в 2008. Неэквивалентный обмен при этом означает, что издержки кризиса распределяются неравномерно: Периферия страдает сильнее.
Как теория ГЦС в нашем прочтении работает? Возьмём айфон как пример для демонстрации того, как теория ГЦС, сама того не желая, подтверждает наши выводы о неэквивалентном обмене, структурном неравенстве и монополиях Центра.
iPhone часто приводят как пример глобализации и взаимовыгодного сотрудничества. Но если посмотреть на цифры и на то, как именно устроена эта цепочка, становится видна жёсткая иерархия.
Начнём с географии. Основные детали — экраны, чипы, модули связи, оптика Face ID, литий-ионные элементы и антенны — поступают из Японии, Китая, Южной Кореи и Тайваня. Более семисот производственных площадок участвуют в цепочке поставок. И лишь тридцать поставщиков полностью работают вне Китая. Прошлогодняя статья говорит нам о том, что Apple выносит производства в Индию и Вьетнам, ибо тарифы Трампа несут угрозу.
Цена айфона для потребителя — около 1000–1200 долларов. Если собрать iPhone исключительно в США, его цена превысит $3500. И даже больше: по оценке аналитиков UBS, даже частичное перемещение цепочки на 10% обойдётся в $30 млрд и займёт не менее трёх лет. И это при полной автоматизации — рабочих мест такая сборка почти не создаст.
А как распределяется выгода? При стоимости устройства в $1100 стоимость материалов — менее $6, сборка и логистика — максимум $150. Где деньги, Билли?
Здесь теория ГЦС, которая описывает механизмы управления и контроля в цепочках, идеально работает с марксистским и мир-системным анализом, вскрывая конкретные механизмы неэквивалентного обмена.
1. Структурное неравенство через «управление», которое, как мы выяснили, не управление, а контроль. Теория ГЦС ввела понятие «управление» для описания того, как ведущие фирмы вроде Apple координируют и контролируют цепочку, даже не владея заводами. Apple не производит iPhone. Apple создаёт дизайн, операционную систему и бренд. Всё это — нематериальные активы, которые и приносят основную долю стоимости. Получается, что айфон — это американский продукт с точки зрения добавленной стоимости. В нашей методологии это технологическая монополия Центра (привет Амину). Американские ТНК через Apple контролируют ключевое звено цепочки, которое генерирует львиную долю прибыли, оставляя Периферии и Полупериферии низкодоходные операции по сборке.
2. Миф об «апгрейде». Либеральная теория ГЦС утверждает, что страны могут подняться по цепочке, переходя от простой сборки к более сложным операциям. Кейс айфона это опровергает. Индия, куда Apple активно переносит сборку из Китая, стала бенефициаром новой стратегии Apple. Однако, как показывают исследования, Индия движется от 3–4% до 12–15% локальной добавленной стоимости, но в основном за счёт «механических деталей, корпусов, кабелей, упаковки и логистики». Ключевые высокотехнологичные компоненты по-прежнему импортируются. Это не «апгрейд» в смысле перехода к созданию высокой добавленной стоимости, а закрепление в новой, чуть более широкой, но всё ещё зависимой роли промышленной периферии.
Перенос производства из Китая в Индию и Вьетнам — это не просто геополитика. Это погоня капитала за более дешёвой и достаточно квалифицированной рабочей силой. Сама возможность Apple диктовать условия и переключаться между странами — это проявление того, что капитал мобилен, а труд — нет (привет Аргири). Страны Периферии и Полупериферии вынуждены конкурировать за право быть сборочным цехом, предлагая более дешёвый и лояльный труд, что является современной формой сверхэксплуатации (привет Марини).
Таким образом, кейс яблочка показывает, что ГЦС — это не просто сеть равноправных партнёров, а жёстко контролируемая иерархия, где добавленная стоимость распределяется крайне неравномерно в пользу Центра, а миф о технологическом «апгрейде» для Периферии остаётся лишь мифом. Эта либеральная по своей оболочке теория, сама того не желая, предоставляет нам богатый эмпирический материал, который полностью укладывается в нашу систему координат.
Поговорим теперь о кризисе 2008 года.
Внешне всё выглядело как цепь технических сбоев. Кредитный пузырь в ипотечной сфере США лопнул в 2007 году. Следом он потянул за собой банки, которые американское правительство начало спасать. Имея проблемы на внутреннем рынке, американские инвестиционные структуры начали сбрасывать зарубежные активы, и кризис начал затрагивать вообще весь мир. За банками 31.10.2007 рухнул фондовый рынок, что повлекло за собой падение цен на нефть, банкротство инвестиционных банков и страховых компаний. Проблемы внутри основного мирового рынка безусловно затронули весь мир, и в 2008 началась Великая рецессия.
Глубинных причин у неё было несколько:
1. Начиная с кризиса 1970-х, капитал столкнулся с устойчивым падением прибыльности в реальном секторе. Инвестиции в производство товаров и услуг перестали приносить былую отдачу.
2. В поисках утраченной доходности капитал хлынул в финансовую сферу. Этот слой фиктивного капитала, ставший сердцем неолиберальной модели, всё больше отрывался от своей реальной основы.
3. Этот же самый капитал, используя контроль над ГЦС, позволял извлекать инсайдерскую ренту не только из российских корпораций, но и из всей мировой системы. Ведущие фирмы Центра, подобно российским «инсайдерам» по Дзарасову, манипулировали финансовыми потоками в своих интересах.
4. Извлечение ренты и сверхэксплуатация привели к глобальному парадоксу: платёжеспособный спрос широких масс перестал успевать за массой произведённых товаров и услуг, которые предлагались через те же ГЦС. Чтобы заткнуть эту дыру, людей по всему миру, особенно в странах Центра, подсадили на кредитную иглу.
5. Лопнувший в 2008 году ипотечный пузырь в США был лишь первой костяшкой домино в цепочке глобальной долговой крыши, которая рухнула, похоронив под собой иллюзию бесконечного роста.
Для России, которую мы определили как полупериферию, этот кризис ударил сразу по всем болевым точкам:
1. «Горячие деньги» отхлынули из российского фондового рынка, обвалив его на 73%. Капитал, как и предупреждал Аргири, оказался «мобильным», сбежав в центр при первой же опасности, в то время как «немобильный» труд остался разбираться с последствиями.
2. Мировой спрос рухнул, и цены на нефть, основу экспорта, покатились вниз. Этот механизм неэквивалентного обмена в действии показал, что страны сырьевой периферии и полупериферии расплачиваются за кризис Центра в первую очередь.
3. Российские банки и корпорации, подсевшие на дешёвые западные кредиты, в одночасье лишились доступа к этому источнику, что вызвало паралич ликвидности. Это жестокая иллюстрация того, как работает «технологическая и финансовая монополия» Центра по Амину.
Симптоматично, что кризис разразился на фоне обострения внешнеполитической обстановки — войны в Грузии в августе 2008 года. Этот конфликт стал первой «пробой пера» в новом цикле противостояния и показал, что экономическая турбулентность напрямую связана с геополитической. Сжатие периферии всегда ведёт к попыткам силового пересмотра границ и сфер влияния.
По итогу мы получили кризис, который ничего не изменил и изменил всё.
Правительства мира ответили на кризис по старому рецепту: залили пожар деньгами, спасая банки и спекулянтов. Неолиберальная модель устояла, но её противоречия лишь углубились. Долги государств выросли, неравенство усилилось, а неолиберализм никуда не делся. Кризис фактически объявил о крахе неолиберальной модели, но, в отличие от кейнсианства в 1970-е, отказа от неё не произошло.
Где катарсис у этой трагедии? А его нет, как нет класса-субъекта, который смог бы навязать отказ от модели. Верхи не могут, низы не хотят? Ну, пока что у нас имеется только «верхи не могут», а низы по объективным причинам заняты всем, кроме вопроса власти. А это значит, что глобальный спад должен был разрешаться традиционными способами.
Кризис 2008 года не просто обрушил финансовые рынки — он стал тем самым спусковым крючком, который привел в действие цепную реакцию. Структурное давление Центра на Периферию и Полупериферию, о котором мы говорили, начало приносить кровавые плоды по всему миру. Прорвало там, где это не ожидалось или ожидалось менее всего. Арабская весна — прямой результат того, как мировой экономический кризис сломал и без того хрупкий «авторитарный договор» в странах Северной Африки и Ближнего Востока.
Механизм этого краха был запущен по нескольким каналам. Поначалу казалось, что экономики стран региона относительно неплохо переживают кризис, так как они были слабо интегрированы в глобальные финансовые рынки. Однако кризис все же прорвался через падение денежных переводов от мигрантов, сокращение доходов от экспорта и, что самое болезненное, резкий рост цен на продовольствие. Правительства, имевшие накопленные резервы (в основном, экспортеры нефти), какое-то время могли субсидировать цены и создавать видимость контроля.
Глубинные проблемы региона, такие как: поляризация экономик, рентное управление ресурсами, тотальная коррупция клановых олигархий и, наконец, колоссальный разрыв между числом образованной молодежи и её востребованностью на рынке труда — создали гремучую смесь. Ну а кризис лишь поджег фитиль. Тот факт, что в странах с самой высокой безработицей среди выпускников вузов протесты вспыхнули с особой силой, абсолютно закономерен. Наиболее устойчивыми оказались те страны Периферии, что менее всего были интегрированы с центром. Если Тунис и Египет рухнули быстро, то в Ливии, Сирии и Йемене начались гражданские войны.
И вот здесь начинается самое важное для нашего дальнейшего анализа. Арабская весна не осталась локальной проблемой Периферии. Она, как зеркало, отразила кризис обратно в Центр. Дестабилизация целого региона, особенно гражданская война в Сирии, спровоцировала колоссальный поток беженцев в Европу. Это был не просто гуманитарный вызов. Массовая миграция, наложившись на жёсткие программы бюджетной экономии, введённые в ответ на кризис, подорвала и без того хрупкий внутриполитический консенсус в странах ЕС.
Именно на этом фоне на сцену выходят правые популисты, которые начали ловко конвертировать страхи перед «чужаками» и недовольство сокращением социального государства в электоральные очки. Границы внутри шенгенской зоны захлопнулись, а Брюссель, ещё недавно проповедовавший либеральные ценности, всё чаще стал делать ставку на откровенных автократов за пределами Европы, лишь бы те сдерживали новые потоки мигрантов. Результатом этих процессов стал глубочайший политический кризис внутри Евросоюза, наиболее ярким символом которого стал Брэксит.
Так эхо Арабской весны, порождённой крахом финансовой модели Запада, вернулось бумерангом, подготовив почву для мощнейшего политико-экономического шторма в самом сердце Европы. И этим штормом стал кризис еврозоны.
Разберем теперь кризис Евросоюза. Он стал закономерным продолжением всей логики неолиберального капитализма после 2008 года. Если прям совсем коротко: кризис еврозоны — это не просто «долговая яма» Греции или Испании, а прямое доказательство того, что единая валюта без единого государства и бюджета превращает одни страны в метрополии, а другие — в колонии внутри самого Центра.
Кризис начался в 2010 году, когда вскрылось, что Греция годами фальсифицировала статистику, а её долг достиг почти 300 миллиардов евро. Однако реальная проблема была глубже: в еврозоне сложилась система, где сильные экономики (прежде всего Германия и Франция) получили колоссальные преимущества, а слабые попали в ловушку. Для Германии евро был искусственно заниженным курсом, который делал её экспорт сверхконкурентным. Для Греции, Португалии, Испании — завышенным, что подрывало их промышленность и вынуждало наращивать долги для поддержания уровня жизни. Это и есть неэквивалентный обмен, внутри самого Центра: немецкие товары завоевывали рынки, а южные европейцы за них платили, залезая в кредиты. Только если в США это было внутри одной страны, то внутри ЕС это прорвалось на международный уровень. При этом Брюссель и Берлин навязали должникам меры жесткой экономии: сокращение пенсий, зарплат и социальных программ. Якобы чтобы оздоровить их экономики. На деле — чтобы гарантировать выплаты немецким и французским банкам, которые скупили греческие долги.
Истинная цель такого «спасения» проявилась быстро: из полученных Грецией кредитов лишь малая часть пошла на реальные нужды страны, а всё остальное сразу вернулось кредиторам. Это был не механизм солидарности, а классическая долговая удавка, хорошо знакомая странам Периферии по работе МВФ.
Как это работает? Механизм принуждения к жесткой экономии был прост и безжалостен. Он включал в себя сокращение госрасходов (зарплат бюджетникам и пенсий) и повышение налогов, а также навязывание структурных реформ и приватизацию государственных активов под внешним управлением. В 2013 году МВФ официально признал, что эти меры были ошибочны и лишь углубили рецессию в и без того ослабленных экономиках. Но было поздно: экономика Греции рухнула на четверть, а Греция из развитой страны превратилась в развивающуюся.
Политические последствия не заставили себя ждать. В Греции, Испании, Португалии и Болгарии прокатилась волна массовых протестов. Люди вышли на улицы. И здесь сработала та самая логика, которую мы обсуждали выше: низы были объективно заняты выживанием, а не вопросом о власти. А верхи в Брюсселе, как показали последующие события, предпочли заткнуть дыры деньгами и полицейскими мерами, не меняя систему. При этом долги государств росли, неравенство усиливалось, а сам неолиберализм и не думал уходить.
Результат такой политики — подъем правых партий, которые умело конвертировали недовольство жесткой экономией в голоса избирателей. Старые левые партии, десятилетиями встроенные в систему, оказались неспособны дать ответ. Их традиционный электорат стал уходить к новым правым — тем, кто обещал разобраться с брюссельскими бюрократами и вернуть национальный суверенитет.
Именно поэтому еврокризис стал одной из ключевых предпосылок для СВО: он показал, что крупный капитал в случае проблем не спасает даже своих. Он просто переходит к прямому грабежу, используя финансовые инструменты, а «немобильный» труд и неконкурентоспособный бизнес остаются разбираться с последствиями. Впрочем, тут мы забегаем вперед.
Необходимо рассмотреть ЕС детальней. Основной экономикой еврозоны является экономика ФРГ. Неолиберальный мейнстрим привёл к тому, что в начале 90-х конкурентоспособность немецких товаров устойчиво падала относительно стран с «дешёвым трудом». Выход был найден в переносе производства на периферию ЕС, то есть в страны бывшего Восточного блока.
Этот манёвр решал две задачи: повышал конкурентоспособность немецких товаров и в то же время снижал стоимость немецкой рабочей силы внутри ФРГ. Основным рынком сбыта для немецкой промышленности являлись как раз таки страны Южной Европы, чья промышленность либо проиграла в конкурентной борьбе (как в Греции), либо была уничтожена (как в Югославии).
Такая модель, разумеется, имела ограничения, которые можно сформулировать в виде вопроса: а что будет тогда, когда у периферии ЕС закончится платёжеспособный спрос? Правильно, ничего хорошего. Потому Германия и вслед за ней другие инвесторы начали вкладываться в ценные бумаги стран Южной Европы — в первую очередь в облигации государственного займа.
Таким образом, пассивное сальдо торгового баланса нивелировалось завозом капитала. А уже это добавило возможностей для потребительского кредита. То есть, как и в случае с США, мы наблюдаем картину роста в долг.
В Италии, Испании, Португалии, Греции, Исландии, прибалтийских и некоторых балканских странах наблюдалась одна и та же картина.
Прорвать могло любую страну, но началось всё с Греции. И отнюдь не случайно. Во второй половине 70-х государство в борьбе с коммунистической угрозой создало систему социальных гарантий. Мы, конечно, знаем, что «в Греции всё есть», но возникает резонный вопрос: а на какие шиши? Правильно — на долговые внешние заимствования. Потому в 90-е такой рост в долг получил мощный импульс. После бегства капитала от Азиатского кризиса многие средства пришли в Грецию. Страна ЕС, стабильная. Вон даже компании из ФРГ вкладываются.
Безвыходное положение? Нет, если бы инвестиции были использованы для вложения в собственную промышленность, чтобы выправить торговый баланс. Но мы же помним, что капитализм идёт по пути наименьшего сопротивления. А потому правящий класс начал финансовое наступление на Балканы — благо распад Югославии это позволял. Наступление носило долговой и спекулятивный характер. Ну а дальше мы историю знаем. В 2008 году разразился мировой кризис, и сразу выяснилось, что взыскать балканские средства Греция быстро не может. А свои кредиторы ждать не будут. Вот так в 2009 году Греция оказалась перед угрозой дефолта.
Разумеется, кредиторы не могли допустить банкротства Греции, потому что за этим последовал бы вал банкротств банков в Германии, Франции и Великобритании. Греции в обмен на помощь был навязан режим жёсткой экономии.
Раз уж мы проследили логику европейских элит, давай теперь посмотрим на конкретные организации, руками которых эта логика проводилась в жизнь. Отвечала за это "Тройка" в лице Еврокомиссии, Европейского Банка и МВФ. «Тройку» дополняла ВТО — каждый по-своему, и навязал Греции режим строгой экономии. И сделано это было, разумеется, не по злому умыслу, а исходя из их классовых и институциональных интересов.
Это они с 2009 года навязывали Греции «спасительные» реформы в обмен на кредиты, причем каждый преследовал свою цель. Сейчас мы поговорим о том, зачем они это делали, а уже потом рассмотрим, кто все эти люди.
Европейская комиссия. Экономия отвечала интересам её ключевых акционеров (Германии, Франции). Их главной целью было любой ценой предотвратить дефолт Греции, который мог обрушить немецкие и французские банки, скупившие греческие долги. Еврокомиссия также выполняла политический заказ, стремясь спасти сам проект евро, пусть даже ценой обнищания целой страны или даже стран.
Европейский центральный банк (ЕЦБ). ЕЦБ, как кредитор последней инстанции для банковской системы, был кровно заинтересован в том, чтобы греческие банки не рухнули и не потянули за собой весь европейский финансовый сектор. Греция для ЕЦБ была не суверенной страной, а чем-то вроде провинции, который нужно привести к общему знаменателю любой ценой.
МВФ. МВФ, формально призванный помогать странам в кризисе, в случае с Грецией действовал по двойным стандартам. Он пожертвовал своими же правилами об устойчивости долга и пошёл на поводу у европейских политиков, опасаясь, что греческий дефолт будет угрожать всей мировой экономике. МВФ настаивал на жёсткой экономии (т. е. сокращении социальных расходов, зарплат и пенсий), чтобы гарантировать возврат кредитов.
Всемирная Торговая Организация (ВТО). В отличие от прямого диктата «Тройки», её роль была фоновой, но не менее важной. ВТО олицетворяет те самые правила игры, которые не оставляли Греции выбора. У Греции не было возможности защитить свою экономику протекционистскими мерами или проводить самостоятельную промышленную политику, как это делали азиатские страны. Правила ВТО, по сути, отрезали все альтернативные пути выхода из кризиса, оставляя лишь один «цивилизованный» выход: подчиниться «Тройке» и распродать страну.
Сам механизм принуждения к жесткой экономии был стандартным для неолиберального инструментария:
1. Сначала Афины ставили перед фактом: без кредитов у вас будет дефолт и хаос.
2. Затем, в обмен на помощь, Грецию заставляли принять меморандумы, где было прописано: сокращение госрасходов и повышение налогов, а также приватизация госактивов и коммерциализация того, что раньше было общественным.
3. Дальше внедрялись меры контроля. Представители ЕС и МВФ приезжали в Афины, проверяли, как Греция выполняет предписанное, и без их одобрения Афины не получали транши.
Таким образом, «Тройка» и ВТО действовали как единый, слаженный механизм.
Что же из себя представляют вышеупомянутые организации? Ну, начнем с того, что эти организации действуют вне прямого мандата избирателей, то есть напрямую никто никого не избирает. Вопрос их подотчётности решается через механизм представительства государств и структуру собственности. Если говорить коротко и прямо: они работают в интересах тех стран, которые их финансируют и контролируют процесс назначения руководства, то есть в первую очередь — крупнейших экономик мира. А что внутри этих экономик — отдельная песня.
Вот как это устроено на практике:
1. В МВФ: власть принадлежит «акционерам» (да-да именно в кавычках). Международный валютный фонд (МВФ) устроен по принципу акционерного общества. Ключевые решения принимает не избранный населением лидер, а Совет директоров, где право голоса зависит от размера финансовой квоты страны. Чем больше страна внесла денег, тем весомее её голос. Поскольку США обладают самой крупной квотой (и, соответственно, долей голосов, близкой к блокирующему пакету), любое стратегическое решение не может быть принято без их одобрения. Интересы крупнейших акционеров здесь первичны.
2. В Еврокомиссии происходит торг между странами ЕС. Тут несколько иная ситуация, но не менее закрытая от прямого волеизъявления граждан. Хотя кандидатуру председателя Комиссии и весь состав комиссаров утверждает Европейский парламент (единственный выборный орган в этой цепочке), сами кандидатуры выдвигаются национальными правительствами стран-членов ЕС. Назначение каждого комиссара — это результат сложного политического торга между столицами. Формально чиновники Комиссии обязаны блюсти интересы всего Евросоюза, однако на практике страны, обладающие большим политическим весом (прежде всего Германия и Франция), имеют значительно больше рычагов для продвижения «своих» людей и своей повестки.
3. Всемирная торговая организация (ВТО) декларирует принцип «одна страна — один голос» и формально принимает решения консенсусом. Однако этот принцип не означает реального равенства. Крупные торговые державы используют свои переговорные ресурсы и экономическую мощь, чтобы продавливать выгодные для себя правила игры, по сути, ставя более слабые страны перед выбором: согласиться на невыгодные условия или зайти в тупик многолетних переговоров без какого-либо результата.
4. Европейский центральный банк (ЕЦБ) — это наименее демократичный институт в Евросоюзе. ЕЦБ — это главный орган классовой диктатуры еврозоны, действующий в интересах международного финансового капитала, прежде всего немецкого и французского. Его мандат, структура и кадровая политика выстроены так, чтобы поставить борьбу с инфляцией (читаем как защиту активов кредиторов и рантье) намного выше борьбы с безработицей (то есть защиты наёмных работников).
Важно понимать, что ЕЦБ — это не госучреждение в привычном смысле. Его акционерами являются центральные банки всех стран ЕС. При этом только центробанки стран еврозоны (их сейчас 20) являются полноправными акционерами и вносят капитал, пропорциональный размеру своей экономики и населения. Остальные (например, центробанк Польши) имеют лишь символическую долю и не участвуют в распределении прибыли. Ключевые решения по денежной политике принимает Совет управляющих. В него входят 6 членов Исполнительного совета и главы центробанков всех 20 стран еврозоны. Это означает, что глава ЦБ Греции и глава Бундесбанка имеют по одному голосу. Однако на деле политическая и экономическая мощь Германии всегда оказывает решающее давление при принятии решений. Текущее управление ведёт Исполнительный совет из 6 человек. И это самая закрытая каста. Их кандидатуры отбирает Европейский совет по рекомендации Совета министров экономики и финансов.
Таким образом, во всех четырех случаях власть и конечная выгода сконцентрированы не в руках избранных представителей населения стран ЕС, а в руках государств-спонсоров, формирующих пул крупнейших доноров и принимающих ключевые кадровые решения.
Ну, раз мы определились с главными виновниками, то надо понять, кто рулит экономикой ЕС. А точнее экономиками Франции и Германии. А то я пеняю вечно на ФРГ и складывается впечатление, что виноваты немцы. Но немец немцу рознь.
Экономикой Германии, как и в любой крупной капиталистической стране, управляет сложившийся альянс сил: промышленного и финансового капитала, чиновников и политиков. Они действуют в тесной связке, где государство играет роль «инфраструктуры контроля» для извлечения прибыли немецкими корпорациями. Если с государством все понятно, через классовую природу оного, то обратим внимание на бизнес. Непосредственно управляют экономикой, конечно, ведущие немецкие корпорации и их объединения. Между правительством и бизнесом существует постоянный «диалог» для выработки экономической стратегии.
Эти компании — фундамент немецкого экспорта, и их голос в принятии решений весомее, чем голоса многих политиков. Среди них можно выделить как гигантов из индекса DAX, так и скрытый от глаз Mittelstand (средний бизнес), который часто является мировым лидером в своей нише.
Начнем с наиболее передовой отрасли:
1. Volkswagen Group: Основной бенефициар — семьи Порше и Пьех, контролирующие холдинг Porsche SE.
2. Mercedes-Benz Group: крупнейшие акционеры китайский концерн Geely и государственный фонд Кувейта. Впрочем в моменте китайцев и близко не было. Собственники были распылены и рулило мерсом тогда Daimler AG правление.
3. BMW AG: Контрольный пакет акций принадлежит семье Квандт.
4. Siemens AG: Крупнейший акционер — семья Вернера фон Сименса.
5. Airbus SE: Крупнейший акционер — государственная немецкая группа KfW (Кредитный институт восстановления), которая владеет пакетом акций и напрямую проводит государственные интересы.
Германия так же сильна химпромом.
1. Bayer AG: Акции распылены среди институциональных инвесторов.
2. BASF SE: Акции также широко распылены.
Перейдем к финансам. Ведь контроль над финансовыми потоками дополняет промышленное могущество. Здесь главные роли у крупнейших банков и страховых компаний:
1. Allianz SE: Акции широко распылены.
2. Deutsche Bank AG: Крупнейшие акционеры — институциональные инвесторы (в основном, американские фонды).
3. Munich Re: Крупнейший акционер — Уоррен Баффет (Berkshire Hathaway).
Помимо формальных руководителей, существуют незримые. Не волнуйтесь — никакой конспирологии. Это старые промышленные династии, мощные лоббистские союзы и руководители ключевых институтов:
1. Семьи Порше и Пьех: Контролируют Volkswagen Group — главный актив Германии.
2. Семья Квандт: Ключевые акционеры BMW.
3. Семья фон Сименс: Сохраняет сильное влияние в концерне Siemens.
4. Семья Мерк: Контролирует фармацевтического гиганта Merck KGaA.
5. Семья Альбрехт: Наследники сети супермаркетов Aldi. Разделена на две ветви (Aldi Nord и Aldi Süd) и остается одной из самых богатых и скрытных семей Германии.
Руководители ключевых институтов и лоббисты: Эти люди координируют позицию бизнеса и напрямую общаются с правительством. Эти наемные слуги капитала менялись, потому ограничусь перечислением постов: Президент Бундесбанка, Глава Федерации немецкой промышленности (BDI) и Президент Конфедерации немецких работодателей (BDA).
Таким образом, экономикой Германии рулит сложный, но прочный альянс. Государство создает условия, промышленные гиганты и так называемый Mittelstand производят, а банки и старые семейные кланы контролируют потоки прибыли. Именно этот альянс, например, настоял на спасении банков за счёт Греции и сегодня требует от правительства реформ и снижения социальных расходов.
Не стоит думать, что перечисленные выше компании с распыленными акциями более нейтральны. В компаниях с распыленной структурой акций власть, как правило, принадлежит не номинальным собственникам, а топ-менеджменту, который контролирует операционные потоки, и финансовым институтам, которые владеют блокирующими пакетами через свои структуры и задают вектор через голосование по основным вопросам (назначение совета директоров, дивидендная политика).
Что, вы думаете, в сказку про европейский выбор попали? Разберем второго бенефициара политики ЕС — Францию. Вот у нее все предельно персонифицированно. Потому если вы запутались в каких-то немцах, то тут все будет попроще.
Лоббирует интересы бизнеса во Франции сам президент. Ныне это Эммануэль Макрон, бывший инвестиционный банкир из Ротшильдов. Социалист Олланд и правый Саркози такие же джентльмены. Президентская политика Франции — это классическое проявление неолиберализма в отдельно взятой стране. Но нас интересуют не спойлеры, а бенефициары. И тут тоже все персонифицированно.
Французский капитализм отличает колоссальная концентрация власти в руках горстки семей и корпоративных гигантов. Если в Германии сила есть и у Mittelstand (среднего бизнеса), то во Франции бал правят люксовые и стратегические компании.
Вот ключевые фигуры и то, чем они владеют:
1. Бернар Арно (LVMH): Контролирует Louis Vuitton, Dior, Givenchy, Hennessy и десятки других брендов.
2. Семья Эрмес: Прямые наследники основателя, контролируют главного конкурента LVMH по брендам.
3. Франсуаза Бетанкур-Майерс: Крупнейший акционер косметического гиганта Лореаль.
4. Братья Вертхаймер: Владеют одной из самых дорогих и закрытых марок в мире — Шанель.
5. Семья Дассо: контролирует авиастроение, включая истребители Rafale, а также бизнес-джеты Falcon, и имеет медиа-активы (газета Le Figaro). Кто-то верит в независимую прессу?
6. Airbus: Государство является крупнейшим акционером, что позволяет проводить государственные интересы напрямую. Работает по менеджерской схеме, как в компаниях с распыленными акциями.
7. TotalEnergies, Sanofi, BNP Paribas: Акции этих гигантов широко распылены среди институциональных инвесторов (в первую очередь, фондов BlackRock и Vanguard), а также французского банка Amundi.
Контроль над финансовыми потоками дополняет картину, замыкая круг власти.
1. Крупнейшие банки: BNP Paribas, Société Générale, Crédit Agricole. Их акции также распылены среди транснациональных фондов, но управленческие решения принимаются в Париже.
2. Американские фонды: BlackRock и Vanguard, как и в Германии, остаются крупнейшими акционерами французского индекса CAC 40.
Кстати, Центральный Банк Франции напрямую встроен в европейскую систему ЕЦБ и проводит политику, направленную на сдерживание инфляции и защиту интересов кредиторов.
Таким образом, экономикой Франции рулит классический союз государства, олигархических семейных кланов и глобального финансового капитала. В отличие от немецкой модели, где сила в диверсифицированном высокотехнологичном экспорте, французская элита опирается на контроль над люксовым сегментом и энергетические гиганты. Политическая надстройка лишь обслуживает интересы этого союза, перекладывая издержки кризиса на плечи населения. Вот такое разделение ролей существует в ЕС.
Если мы посмотрим на остальные страны ЕС, которые составляют Центр, то увидим, что они идеально вписываются в нашу модель «Центр-Периферия», но с важной оговоркой. Они, как правило, являются частью Центра, но занимают в нём свою, особую нишу, выступая в роли узкоспециализированных лидеров. Их связь с Францией и Германией строится не на прямом подчинении, а на синергии в рамках единых правил ЕС и глобальных производственных цепочек (ГЦС). Они не периферия для немецкого капитала, а его младшие, но очень технологичные партнеры.
Бельгия, Нидерланды и Люксембург — это историческое ядро ЕС, и их роль в обслуживании интересов всего европейского Центра невозможно переоценить.
Бельгия: Политический и бюрократический центр Евросоюза. Здесь расположены штаб-квартиры НАТО и Еврокомиссии. Это место, где вырабатываются единые правила игры, обязательные для всех. Бельгия выполняет роль мозга системы, обслуживая интересы всего Центра по созданию общей регуляторной среды.
Нидерланды: Это главный торгово-логистический хаб. Крупнейший порт Европы — Роттердам — ворота, через которые идут товарные потоки, произведённые в Азии или европейской периферии, для их дальнейшего распределения по всему континенту, в первую очередь в Германию и Францию. Кроме того, Нидерланды — крупный центр ТНК (например, Unilever, Royal Dutch Shell) с очень либеральным налоговым режимом, что делает их удобным узлом управления глобальными цепочками стоимости.
Люксембург: При своей крошечной площади это мировой лидер по уровню жизни и один из крупнейших финансовых центров мира. Люксембург обслуживает финансовые потоки крупных корпораций, фондов и состоятельных лиц, обеспечивая перераспределение капитала внутри Центра.
Швеция, Дания, Финляндия (а также Норвегия, не входящая в ЕС) строят свою модель на экспорте высокотехнологичных товаров и услуг. Их связь с ядром ЕС — это связь «равных» по уровню развития, но с разной специализацией. Их социальная модель возможна во многом именно потому, что они занимают ниши с очень высокой добавленной стоимостью.
Швеция: Всем известны глобальные промышленные концерны вроде Volvo и Tetra Laval, которые глубоко интегрированы в европейские цепочки поставок. Крупные шведские банки (Swedbank, SEB) доминируют в банковском секторе стран Балтии, контролируя финансовые потоки на своей «ближней периферии» и в случае кризиса действуя по той же логике жесткой экономии, что и Германия с Грецией.
Дания: Яркий пример нишевого лидерства. Дания контролирует до 1/3 мирового рынка инсулина, а ее биотехнологические компании интегрированы в глобальные фармацевтические цепочки.
Финляндия: Занимала лидирующие позиции по производству ледоколов (до 50% мирового рынка) и является крупным игроком в целлюллозно-бумажной промышленности, обеспечивая продукцией весь мир.
Австрия: Еще одна страна Ядра с высоким уровнем жизни и мощной промышленностью, тесно связанной с немецкой экономикой. Она играет роль моста и инвестора для стран Восточной Европы.
Великобритания: Лондонский Сити — это глобальный финансовый центр, который обслуживает мировые потоки капитала, а не только европейскую промышленность. Ее выход из ЕС был продиктован конфликтом между интересами этого глобального финансового капитала и необходимостью подчиняться общим европейским правилам, которые все больше писались под нужды немецких экспортеров.
Ирландия: Долгое время бывшая периферией, она превратилась в европейского лидера по темпам роста благодаря крайне низким корпоративным налогам, что привлекло сюда штаб-квартиры множества американских IT- и фармацевтических гигантов. Это путь налогового офшора внутри ЕС.
Таким образом, все эти страны составляют сложную, но иерархичную структуру европейского Центра, где у каждого есть своя роль, но все вместе они работают на поддержание системы, основанной на неэквивалентном обмене с периферией.
В рамках нашей теоретической модели Восточная и Южная Европа являются периферией ЕС (а глобально, полупериферией) в силу объективного места, которое они заняли в европейском разделении труда, сконструированном Ядром ЕС (то есть Германией и Францией).
После краха социалистического блока и расширения ЕС на восток старая промышленность этих стран не выдержала конкуренции с немецкими и французскими товарами. А там, где выдерживала, была загашена. К чему это привело?
1. Местная промышленность (например, судостроение в ГДР или легкая промышленность в Польше) была уничтожена, так как единый рынок открыл дорогу более качественным и дешевым товарам из ядра.
2. Взамен страны Восточной Европы (Чехия, Словакия, Венгрия, Польша) получили инвестиции, но строго определенного типа. Немецкий капитал разместил здесь свои автосборочные и машиностроительные заводы. Это создало рабочие места, но ключевые технологии, патенты, центры прибыли и главные офисы остались в Германии. Это стало выгодным решением для немецких корпораций, повысив их конкурентоспособность за счет снижения издержек.
3. Свобода передвижения привела к тому, что наиболее квалифицированная рабочая сила уехала на заработки в Центр, еще больше ослабляя собственную экономику.
Для Южной Европы (Греция, Португалия, юг Италии) логика была схожей, но с другой специализацией. Их удел — туризм, сельское хозяйство и сфера услуг. Введение евро лишило их возможности девальвировать валюту для поддержки своей промышленности. Они стали рынком сбыта для продукции центра, финансируя свое потребление за счет кредитов.
Этот статус закреплен институционально:
1. Для южных стран курс евро слишком высок, что делает их экспорт неконкурентным. Для Германии — наоборот, евро искусственно занижен, что дает преимущество немецкому экспорту.
2. Им запрещено защищать остатки своей промышленности протекционистскими мерами.
На другие регионы (Африка, Латинская Америка) Восточная Европа не похожа лишь постольку, поскольку является частью европейского «рейха». В Латинской Америке или Африке конкуренция за рынки носит более жесткий и откровенный характер, с большей ролью сырьевых ТНК и прямым политическим давлением. Там нет таких структурных фондов ЕС для выравнивания доходов.
С другими странами Центра конкуренция действительно высокая, но она носит несколько иной характер. Конкуренция идет не столько «за» Восточную Европу, сколько «против» общего врага: и США, и растущий Китай заинтересованы в том, чтобы перехватить контроль над технологическими цепочками, которые пока удерживает старая Европа.
Таким образом, Восточная и Южная Европа — это внутренняя периферия ЕС, сознательно закрепленная в этой роли через механизмы единого рынка и валюты. Её задача — не конкурировать с ядром, а обслуживать его.
Можно, конечно, возразить про конкуренцию. Вон есть же НАТО, какая к черту конкуренция между ЕС и США? В рамках нашего подхода, опирающегося на марксизм и мир-системный анализ, НАТО не является союзом равных. Это, по сути, договор об ограничении суверенитета, который США умело используют в своих интересах:
1. После Второй мировой войны США через НАТО гарантировали безопасность Европы, но взамен получили контроль над её оборонной политикой. Сателлиты по НАТО, включая Германию, не могут проводить самостоятельную военную политику, не согласованную с Вашингтоном. Это лишает европейский капитал главного инструмента силовой поддержки своих интересов.
2. Канал для американского ВПК: Членство в НАТО обязывает страны закупать вооружения, причем часто навязанные именно американским ВПК. Это колоссальный рынок сбыта, на котором европейские производители (например, французский или немецкий ВПК) всегда будут на вторых ролях, сталкиваясь с политическим лоббированием Пентагона.
3. США никогда не допустят, чтобы Германия стала самостоятельным гегемоном Евразии. НАТО — это механизм, который запирает немецкий промышленный потенциал в атлантической системе, не позволяя ему заключить прямой союз с Россией, что является древним кошмаром англосаксонских политиков, который был мистифицирован "геополитикой", которая, как мы знаем, не наука.
На экономическом фронте конкуренция между США и Европой носит непримиримый характер. Приведенные факты ясно это демонстрируют:
1. США последовательно ослабляют европейских конкурентов. Показателен пример корпорации Siemens (Германия), против которой, как и против связанных с проектом «Северный поток — 2» компаний, были введены санкции. Подрыв «Северного потока — 2» был направлен не только против России, но и против немецкой промышленности, лишая её дешевых энергоресурсов и ставя в заведомо невыгодное положение по сравнению с американской.
2. США активно подавляют технологические компании из ЕС. Гиганты вроде Apple, Google, Microsoft конкурируют и последовательно уничтожают европейские аналоги, а американское правительство через санкционный механизм не дает возможности европейцам сотрудничать с конкурентами США на быстрорастущих рынках.
Так что внешнее единство — это фасад. Внутри капиталистического центра кипит та же борьба за рынки, ресурсы и технологическое лидерство, которая и породила необходимость в таком «союзном» институте, как НАТО после развала СССР. Это не отменяет конкуренции, а лишь переводит её в регулируемое русло.
Системный кризис неолиберальной модели, поразивший сам Центр, создал для него единственный выход — переложить издержки на Периферию и Полупериферию. И вот тут мы подбираемся к причинам СВО.
Это не случайность и не злая воля, а объективная необходимость для капитала. Давайте разложим этот механизм.
Кейнсианский компромисс, а затем и неолиберальная глобализация долгое время позволяли Центру гасить свои внутренние противоречия. Рост благосостояния в ядре происходил за счет двух факторов:
1. Дешёвый импорт и ресурсы из Периферии и Полупериферии, которые сдерживали инфляцию и поднимали норму прибыли.
2. Долговая экономика, которая позволяла поддерживать высокий уровень потребления при стагнирующих доходах.
Но к 2008 году, и особенно после кризиса еврозоны, эта модель сломалась. Кредитный пузырь, которым заткнули дыру после краха доткомов, лопнул. Возникла ситуация системного тупика: спрос внутри самого Центра упал или стагнирует. Его больше нельзя стимулировать бесконечным кредитом. Капитал в реальном секторе по-прежнему страдает от тенденции нормы прибыли к понижению.
В этой ситуации у ведущих держав Центра остается два пути: либо начать войну друг с другом за передел пирога (чего они стараются избегать), либо сообща усилить давление на внешнюю периферию, чтобы выжать из неё недостающие ресурсы, рынки и дешёвый труд. А потому НАТО как никогда актуально.
Для Европы и США эта стратегия реализуется в нескольких конкретных формах. Кризис еврозоны наглядно показал, как работает механизм долговой удавки. Центр (Германия, Франция) через институты (Еврокомиссия, ЕЦБ, МВФ, ВТО) навязал Греции и другим странам Южной Европы жесткую экономию. Их задача — не развитие, а гарантированная выплата долгов немецким и французским банкам за счёт обнищания населения и распродажи государственных активов. Это чистый неэквивалентный обмен в действии.
Военно-политический передел: США, сталкиваясь с теми же проблемами (особенно с Китаем), делают ставку на силовой передел сфер влияния. Конфликт на Украине — прямое тому доказательство. Он позволил американскому ВПК получить гигантские заказы, подорвать экономику конкурента в лице Германии (через разрыв связей с Россией) и попытаться окончательно превратить Европу в свой ресурсно-технологический придаток.
Итак, решение проблем за счёт периферии — это не просто желание, а системный императив. Центр стравливает давление своих внутренних противоречий единственным доступным легким способом. Неэквивалентный обмен и бесструктурное управление через институты вроде МВФ и ЕС — это инструменты, позволяющие делать это без прямой колониальной войны, перекладывая издержки на наиболее слабых и зависимых. Империализм — это не блажь, а способ дыхания капиталистической системы.