Структурная неизбежность СВО

Если при Януковиче Украина стремилась лавировать между интересами всех игроков, то в условиях экономического кризиса такая политика «сидения на двух стульях» не могла окончиться успехом. Нужно было выбирать хозяина и договариваться уже с ним. Почему им стал «европейский выбор», я показал выше. Кратко: потому что такой баланс сил сложился среди украинского бизнеса. А сложился он таким из-за положения России в мир-системе. Отечественный бизнес не мог дать тех «плюшек» украинскому, с которым конкурировал.

НАТО просто должно было цементировать политический контроль, отражая реальные экономические расклады. То есть это отношения формы и содержания.

Только вот присутствие НАТО — это угроза для России. Повторюсь, не только для российского капитализма, а вообще для России.

А тревожные звоночки были, например, закон «О национальной безопасности Украины», который Рада приняла 19.06.2003. Он прямым текстом устанавливал курс на вступление в НАТО. Исходил этот закон от тогдашнего президента Леонида Кучмы. Он был таким же сидельцем на двух стульях, как и Янукович, только вот контекст там был занятен.

Так, постойте, а на кой чёрт это понадобилось Кучме?

Всё просто — политическое выживание. Кучма был в международной изоляции после «кассетного скандала» и убийства Гонгадзе. Этот закон, демонстрировавший стратегический выбор в пользу Запада, стал его главной страховкой. Он рассчитывал, что чёткий курс на евроатлантическую интеграцию заставит западные элиты закрыть глаза на проблемы с демократией и гарантирует ему личную безопасность после ухода с поста. Как показали дальнейшие события, этот расчёт во многом оправдался.

Плюс это был тонкий тактический ход на опережение. Законодательно закрепив прозападный курс, который был фирменным лозунгом прозападной оппозиции, Кучма фактически отбирал у Виктора Ющенко его главное политическое оружие перед президентскими выборами 2004 года. Он показывал, что интеграция с Западом возможна и без оранжевой смены власти.

Формально закон вносил секретарь Совета национальной безопасности и обороны (СНБО) Евгений Марчук — чисто креатура Кучмы. Усиление роли СНБО как «теневого правительства» и создание мощных рычагов влияния, неподконтрольных парламенту, было ещё одной ключевой задачей.

Этот шаг был не столько изменой прежнему курсу, сколько эпизодом ёрзанья «на двух стульях». Всего через несколько месяцев после принятия закона Кучма уже подписывал соглашение о Едином экономическом пространстве (ЕЭП) с Россией, демонстрируя готовность к противоположным геополитическим векторам. Это была не идеология, а попытка получить максимум выгоды от обеих сторон.

Тем не менее закон был принят и повис как дамоклов меч, ожидая кризиса.

После принятия закона 2003 года Кучма действовал строго в логике политического выживания, и это привело к результатам, которые парадоксальным образом оказались полной противоположностью его планам.

Кучма действительно хотел остаться у власти, но не напрямую, а через политическую реформу, которую он продавил в разгар борьбы за пост преемника. Смысл был в том, чтобы урезать полномочия будущего президента в пользу парламента, который Кучма и его окружение планировали контролировать и дальше. Следом он попытался провернуть и преемническую комбинацию, через своего ставленника - Януковича, но тогда в ходе «оранжевой революции» победил, как мы помним, Ющенко.

Президентство Ющенко подготовило почву для 2014 года, ведь он разломал политическую систему. Помните, мы с вами в конце третьей части дали расклады по олигархическим группам, которые ранее находились в состоянии баланса?

Собственно, именно при Кучме сложилась классическая олигархическая система, где президент играл роль верховного арбитра. Он управлял страной, умело стравливая и миря между собой кланы, не давая ни одному из них усилиться настолько, чтобы бросить вызов ему лично. Это была эпоха «пакта»: Кучма гарантировал олигархам неприкосновенность их собственности, а взамен требовал политической лояльности и части ренты. Эдакий периферийный вариант путинской стабильности. Только вот в России государство достаточно сильно в силу ряда экономических причин, чтобы навязать олигархам правила, а на Украине произошла тотальная олигархизация экономики.

Тремя главными центрами силы, которые балансировал Кучма, были:

1. Донецкий клан: старая гвардия из Донбасса, которая контролировала тяжёлую промышленность и энергетику. Их негласным лидером был Ринат Ахметов, а политической витриной стала Партия регионов.
2. Днепропетровский клан: считался родным кланом самого Кучмы. Именно к нему относились его зять Виктор Пинчук, а также Игорь Коломойский и Геннадий Боголюбов с группой «Приват», контролировавшие финансы, металлургию и медиа.
3. Киевский клан: более разношёрстная группа, тесно связанная с газовым бизнесом и политическими кругами столицы, которую связывали с Виктором Медведчуком и его окружением. Фамилии тамошних бизнесменов вам ничего не скажут, ибо клан утратил влияние задолго до 2014 года.

Виктор Ющенко пришёл к власти под лозунгами деолигархизации, но на деле разрушил выстроенную Кучмой систему сдержек и противовесов, что привело к хаосу. Например, вместо роли арбитра, возвышающегося над схваткой, новая власть сама стала активным игроком, который делил ресурсы среди своих. Ющенко и его премьер Юлия Тимошенко стремительно поделили олигархов, начав покровительствовать разным группам.

Главный удар был нанесён по старому равновесию через попытку масштабной реприватизации. Самый громкий случай — возвращение государству и перепродажа «Криворожстали» в 2005 году. Этот процесс показал, что права собственности больше не гарантированы вообще ничем, и вогнал в ступор бизнес-империи, лояльные прежнему режиму.

Политика Ющенко расколола олигархат на два враждующих лагеря. Один сплотился вокруг президента, другой — вокруг амбициозного премьера Тимошенко. Их противостояние стало главной причиной затяжного политического кризиса, парализовавшего страну.

В сухом остатке Ющенко не уничтожил олигархическую систему, а превратил её из относительно стабильной «федерации кланов» в зону непрекращающейся войны за передел активов, заложив мину замедленного действия под украинскую государственность.

Если мы взглянем на президентство Ющенко через наш метод, изложенный в первой части, то картина вырисовывается следующая:

Президентство Ющенко — это попытка ускоренной смены центра притяжения при сохранении периферийной структуры экономики. Что это дало Украине?

1. Закрепление периферийного статуса, но уже в западных ГЦС. Вступление в ВТО (2008) и курс на ассоциацию с ЕС открыли рынки, но на условиях, выгодных Центру мир-системы: Украина закреплялась как поставщик сырья, низких переделов и дешёвой рабочей силы. В первую очередь для Германии.

Высокотехнологичные сектора, оставшиеся от советской индустриализации, не получали инвестиций — западный капитал не был заинтересован в создании конкурента. Как итог — деиндустриализация продолжилась, только теперь под новым флагом. Обещанная модернизация обернулась примитивизацией экономики в большей степени чем это было при Кучме. Кравчук и Кучма снесли города советского промышленного потенциала, а Ющенко еще и солью посыпал, что бы не дай боже ничего не появилось.

2. Рост госдолга в крупных масштабах, о которых я писал в третьей части, это плоды президентства Ющенко. Собственно это классический механизм периферийной зависимости: кредиты МВФ и западных институтов привязывают страну к внешнему управлению, навязывая «структурные реформы».
3. Олигархическая структура никуда не делась. Политика Ющенко лишь перераспределила потоки ренты между кланами, ориентированными на Запад (условно «оранжевые») и на Россию (условно «бело-голубые»). В терминах МСА это означало не ослабление периферийного капитализма, а его фрагментацию: государство превращалось в поле войны олигархических групп за то, через кого выгоднее паразитировать на национальном богатстве.
4. Попытка втянуть Украину в НАТО означала попытку закрепить политический контроль ядра над периферией военным путём. Это прямой вызов полупериферийной России, которая теряла буфер, рынки, военно-промышленную кооперацию и транзитные потоки. Реакция Москвы в виде газовых войн и поддержка сил, считавшихся пророссийскими, была неизбежна — не из-за идеологии, а из-за угрозы выталкивания её из восточноевропейского «ближнего зарубежья».

Пытливый читатель скажет что-то в духе: «Постойте, разве примерно в это же время, при Медведеве, Россия сама не вступала в ВТО (2012)?»

Так, да не так.

Да, ВТО — это инструмент периферизации экономики и проводник неэквивалентного обмена. Только вот Россия вступала туда как полупериферия. В чём это проявлялось? Москва использовала своё положение крупного игрока, чтобы выбить переходные периоды, квоты, защитные пошлины для чувствительных секторов (сельское хозяйство, автопром, авиастроение). При всём этом — спойлер: Россия только проиграла от вступления в ВТО.

Украина вступила на общих правилах. Это был чисто политический проект. Ющенко нуждался в символической «победе» над Россией и необратимой фиксации прозападного вектора. ВТО рассматривалась не как экономический инструмент, а как политический маркер «европейскости» и первый шаг к ассоциации с ЕС.

Россия торговалась об условиях 18 лет, так-то. Украина — 14. Однако на финишном отрезке Киев сознательно шёл на уступки, чтобы опередить Москву. В итоге соглашение было подписано во многом на продиктованных Западом условиях, без серьёзной защиты внутреннего рынка.

Последствия вступления тоже были разными. И последствия экономического кризиса 2008 года они не смягчили. В России ряд отраслей пострадал, но переходные периоды дали время на адаптацию. Вступление в ВТО совпало с ростом цен на нефть, что смазало негативные эффекты.

Для Украины ВТО стало просто катастрофой, ведь проводить свою антикризисную политику она по условиям членства фактически не могла. Деиндустриализация ускорилась. Открытие рынков ударило по машиностроению, АПК, лёгкой промышленности. Экспорт стал ещё более сырьевым. ВТО не принесло обещанных инвестиций, зато закрепило периферийную специализацию, описанную нами в третьей части цикла.

Именно это — экономический механизм превращения страны в разменную монету — наши аналитики и политические эксперты обычно упускают из виду. Взамен нам выставляют героизацию УПА и Бандеры. Причина проста: идеологическая картинка «вековой борьбы за свободу против московитского империализма» одинаково удобна обеим сторонам. Российскому телезрителю она рисует понятный образ врага, украинскому — легитимирует любой внутренний бардак ссылкой на внешнюю угрозу. А то, что страну задолго до танков добили неолиберальная интеграция, ВТО и сырьевая специализация, остаётся за кадром — потому что об этом невыгодно говорить никому из участников конфликта.

Теперь поговорим о победе Януковича в 2010 году, которого считают «пророссийским кандидатом» без особых на то оснований.

Победа Януковича была закономерным итогом той войны за передел активов, которую Ющенко учинил на пару с Тимошенко вместо кучмовской «федерации олигархических кланов».

Народ Украины, как и любой другой в наше время, славится относительной пассивностью, но тем не менее каждый способен на пассивное сопротивление. К 2010 году экономика Украины сократилась примерно на 15%. Кризис 2008 года ударил по стране с открытыми границами, а провести антикризисную политику она не могла — в том числе из-за обязательств перед ВТО. Избиратель голосовал не столько за Януковича, сколько против текущей политики Ющенко. Тем более что народ устал от его разборок с Тимошенко.

Но не это было главным, к сожалению. Группы Ахметова, Пинчука, Коломойского и Фирташа сделали ставку на Януковича как на новую «крышу». Когда олигархи, ещё недавно финансировавшие «оранжевых», перешли на сторону «регионалов», исход был предрешён. Об этом часто забывают, но Коломойский и Порошенко до 2014 года никогда не прекращали быть частью мейнстрима.

В довершение Ющенко довёл отношения с Москвой до газовых войн и отключений отопления посреди зимы. Янукович обещал ровно то, чего хотел уставший бизнес: дешёвый газ, открытые рынки и отказ от идейной конфронтации.

То есть по факту перед нами приход к власти группы, которая обещала восстановить баланс интересов — тот самый, который Кучма держал, а Ющенко разломал. Только теперь «арбитром» становился не независимый президент, а представитель одного из кланов, что уже тогда закладывало мину под будущую стабильность. Кризис ведь никуда не делся.

Президентство Януковича — это история о том, как попытка восстановить баланс обернулась его окончательным сломом.

Тому есть вполне логичные и простые причины.

Янукович начинал как ставленник донецкого клана и шире — как компромиссная фигура для крупного бизнеса. Но, памятуя предательство 2005 года, он начал методично уничтожать саму основу системы Кучмы. Вместо того чтобы стравливать и мирить кланы, он начал их целенаправленно выдавливать. К 2013 году число олигархических групп, представленных в правительстве, сократилось до двух — Ахметова и Фирташа, — а ключевые финансовые и силовые посты заняли люди из так называемой «Семьи»: его сын Александр, его давние друзья и бизнес-партнёры.

Экономическая база режима строилась не на развитии, а на прямом захвате. Через контролируемые «Семьёй» суды, налоговую и МВД шло рейдерство — «не совсем добровольные» продажи активов в пользу молодых бизнесменов из окружения Александра Януковича. Государственные тендеры (особенно в угольной отрасли, энергетике и на железной дороге) стали вотчиной «Семьи», принося прибыль через схемы с фирмами-прокладками. Это была уже не олигархическая конкуренция за инсайдерскую ренту, а монополизация самой возможности получать ренту одной группой.

Напомню: инсайдерская рента — это форма прибавочной стоимости, извлекаемая не через производительные инвестиции и долгосрочное развитие, а через контроль над финансовыми потоками и административный ресурс. В российской полупериферии, по Дзарасову, государство играет роль «идеального совокупного капиталиста», обеспечивая условия для этого извлечения. На Украине при Януковиче мы видим попытку построить аналогичную модель, но в условиях куда более слабого государства и куда более зависимой от внешних центров экономики.

Вот тут пора вспомнить о концепции Больших циклических кризисов Василия Колташова. Кризис 2008 года — не рядовой спад, а системный перелом, завершающий неолиберальную эпоху. Начался переходный период к тому, что сам Колташов называет неомеркантилизмом. В этом переходе происходит сжатие рынков, обострение борьбы за контроль над периферией и рост протекционизма со стороны Центра.

Украина в этой ситуации оказалась меж двух огней. С одной стороны, Евросоюз предлагал Соглашение об ассоциации — инструмент закрепления периферийного статуса через снятие торговых барьеров и принятие технических стандартов Центра. С другой — Россия предлагала свою модель взаимодействия, основанную на доступе к дешёвым энергоносителям и рынкам Евразийского экономического союза.

Для «Семьи» Януковича европейский вектор означал бы принятие правил игры, при которых извлечение инсайдерской ренты резко усложняется: прозрачность госзакупок, антикоррупционные суды, ограничения на монополизацию. Именно поэтому в ноябре 2013 года Янукович приостановил подготовку к подписанию Соглашения об ассоциации. Это был не «пророссийский выбор», а выбор в пользу сохранения модели инсайдерской ренты перед лицом внешнего давления.

Кстати, закон о национальной безопасности он тоже изменил, убрав из него пункты о вступлении в НАТО.

На всём протяжении президентства Януковича продолжала действовать логика сверхэксплуатации (привет Марини). Украинский капитализм, компенсируя потери от неэквивалентного обмена с Центром, выжимал трудящихся. Реальные зарплаты оставались низкими, социальная сфера деградировала. Именно это, а не абстрактные «европейские ценности», создавало горючий материал для массового недовольства.

Забавно, но после того, что началось, президентство Януковича украинцы могут вспоминать с ностальгией.

Если бы я был на эфире у Соловьёва, то, возможно, начал бы говорить о заказчиках Евромайдана. Но так как мы с вами находимся не на «Соловьёв Live», а на Balbus, то обойдёмся без конспирологии — тем более что реальность ещё интереснее. Мы рассмотрим Евромайдан как точку схождения интересов разнородных сил, каждая из которых решала свою задачу, но все вместе они произвели результат, которого никто по отдельности не планировал.

Итак, вот эти группы:

1. Прозападная фракция олигархата

Это первая группа, которую можно назвать «заказчиками» в прямом смысле — они финансировали протест. Ключевыми фигурами были:

Игорь Коломойский (группа «Приват»). Днепропетровский клан, который при Януковиче потерял контроль над некоторыми активами в пользу «Семьи». Для него Майдан был инструментом возврата утраченного и передела рынков.

Пётр Порошенко. Этот олигарх при Януковиче был вытеснен с некоторых позиций и имел личные политические амбиции. Его «5 канал» стал ключевым медиарупором протеста.

Арсений Яценюк, Александр Турчинов и компания — политические гешефтмахеры и бизнесмены, которые увидели в Майдане лифт к власти.

Мотив этих людей не был идейным. Они не боролись за «европейские ценности». Они боролись за возврат активов и политического влияния, утраченных при монополизации ренты группой Януковича. Европейский вектор был нужен им как новая рамка легитимации, а не как самоцель. Отсюда и дальнейшие надежды элит РФ как-то договориться.

2. Средний класс и городская интеллигенция

Это социальная база Майдана. В терминах нашей методологии — те, кто уже встроился в орбиту западного потребления и испытывал «депривацию». Их доходы не росли, но амбиции и потребительские стандарты сформировались под влиянием Европы. Для них отказ Януковича от Ассоциации с ЕС был личным оскорблением — им показали витрину, а потом её захлопнули. Впрочем, средний по интеллекту класс ведёт себя так по всей Восточной Европе.

Но повторю: эта группа сама по себе ничего бы не сделала. Недовольство было горючим материалом, которому нужен был запал.

3. Западные институты (США и ЕС)

Вот тут есть почва для конспирологии, но по факту имеем банальный структурный интерес. В логике нашего метода, Центр объективно заинтересован в закреплении Украины как периферии, встроенной в его цепочки стоимости и военно-политическую орбиту. Соглашение об ассоциации было инструментом этого закрепления.

Когда Янукович его приостановил, условный Запад воспринял это как угрозу потери целой страны в пользу российского центра силы. Отсюда прямая поддержка протеста: дипломатическая (санкции, заявления, посредничество), информационная и организационная (грантовые программы, обучение активистов). Но здесь важно не впадать в примитивизацию: Запад не «организовал Майдан», он оперировал уже готовой средой, в которой такой протест стал возможен и успешен. Ну и чуть-чуть корректировал вероятные пути разрешения кризиса.

4. Нацики

«Правый сектор*» и подобные группы. Они составляли боевое ядро протеста и были его силовой компонентой. Их мотивы — идеологические. Но без олигархического финансирования и политического прикрытия они оставались бы маргиналами. Их вывели на сцену не западные спецслужбы, а украинские олигархи, решавшие свои задачи. Они сыграли роль силового блока на Майдане.

5. Россия

Так, подождите, а при чём тут Россия? Она же не участвовала в свержении Януковича.

Правильно, и бездействие российских элит сыграло свою роль. Нам важно зафиксировать: Россия в 2013–2014 годах не предложила Януковичу ничего эдакого. Она «заплатила» за отказ от Ассоциации с ЕС кредитом в $15 млрд и скидкой на газ, но не дала социальной альтернативы — модели, которая выглядела бы привлекательно для украинского бизнеса и населения. В терминах пяти монополий Амина, у России не хватило веса ни в СМИ, ни в финансах, ни в технологиях и так далее, чтобы конкурировать с западным предложением. Её предложение было ухудшенной версией того же самого. Как наш «аналоговнет» национальный мессенджер Max, который — худшая версия телеги.

События на Майдане Незалежности стали финальной стадией войны олигархических кланов за передел активов, в которой народный протест был использован как таран.

Янукович не был ни пророссийским, ни прозападным политиком. Он был торгашом. И когда в ноябре 2013 года встал вопрос о подписании Соглашения об ассоциации с ЕС, он подошёл к нему именно как к сделке. И надо сказать в рамках его политики сидения на двух стульях это было логичным. Кризис и предыдущие решения прошлых руководителей загнали Украину в капкан. Надо было кому-либо продаться в рамках этой логики.

Запад дал только 610 млн евро технической помощи. А Путин предложил $15 млрд кредита.

Янукович просто умел считать. И в этом была его роковая ошибка. Периферийным лидерам в кризис разрешается изображать независимость, но не дано право на деле самим решать судьбу своих государств.

Сам документ, из-за которого разгорелся сыр-бор, был классическим колониальным договором. Украина полностью открывала свои рынки для европейских товаров, а рынок Европы для неё оставался в основном закрыт. Рост импорта прогнозировался на 50%, рост экспорта — лишь на 10%. Квоты на зерно устанавливались в 10 раз ниже возможностей экспорта.

Страна должна была перейти на европейские стандарты, на что требовалось, по оценке самого Януковича, 160 млрд евро. Таких денег у Украины не было и пришлось бы распродавать страну с молотка. Например допустить западных инвесторов до недр, что сделал кстати уже Зеленский.

При этом Совет ассоциации в Брюсселе — орган, которому Украина передавала свои суверенные функции, — состоял из 28 представителей ЕС и одного украинца. Страна лишалась права голоса в собственной торговой политике относительно ЕС.

Более того, Соглашение делало невозможным участие Украины в Таможенном союзе с Россией, которая была её крупным торговым партнёром. В силу того, что РФ не могла позволить конкурентным товарам из ЕС затопить рынки Таможенного Союза.

Решение Януковича отложить подписание стало триггером. Но не потому, что народ возмутился «предательством европейского выбора». Массы действительно вышли на площадь — во многом с искренними демократическими надеждами. Однако эти надежды были обречены: потому что постсоветские массы неспособны связать свою тяжкую долю с природой своего же социального строя.

В реальности же на площадь вышли не только студенты и активисты, но и боевики, финансируемые олигархами. Коломойский, как мы помним, вложился в то, что станет батальонами «Айдар» и «Азов».

Пинчук и Порошенко, чей бизнес был завязан на Запад, ожидаемо сделали ставку на ЕС. Ахметов лавировал. Фирташ был арестован в Вене. «Семья» Януковича, против которой объединились все остальные кланы, была обречена.

Для ЕС призы вырисовывались явные:

1. Изоляция России в Восточной Европе и СНГ.
2. Членство в НАТО, которое могло бы нанести фатальный удар по безопасности России.
3. Самое важное - разрыв экономических связей с Россией и превращение Украины в рынок сбыта и источник дешёвого сырья для ЕС.

Именно поэтому условный Запад не мог позволить Януковичу передумать. Ставки были слишком высоки. Майдан стал инструментом принуждения строптивого компрадора к исполнению его функции: подписать кабальный договор и закрепить Украину в западной орбите.

Майдан не был ни демократической «революцией», ни фашистским путчем в чистом виде. Это был взрыв периферийного общества, в котором соединились искренний народный протест, война олигархических кланов и геополитическая схватка внешних сил. Ну и нацики на огонек подошли, куда же без них? Исход этого взрыва был предопределён структурой украинского капитализма: компрадорская элита, чьи капиталы хранятся на Западе, не могла сделать иной выбор, кроме как лечь под Брюссель и Вашингтон. Украина окончательно утратила даже видимость суверенитета.

Как это было? Хроник событий, конечно, составлено немало, но давайте основные моменты вспомним.

21 ноября 2013 года правительство Азарова объявило о приостановке подготовки к подписанию Соглашения об ассоциации с ЕС. В соцсетях сразу появились призывы выйти на Майдан, и вечером туда пришли несколько сотен человек — в основном студенты. Через три дня на площади стояли уже около ста тысяч. Это был искренний порыв: люди вышли не за олигархов, а за «европейское будущее», которое им десятилетиями продавали как альтернативу «совку». Но мы-то знаем, чем всё должно закончиться.

Ночью 30 ноября спецподразделение «Беркут» разогнало палаточный лагерь на Майдане. Это был подарок оппозиции. Если до разгона протест был студенческим и «евроинтеграционным», то после — он стал антиправительственным. Это была полумера. Януковичу стоило или сразу договариваться, или давить силой сразу и жёстко. Первого декабря на улицы Киева вышли более полумиллиона человек.

Власть совершила классическую ошибку: вместо того чтобы дать протесту выдохнуться, коль силёнок не хватает, она превратила его в восстание.

16 января Верховная Рада приняла пакет «диктаторских законов», ограничивавших гражданские свободы. Это лишь подлило масла в огонь. 19–20 января начались открытые столкновения на улице Грушевского. Появились первые жертвы. Появились непонятные и неизвестные грузинские снайперы.

А 18 февраля начался решающий штурм правительственного квартала. За три дня погибли более восьмидесяти человек — «Небесная сотня».

21 февраля при посредничестве Германии и Польши Янукович подписал с оппозицией Соглашение об урегулировании. Но вечером того же дня он бежал из Киева. Оппозиция трактовала это как нарушение соглашения.

22 февраля Верховная Рада, в которой на фоне бегства президента произошёл массовый переход депутатов из Партии регионов на сторону оппозиции, объявила о «самоустранении» Януковича. К власти пришёл прозападный лагерь.

Почему Янукович бежал? Ну, так это же очевидно.

Режим Януковича держался не на народной поддержке, а на сложной системе неформальных договорённостей с силовыми структурами и олигархическими кланами. К 21 февраля 2014 года эта инфраструктура уже развалилась. Переход депутатов из его собственной Партии регионов в оппозиционный лагерь в Верховной Раде означал потерю не просто лояльности, а вообще легитимности в глазах элит. Милиция и внутренние войска, которые ещё вчера выполняли приказы, начали массово покидать центр Киева. Служба безопасности президента и Управление государственной охраны доложили, что больше не могут гарантировать его физическую безопасность. Потеряв контроль над силовым аппаратом, Янукович как фигура перестал существовать.

Янукович действовал не как национальный лидер, а как торгаш, спасающий свою жизнь и капиталы. Подписав соглашение, он сделал последнюю попытку сохранить лицо. Но как только понял, что это не работает, он мгновенно переключился в режим личного выживания.

Ну раз уж мы вкратце вспомнили, что происходило на Евромайдане, то никак нельзя не упомянуть странности, которые перестают быть странными, если смотреть на них через нашу методологию.

Почему оппозиция пошла на штурм после встречи с послами?

После разгона палаточного лагеря 30.11.2013 возмущение действительно было искренним. Днём того же дня лидеры оппозиции — Яценюк, Кличко, Тягнибок — прибыли на митинг на Михайловской площади после встречи с послами европейских держав. Яценюк так и заявил: «Мы имели очень серьёзный разговор о том, что время деклараций закончилось: должно быть время действий. Мы надеемся на чёткую и жёсткую реакцию Западного мира».

А что именно обсуждалось на этой встрече? Почему сразу после неё оппозиция назначила на 1 декабря «Народное вече», которое собрало сотни тысяч и закончилось штурмом Администрации президента? Совпадение? Нет, это был момент, когда западные кураторы дали отмашку на эскалацию.

Кто и когда начал готовить боевиков?

Либеральный нарратив утверждает, что насилие на Майдане было спровоцировано исключительно действиями «Беркута» и «диктаторскими законами» от 16 января.

Блогер Владимир Корнилов, например, задокументировал: подготовка правых экстремистов к схваткам с милицией шла ещё накануне Вильнюсского саммита, то есть до всяких разгонов. 1 декабря, прямо во время «Народного веча», на Михайловской площади формировались сотни «самообороны Майдана». В интернет попало видео, на котором боевики «Правого сектора» в масках и с палками тренируются противостоять милиции. На сайтах правых организаций появились инструкции.

Милиция в тот момент не имела даже щитов и дубинок. А когда штурм провалился, оппозиция объявила его «провокацией титушек и агентов Кремля».

Как Запад напрямую вовлекался?

В декабре на Майдане побывали Верховный представитель ЕС Кэтрин Эштон и замгоссекретаря США Виктория Нуланд. Нуланд раздавала протестующим печеньки. Госсекретарь Керри выразил отвращение действиями украинских властей, которые применяли против протестующих силу.

Отвращение действиям новых властей на юго-востоке у него позднее не вызвали.

А что там с соглашением с Януковичем?

Его засвидетельствовали главы МИД Германии, Франции и Польши. Россия в лице Лукина отказалась подписывать документ — и, как показали дальнейшие события, была права.

Потому что буквально через 20 минут после подписания Верховная Рада проголосовала за возврат к Конституции 2004 года. А радикалы из «Правого сектора» открыто отказались признавать компромисс, потребовав немедленной отставки Януковича, роспуска Рады и запрета Партии регионов. Соглашение, гарантированное авторитетом европейских держав, оказалось пустышкой.

Почему никто не назвал переворот переворотом?

22 февраля Верховная Рада избрала своим председателем Александра Турчинова. По Конституции 2004 года, в случае отставки президента спикер становится и.о. главы государства. В тот же день радикалы заняли правительственный квартал, покинутый силовиками.

Это был государственный переворот — с формальным соблюдением парламентских процедур и при полном одобрении Запада. Ну, про двойные стандарты писать не хочется, настолько эта тема поднадоела.

Что это значит в итоге?

Все эти «странности» перестают быть странными, если смотреть на них через призму нашей методологии. Майдан не был стихийным народным восстанием. Это была операция по смене власти, в которой искренний народный протест использовался как прикрытие, боевики — как таран, а западные послы — как режиссёры. Украина окончательно перестала быть даже формальным субъектом.

Настала пора вспомнить, на кой чёрт я получал юридическое образование, чтобы написать, почему перед нами переворот.

Вопрос о легитимности смены власти в феврале 2014 года, так-то, нас не должен особо волновать, но конфликт ныне имеет международное измерение, потому надо всё же. Да и народ у нас в целом юридически очевидные вещи даже по бытовым вопросам зачастую не понимает.

Однако мало кто, за исключением ярых сторонников нового киевского режима, сомневается в том, что смена власти на Украине в феврале 2014 года была незаконной. Вот список нарушений.

1. Отрешение президента Януковича от власти произошло в соответствии с процедурой, не предусмотренной ни Конституцией 2004 года, ни Конституцией 2010 года. Импичмент — это сложная многостадийная процедура, требующая создания специальной комиссии, заключений Конституционного и Верховного судов, и ни одна из этих стадий не была соблюдена. Вместо этого Рада просто проголосовала за «самоустранение» — формулировку, которой в украинском законодательстве не существовало вовсе.
2. Смена главы государства произошла насильственным путём. Боевики «Правого сектора» заняли правительственный квартал, покинутый силовиками, и «взяли под охрану» здания Верховной Рады, Администрации президента и МВД. Парламент голосовал в условиях, когда вооружённые люди контролировали улицы. Это не свободное волеизъявление, а принятие решений под дулом автомата.
3. Допустим, злочинна влада сама виновата. Взглянем на это вообще с позиций Локка и Руссо — право на восстание там и всё такое. Однако события развернулись в прямое нарушение Соглашения «Об урегулировании политического кризиса в Украине», подписанного Януковичем и лидерами оппозиции при посредничестве глав МИД Германии, Франции и Польши. Документ предусматривал возврат к Конституции 2004 года, создание коалиционного правительства и проведение досрочных выборов не позднее декабря 2014 года. В тот же вечер Янукович бежал, а оппозиция объявила соглашение недействительным. Запад, гарантировавший его соблюдение, не ударил палец о палец.
4. Рада приняла новые законы в условиях, когда примерно половина депутатов отсутствовала, находясь в бегах или опасаясь ректально-термических мер физического устранения. Голосование осуществлялось под принуждением. Более того, председатель Верховной Рады при Януковиче Владимир Рыбак не присутствовал на слушаниях, принявших правовые акты, «узаконившие» переворот. Между тем требуется не только его присутствие, но и его подпись на документах, прежде чем они будут переданы исполнительным органам власти.
5. Украинские законы не могут вступать в силу, если они не подписаны президентом страны, которым юридически на тот момент оставался Виктор Янукович. Ни один из принятых 22 февраля актов не был им подписан.
6. Оппозиционные партии единогласно «избрали» Александра Турчинова председателем парламента и наделили его должностью исполняющего обязанности президента страны, нарушив следующие нормы Конституции: при голосовании по его кандидатуре не был обеспечен кворум; Турчинов не имел права принимать данные полномочия, пока их не сложили прежний председатель Верховной Рады, его первый заместитель и президент Украины Янукович в результате добровольной отставки или законного отрешения от должности.

Таким образом, новый киевский режим, пришедший к власти на штыках нациков, совершивших насильственный переворот, не имеет и тени легитимности. Это государственный переворот, оформленный задним числом с нарушением всех мыслимых юридических процедур.

Однако любые массовые предприятия без масс всё же невозможны. Кто выходил на Майдан? У нас есть только западные социологические источники — опросы трёх волн, проведённых непосредственно на Майдане. Вопрос исключительно в том, как интерпретировать эти данные.

Опрашивали митингующих две структуры: Фонд «Демократические инициативы» имени Илька Кучерива и Киевский международный институт социологии. Они провели две волны опросов в декабре 2013 года и одну — в феврале 2014-го. Вот что вырисовывается по среднему портрету протестующего: это взрослый, образованный житель города (часто приезжий, тот, кого презрительно именуют «селюк»), который руководствовался личным возмущением действиями властей, а не партийной дисциплиной.

Пол и возраст: преимущественно мужчины. Средний возраст — 36–37 лет, большинство входили в зрелую группу 30–54 года (около половины). Молодёжь до 30 лет составляла около трети.

Образование: до 64% имели высшее образование. Среди них преобладали специалисты среднего звена, мелкие предприниматели и руководители среднего звена, тогда как рабочие и пенсионеры были в явном меньшинстве.

География: непосредственно киевлян было немного — 7–15%, остальные приехали из регионов (50–88%), причём подавляющее большинство (92%) — за свой счёт. География широкая, но ядро составляли жители Западной и Центральной Украины (до 55% в феврале).

Политическая принадлежность и мотивация: абсолютное большинство не состояло в партиях. Главным спусковым крючком стало возмущение избиением студентов 30 ноября (они же дети), а евроинтеграция была важным, но вторичным фактором.

Отдельно о «костяке»: к февралю 2014 года на Майдане оставался самый стойкий актив. Это были уже преимущественно мужчины с «боевым» настроем (средний возраст 37 лет), 88% из которых являлись приезжими, а процент людей с высшим образованием составил около 43–49%.

Как интерпретировать эти данные? Дзарасов, например, вспомнил Эрика Хобсбаума в контексте «примитивных повстанцев». Сей марксист уже фигурировал на моём канале в паре с Бенедиктом Андерсоном — в связи с национальным сознанием. Но Дзарасов апеллирует к иной новации Хобсбаума: к «примитивным повстанцам» из его одноимённой работы.

В ней рассказывается, что становлению классового самосознания угнетённых предшествует примитивное восстание — как у луддитов XIX века. Мол, народ способен чувствовать угнетение, но не может его адекватно осмыслить. Потому такие движения всегда стихийны и всегда в итоге проваливаются.

Я с этим всё же позволю себе возразить. Но сделаю это уже в следующем посте.

Вот тут я поспорю с Р.С. Дзарасовым с его примером о «примитивных повстанцах» применительно к Майдану.

Напомню, что у Хобсбаума примитивное восстание — это движение людей, которые чувствуют угнетение, но не могут объяснить его причину. У них нет классовой теории, нет позитивного идеала будущего. Поэтому они исторически обречены.

С позиций нашей и кстати Дзарасовской методологии это неверно. По трём причинам.

1. Луддиты — рабочие, боровшиеся против капитализма стихийно. Майдан — это не борьба труда с капиталом. Это конфликт внутри господствующего класса Украины: между олигархическими группами с разной внешней ориентацией (очень условно «проевропейской» и «пророссийской»).

Протестующие были не «примитивными повстанцами», а мобилизованной городской прослойкой — образованной, взрослой, преимущественно из малого бизнеса и среднего менеджмента. Социология из поста выше это подтверждает. Принимать их за класс угнетённых — значит ошибаться в определении классовой структуры постсоветского капитализма.

2. Представим себе, что Хобсбаум прав: классическое примитивное восстание не имеет программы.

Но у Майдана программа была в виде смены правительства, подписания Соглашения с ЕС, переформатирования государства под европейские нормы.

Это крайне наивная, неолиберальная программа протестующего — но это не отсутствие социального идеала. Это конкретный политический проект, который объективно работал на интересы части крупного капитала. То, что протестующие в массе этого не поняли, — проблема самих протестующих.

Проблема Майдана не в том, что он не знал «что делать с победой». Проблема в том, что он знал, но этот проект оставался внутри той же капиталистической логики.

3. Дзарасов намекает: раз Майдан не привёл к процветанию и кончился войной — значит, он был обречён из-за своей «примитивности».

Полагаю, дело обстоит совершенно иначе. Украина — периферия. Смена элит там никогда не ведёт к процветанию для всех. Она ведёт к переупаковке долгов, перекройке рынка и, в условиях наличия крупных игроков, к войне.

Майдан объективно победил в своей узкой задаче: старую власть он скинул. А то, что новая власть оказалась неспособной удержать страну в целости, — это не «примитивность протестующих». Это свойство периферийных «революций» в эпоху конкуренции центров реальной силы.

Даже Дзарасов попадает в ловушку «пожалейки протестующих». По факту это был внутриэлитный конфликт, который использовал городские низы и средние слои как расходный материал. Жалко расходный материал? Да, мы с вами сами недалеко ушли. Но в теории места жалости нет.

Называть Евромайдан примитивным восстанием в смысле Хобсбаума — значит подменять анализ риторикой. Хобсбаум писал об обречённых движениях угнетённых. Дзарасов описывает обречённость политического компромисса внутри капитализма. Короче, крайне сомнительная аналогия. Платон мне друг, но истина дороже.

Углубимся теперь во внешнюю часть подготовки Майдана. Никаких секретных документов у меня не будет — только общеизвестное, но от этого не менее интересное. Как работают западные НПОшки? Начать стоит с вопроса: а на основании чего они вообще работали на Украине?

Фундамент был заложен ещё 7 мая 1992 года в виде Соглашения между Правительством Украины и Правительством США о гуманитарном и технико-экономическом сотрудничестве. Это типовое соглашение, которые заключались с правительствами постсоветских стран. Соглашение служило основанием для действий американских НПО, таких как USAID. Соглашение это чисто колониальное. Американские товары освобождались от пошлин, а финансируемые подрядчики — от налогов. Американские спецы получали дипломатический иммунитет. Помощь со стороны США должна была идти только по назначению, и для этого заморские господа имели право на аудит.

У РФ было аналогичное соглашение от 4 апреля 1992 года. Называлось «Соглашение между Правительством США и Правительством РФ относительно сотрудничества по облегчению оказания содействия». Действовало оно до 2011 года, пока его не признали дискриминационным. А в 2012 году USAID в РФ закончилось. Благо подъехал закон об организациях-иноагентах.

Ну а на Украине ко времени Евромайдана работали сотни западных НПО и фондов. Наиболее крупные:

1. USAID (это учреждение правительства США).
2. Национальный демократический институт (NDI) и Международный республиканский институт (IRI) — аналогичные фонды Демпартии и Республиканцев.
3. Национальный фонд в поддержку демократии (NED) — Конгресс США.
4. Международный фонд «Возрождение» — принадлежал Джорджу Соросу.
5. Дом свободы (Freedom House) — финансировался преимущественно правительством США.
6. Фонд «Евразия» — основывался при участии USAID.
7. Вестминстерский фонд демократии — британское правительственное учреждение.
8. Британский совет — это НПО, по факту часть МИДа Великобритании.
9. Департамент международного развития — ныне слившийся с британским МИДом в одно министерство.
10. Фонд Эберта — немецкий фонд при партии СДПГ.
11. Фонд Аденауэра — при немецкой партии ХДС.
12. Германский фонд Маршалла — американо-германский фонд, а по факту чисто американский.
13. Канадское агентство международного развития (CIDA) — как и в Британии, слилось с МИДом.

Деятельность так называемых НПО, которые, как мы видим, не независимые и отнюдь не неправительственные, покрыта конспирологической мистификацией, которую разберу в дальнейшем.

Деятельность так называемых НПО, которые, как мы видим, не независимые и отнюдь не неправительственные, покрыта конспирологической мистификацией. Причём с двух сторон. Одни верят, что эти конторы — всемогущие кукловоды, по мановению которых толпы выходят на площади. Другие снисходительно объясняют, что НПО — это безобидные грантодатели, которые просто «поддерживают демократию» и «развивают гражданское общество».

Истина, как обычно, посередине. НПО не выводят людей на улицы. Они делают другое: создают среду, в которой выход людей на улицы в подходящий момент становится неизбежным, а результат этого выхода — предсказуемым.

В нашей методологии это называется бесструктурным управлением. Тысячи грантов, тренингов, стипендий, стажировок и обменов не дают прямых команд. Они формируют сеть людей и организаций, которые в критический момент действуют не по указке из Вашингтона, а по собственной инициативе — просто их инициатива уже давно настроена на нужную волну.

Как это работает на практике?

1. USAID — главный кошелёк. Агентство США по международному развитию формально занимается гуманитарной помощью. На деле через него финансируются сотни локальных организаций, которые занимаются «поддержкой демократии». Сюда входят тренинги для журналистов, обучение наблюдателей на выборах, гранты «независимым» СМИ и мониторинговым центрам. Всё это создаёт информационную среду, в которой единственно легитимной позицией оказывается прозападная.
2. NDI и IRI — кузницы кадров. Национальный демократический институт (близкий к Демпартии США) и Международный республиканский институт (близкий к Республиканской партии) десятилетиями тренировали украинских политиков, активистов и партийных функционеров. Они учили их, как вести кампании, как общаться со СМИ, как организовывать протест. К моменту Майдана в украинской политике уже было целое поколение актива, прошедшее через эти программы.
3. NED — фонд для «демократии». Национальный фонд в поддержку демократии финансируется Конгрессом США и официально создан для «продвижения демократии за рубежом». Через него деньги распределяются по тем же НПО, создавая эффект независимости: формально USAID не вмешивается, NDI не командует, все действуют сами. Но финансовая ниточка ведёт в один центр.
4. Фонд Сороса «Возрождение». Джордж Сорос — классический представитель глобального финансового капитала, который инвестирует в «открытое общество» по всему миру. На Украине его фонд десятилетиями финансировал образовательные программы, издательства, правозащитные организации. Сформированная им повестка — евроинтеграция, права человека, борьба с коррупцией — стала идеологическим каркасом Майдана.
5. Freedom House, Фонд «Евразия», Германский Фонд Маршалла и остальные — всё это элементы одной сети, которая создаёт то, что Дзарасов называет «инфраструктурой контроля», только уже не в формате политэкономии. Замечу: не командной вертикали, а именно инфраструктуры: среды, в которой любое политическое действие, чтобы быть успешным, должно вписываться в заданные Западом рамки.

Как это сработало на Майдане?

Ни одна из перечисленных организаций не вывела людей на площадь 21 ноября. Люди вышли сами. Но когда они вышли, вся эта сеть мгновенно включилась. Западные послы координировали оппозицию. Грантополучатели обеспечивали медийную поддержку. Тренированные активисты организовывали палаточный лагерь. Прозападные политики тут же сформулировали требования, которые вели не к компромиссу, а к смене власти.

И когда Янукович смылся, эта же сеть обеспечила легитимность новой власти в глазах Запада. Через день после переворота новый режим уже был признан, а его представители — приняты в Брюсселе и Вашингтоне.

Что это значит в нашей методологии?

Западные НПО — не кукловоды. Это инфраструктура бесструктурного управления, с помощью которой Центр мир-системы обеспечивает лояльность периферийных элит и контролирует политические процессы, не отдавая прямых приказов. Украина — лишь самый яркий, но далеко не единственный пример того, как эта машина работает.

Ну а теперь давайте предметно: дам иллюстрацию того, как работает бесструктурное управление через грантовую экономику.

Что именно оплачивал Запад?

USAID. Только по линии этого агентства Украина получила более 5 миллиардов долларов с 1992 года. Перед Майданом крупнейшим проектом была программа «Объединяемся ради реформ» (UNITER), бюджет которой составил 45 лямов вечнозеленых. Официально она была направлена на «развитие гражданского общества» и «укрепление демократических институтов». На деле через неё финансировались десятки локальных организаций, которые занимались мониторингом выборов, тренингами для активистов и медийной поддержкой оппозиционных сил.

NED (Национальный фонд в поддержку демократии). В период с 2010 по 2013 год NED выделил на украинские проекты более $14 млн. Деньги шли через американские структуры — NDI, IRI, Freedom House, — а оттуда распределялись среди местных партнёров. Среди получателей были организации, напрямую участвовавшие в Майдане: «Опора» (мониторинг выборов), «Центр политических студий и аналитики», «Институт массовой информации» и другие.

Фонд Сороса «Возрождение». С 1990 года этот фонд вложил в Украину около $200 млн. Ежегодно он финансировал сотни проектов — от образовательных программ до поддержки «независимых» СМИ. К 2013 году фонд был одним из главных спонсоров организаций, которые позже составили костяк «гражданского общества» Майдана. При этом сам Сорос неоднократно публично заявлял, что считает Украину «ключевым полем битвы за будущее Европы».

Freedom House. Эта организация получила от USAID и Госдепартамента США миллионы долларов на «поддержку демократии» в Украине. В 2012 году только по одной программе «Укрепление демократических институтов» бюджет составил $3,5 млн. Freedom House активно работал с украинскими НПО, обучал наблюдателей на выборах и финансировал медиапроекты, критиковавшие власть Януковича.

Канадское агентство международного развития (CIDA). Канада, будучи родиной большой украинской диаспоры, также активно вкладывалась в «демократизацию». В 2011–2013 годах CIDA выделила более $25 млн на проекты в Украине, включая программы по «укреплению верховенства права» и «поддержке гражданского общества». Значительная часть этих средств шла через канадские НПО, работавшие напрямую с украинскими активистами.

К 2013 году Украина была опутана сетью организаций, которые существовали на западные гранты и чья деятельность была направлена на формирование прозападной повестки. Это не значит, что каждый получатель гранта был агентом и выполнял прямые указания. Но все вместе они создавали среду, в которой:

1. Единственно легитимной позицией считалась евроинтеграция.
2. Любая власть, отклонявшаяся от этого курса, автоматически объявлялась коррумпированной и антинародной.
3. Активисты, журналисты и политики, прошедшие через западные тренинги, говорили на одном языке и действовали по одним лекалам.

Когда Янукович отложил подписание Соглашения об ассоциации, эта среда сработала как единый механизм. Люди вышли на Майдан не потому, что им заплатили. Они вышли потому, что годами жили в информационном поле, где «европейский выбор» был единственной альтернативой «совку». А когда протест перерос в переворот, та же сеть обеспечила его легитимацию на Западе.

Это и есть бесструктурное управление в действии. Никто не отдавал приказов. Но результат был предопределён. Разумеется, это возможно исключительно при наличии местных условий.

Теперь возникает резонный вопрос: почему полыхнуло именно на Донбассе? Ведь база русскоязычного населения была по всему Востоку и Юго-Востоку Украины, не считая Крыма (о нём поговорим отдельно).

Донбасс был главным локомотивом украинской экономики, но с низким органическим строением капитала (старые шахты, советские заводы) и сверхэксплуатацией труда. После смены власти в Киеве новый режим взял курс на деиндустриализацию и разрыв кооперационных связей с РФ. Это означало для Донбасса отключение от рынков и, в перспективе, списание основных фондов. Местная элита среднего порядка не могла конкурировать в новой либеральной модели — это материалистические основы сепаратизма. Впрочем, основания могли проявиться в любой форме. Эту форму подарили новые власти двумя мерами.

Во-первых, новая Рада отменила закон «Об основах государственной языковой политики № 5029-VI» от 3 июля 2012 года, который предусматривал использование языков меньшинств на официальном уровне в тех регионах, где на них говорили свыше 10% населения. Речь в первую очередь о русском языке, на котором в ряде регионов говорило значительно больше номинальных 10%.

Во-вторых, по Украине прокатилась волна уничтожения символики, объединявшей страну с Россией общей историей. Разворот на запад требовал привести надстройку к базису. Проявлялось это в первую очередь в виде ленинопада — волны уничтожения памятников Ленину, которую местами организовывали новые власти, а местами не мешали организовать активистам правых партий.

Какой бы ущербной ни была Партия регионов, она формально представляла интересы своих избирателей. Теперь же у них отобрали свободу выражения и явно продемонстрировали, кого на самом деле победил Евромайдан. В своё время Партия регионов позаботилась зачистить потенциальных конкурентов на Юго-Востоке и Востоке Украины и сформировала симбиоз с КПУ. Как только партии в одночасье утратили влияние, так сразу полстраны лишились представительства. Нечто подобное относительно недавно можно было наблюдать в Сирии после падения режима Асада. Все компактные национальные меньшинства имели свои силы для борьбы, за исключением алавитов побережья. К моменту прихода боевиков там просто не сложилось структур управления. А не было их зачатков изначально, потому что правящие круги ранее не давали им сорганизоваться перманентно.

Стихийно в этот момент начали преобладать настроения децентрализации власти, которые теоретически могли дать Востоку защиту от новых преобразований. Так возникла идея федерализации. Забавно, что вообще эту идею в нашей современности первым озвучил в 1987 году националист Вячеслав Черновол. Использовал её и Кучма. Но теперь идею озвучил депутат от Партии регионов Вадим Колесниченко, а позднее подхватил Медведчук. Забегая вперёд, эта идея прекрасно зашла в Кремле, и её официально начали поддерживать в России.

Несмотря на то, что по Украине шли митинги противников Майдана, первым вроде как был Донецк 26.01.2014 со скромной одной тысячей митингующих — подтягивались и другие регионы. В Харькове в конце февраля стихийно возникло Движение в защиту Харькова, куда сходу попытались вписаться активисты КПУ, «Боротьбы», блока Наталии Витренко и других местных организаций. Начались митинги в Одессе и Крыму. Эти события получат название «Русская весна» — по аналогии с арабской весной 2011 года. Можно взглянуть на харьковчан как на некий образец работы стихийных мероприятий.

Кто туда входил?

1. Большую часть составляла стихия из простых горожан, протестовавших против последствий Евромайдана и угрозы запрета русского языка. Вокруг памятника Ленину они разбили палаточный лагерь, организовали медпункт и полевую кухню. Они и инициировали движение.
2. Общественная организация «Защитники города Харькова» (присоединилась в марте 2014). Это уже была более структурированная группа, созданная для координации протестов (организаторы: Сергей Юдаев, Егор Логвинов и Артём Трофимов). Сыграла ключевую роль в радикализации, включая провозглашение Харьковской Народной Республики и разгон Евромайдана. Состояла из множества подгрупп и лиц, связанных с Партией регионов и Россией.
3. Спортклуб «Оплот» — силовое крыло антимайдановцев, состоявшее из ветеранов силовых структур. Лидер Евгений Жилин открыто призывал депутатов вооружать участников Антимайдана для защиты от киевской хунты.
4. Политические и партийные активисты: активное участие принимали члены Партии регионов, а также «Украинского выбора» (политсоветник Виктора Медведчука) и Компартии, которые координировали силы и разрабатывали политическую повестку.
5. Мелкие партии и движения — вроде «Женского движения Харькова», «Боротьбы», блока Наталии Витренко и других мелких организаций.

То есть картина типичная. Стихия, получив источник возмущения, собирается. На огонёк подтягиваются разные группы, чтобы принять участие и повысить своё влияние. У кого-то есть более чёткие и далёкие планы, о которых нерадикализованные массы ещё не знают или не до конца разделяют. Стихия всегда и везде ведёт себя примерно одинаково.

Разумеется, Россия не могла остаться в стороне, но об этом мы поговорим отдельно.

В русскоязычном сегменте интернета при анализе последующих событий большинство исследователей пишут про культурные связи с Россией, статус русского языка, апелляцию Майдана к бандеровцам. И всё это выдаётся как катализатор причин бунта Юго-Востока. В проукраинских источниках всё проще: бунт инспирирован Москвой. Мы же как приверженцы марксистской методологии не можем этими объяснениями удовлетвориться. В этом конфликте не столько этническое или геополитическое столкновение, сколько турбулентность на структурном разломе мировой капиталистической системы. Прорвать могло где угодно на постсоветском пространстве. Но предшествующие события, которые мы рассматривали во второй части, сделали Украину именно тем самым местом.

Работа «в полях» в составе тогдашнего коллектива ИГСО и опросы активистов, приехавших в Белгород, рисовали следующую картину. Перед нами антиолигархический протест, который пытаются подчинить себе или направить внешние силы, включая нас.

Евромайдан в сознании рядового активиста и вчерашнего аполитичного человека был переворотом, который привёл к власти националистические силы и разрушил остатки социальной защиты. В ответ на это на Юго-Востоке развернулась «настоящая народная революция». Дальше шли разногласия. Кому-то достаточно было федерализации, часть воспринимала Россию как РСФСР и хотела войти в её состав, часть хотела создания принципиально нового государства — условной «Новороссии».

То есть это борьба регионов, ощутивших на себе, что Украина превращается для них в «новую колониальную периферию». Дополнительно к этому Украина стала ареной, где столкнулись два империализма — западный (Центр) и российский (полупериферийный), причём российский был в оборонительной позиции, пытаясь отстоять свою зону влияния. Это было не моральное противостояние («русский мир» vs «европейский выбор»), а объективный результат кризиса всей системы.

Промышленный Донбасс исторически был встроен в одни глобальные цепочки стоимости с Россией. Его вбрасывание в новую украинскую либеральную модель означало для региона экономическую смерть — списание основных фондов и безработицу. Именно это создало тот самый «материалистический базис» для сепаратизма. Для локальных элит это была обречённая, но вынужденная попытка сохранить контроль над своими активами.

Российская элита оказалась неспособна предложить реальный «делинкинг» по Амину. Москва использовала восстание для собственных геополитических игр, не имея долгосрочной стратегии развития захваченных территорий.

Трагедия в том, что Кремль воспринимался восставшими и митингующими как друг, в то время как он сам был частью той самой олигархической системы, против которой выступали повстанцы.

Официальная поддержка оказывалась ровно в той мере, чтобы использовать восстание как рычаг давления, но не для его полной победы, которая создала бы опасный прецедент народной революции у границ России.

Действия Москвы были скованы её собственным полупериферийным положением. Россия могла при желании (которого местами и не было) дестабилизировать соседа, но была неспособна на полноценное «переформатирование» экономики Донбасса под свои глобальные цепочки стоимости, что обрекло регион на роль дотационной «чёрной дыры».

Наиболее стремительно события всё же развивались в Крыму. Уже 23.02.2014 в Севастополе прошло так называемое «Народное вече», на которое собралось около 30 000 человек. Оно отстранило от власти проукраинское руководство города и избрало народным мэром предпринимателя Алексея Чалого. Казалось бы, сепаратисты первыми начали захватывать администрации? Ан нет, нечто подобное началось во время Евромайдана на западе страны.

«Правый сектор»* вспомнил об одной древней акции — «поезде дружбы», которую проводила одна из формирующих его организаций, УНА-УНСО (которую основал Юрий Романович Шухевич, сын нациста Романа Шухевича), и стал угрожать послать такие поезда. В Раде это озвучил депутат Радикальной партии Игорь Мосийчук. И тем самым новые власти сделали только хуже. В Севастополе начали создаваться отряды самообороны. Эта инициатива быстро перекинулась на Симферополь. Киеву срочно нужен был противовес. Таковой имелся в лице Меджлиса крымско-татарского народа. Эта община составляет около 12 процентов населения Крыма и в целом расколота относительно России. Данные опросов после 2014 года рисуют картину: 75% за РФ или сохраняют видимую лояльность, а активных недоброжелателей РФ примерно 13–15%. Если предположить, что реальная картина хуже, то важен момент, что большинство лояльно пассивно и постфактум, а активное меньшинство было готово действовать в моменте. Этим и объясняется формирующаяся картинка нелояльных нацменов.

Тем не менее в 2014 году это была полноценная контрсила, которую Киев использовал для контрмитингов. Эта ситуация длилась недолго. Уже 27.02.2014 неизвестные вооружённые люди без опознавательных знаков в количестве около 30 человек заняли здания Верховного совета и Совета министров Автономной республики Крым. А уже 6.03.2014 Верховный совет принял решение войти в РФ. Ну а спустя 10 дней прошёл тот самый референдум, где большинство крымчан поддержали смену курса.

Задним числом эти события трактуются как акт агрессии. Но в действительности инициатива исходила из Крыма снизу. Но снизу не в понимании широких народных масс, которые хоть и радостно вышли на улицы, но не служили генератором активной инициативы. Разберём механику принятия решений в следующем посте.

Чтобы понять, как присоединение Крыма происходило на деле, стоит посмотреть на ключевых игроков, принявших на себя ответственность в критический момент. Их часто называют «крымским триумвиратом»:

1. Алексей Чалый. Успешный предприниматель и ученый (создатель компании «Таврида Электрик»), стал отправной точкой «Крымской весны». Именно он 23 февраля 2014 года на многотысячном митинге в Севастополе был избран «народным мэром» и инициировал создание добровольных дружин для защиты города. Его появление на подписании договора о присоединении Крыма к России в простом черном свитере стало символом того, что решения принимали не кабинетные политики, а люди, вышедшие из народа.
2. Сергей Аксёнов. Лидер партии «Русское единство». Именно он 27 февраля 2014 возглавил правительство Крыма и обратился к Владимиру Путину за содействием в обеспечении мира, взяв на себя всю полноту исполнительной власти в критический момент.
3. Владимир Константинов. Будучи главой крымского парламента, он обеспечил политическую и юридическую рамку для процесса. Заявления о том, что Крым может «поднять вопрос о собственном статусе», он делал еще в начале 2014 года, а затем именно под его руководством принимались все ключевые решения о референдуме.

Их действия опирались на уже существовавшее в Крыму массовое пророссийское движение, которое и стало той средой, где возникла «Самооборона Крыма». Эта структура, впоследствии преобразованная в Народное ополчение, стала силовой опорой новой власти. Среди ее ключевых координаторов были Михаил Шеремет (впоследствии вице-премьер Крыма) и полковник Юрий Абисов (командир крымского «Беркута»).

Таким образом, можно сказать, что в Крыму сложился уникальный союз народных лидеров, местных политиков и силовиков, которые действовали на опережение, исходя из воли значительной части населения полуострова.

Таким образом, можно сделать очевидный вывод, который сделали немногие, как в России, так и на Украине.

Вывод этот прост до безобразия: «Крым сам присоединил к себе Россию, а не наоборот». То есть инициатива и движущая сила воссоединения шла не из Кремля, а снизу, от самих крымчан, а точнее от местных центров силы. Москва же была вынуждена на это реагировать.

Почему так?

1. Центр принятия решений был в Крыму, а не в Москве. Российские власти колебались до последнего, а все ключевые решения принимались на месте, в Симферополе и Севастополе. Это крымчане поставили Кремль перед фактом, на который ему пришлось отвечать. Молчание в медиа потом успешно выдаётся за «умные люди в высоких кабинетах планы разрабатывают». В действительности же работает пословица «молчи, за умного сойдёшь».
2. Присоединение не было результатом долгосрочной стратегии или патриотических мотивов. Скорее, это была «вынужденная мера» — из-за опасений повторения южно-осетинского сценария, когда дислоцированные на полуострове российские войска могли быть втянуты в вооружённый конфликт. Да и на популярности это скажется. Регион, который внутри РФ считают русским, сам пришёл и просится в состав. Развернуть его обратно может только политический самоубийца.

Разумеется, возникает вопрос: а где доказательства такой версии?

Виктор Баранец в своей книге «Спецоперация "Крым 2014"» пишет, что единого плана действий у российского руководства изначально не было. Он утверждает, что рассматривался запасной вариант — в случае неудачи или нерешительности Кремля ограничиться защитой Севастополя, окопаться там и не распространять операцию на весь полуостров.

Либералы из «Медузы» ранее опросили более двух десятков участников событий с разных сторон. Один из главных выводов материала — распространённое ощущение, что «никто не верил, что это всерьёз».

Ну и ещё ранее сам Путин в фильме «Крым. Путь на Родину» рассказал, что решение о начале операции по возвращению Крыма было принято только после того, как стали известны результаты закрытых соцопросов, показавших, что 75% жителей полуострова готовы проголосовать за присоединение к РФ.

Таким образом, действия Кремля были реакцией на общественные настроения, а не реализацией заранее утверждённого плана.

Именно Крым присоединил к себе Россию, а не наоборот — по факту.

Донбасс не смог повторить крымский сценарий, потому что здесь отсутствовали все те ключевые факторы, которые сработали на полуострове.

1. В Крыму ключевую роль сыграло присутствие российского Черноморского флота. Военные, дислоцированные на полуострове, смогли быстро взять под контроль ключевые объекты. На Донбассе же никаких российских военных баз не было. Москва, обжёгшись на международной реакции по Крыму и надеясь на дипломатическое урегулирование, не решилась на повторную силовую операцию. В результате киевская власть, оправившись от шока, смогла перебросить войска и начала так называемую антитеррористическую операцию (АТО) против безоружных вначале протестующих. Местное народное ополчение было вынуждено воевать тем, что удалось захватить в отделениях милиции и СБУ.
2. В Крыму местные элиты либо сразу встали на сторону народа, либо были быстро отстранены. Донбасс был вотчиной олигарха Рината Ахметова, чья империя включала заводы и шахты по всему Донбассу. Для него разрыв с Украиной означал потерю рынков, разрыв логистических цепочек и, что немаловажно, потерю политического влияния в Киеве. Его люди в Партии регионов сначала занимали выжидательную позицию, а затем и вовсе дистанцировались от протеста. Без ресурсов Ахметова и его административного аппарата протест лишился мощной организационной и финансовой базы, которая могла бы консолидировать регион.
3. Значительная часть местной бюрократии и силовиков, в отличие от крымчан, подчинилась Киеву, а назначенный из центра олигарх-губернатор Сергей Тарута пытался маневрировать, но в итоге не смог ничего противопоставить радикалам с обеих сторон.
4. Экономика Донбасса — шахты и заводы — была глубоко интегрирована в украинскую и российскую. Мгновенный разрыв этих связей грозил коллапсом, и это понимали все.

Таким образом, Москва оказалась перед выбором.

В Донецке события первоначально развивались схожим образом — как стихийная реакция на киевский переворот. Возникло так называемое Народное ополчение Донецка, которое стало той силой, что попыталась повторить крымский сценарий, но столкнулась с совершенно иными условиями. Центральной фигурой первого, самого романтического этапа этого движения был, безусловно, Павел Губарев. Абсолютно случайный человек. До событий 2014 года он был местным предпринимателем, владельцем небольшой рекламной фирмы. Стихия внезапно вознесла его наверх. 1 марта, на многотысячном митинге у здания Донецкой ОГА, его избирают «народным губернатором» Донбасса. Губарев формулирует главные требования: отказ признавать власть киевской хунты, федерализация Украины и проведение референдума о статусе региона. Он возглавляет захват здания ОГА и пытается создать альтернативные органы власти. Его быстро арестовывает СБУ по обвинению в сепаратизме, и он проводит два месяца в заключении, став одним из первых политзаключенных Русской весны. После освобождения, уже в мае 2014-го, он возвращается в Донецк как герой, но его политическая роль постепенно сходит на нет, так как самое интересное он пропустит.

Сам процесс создания ополчения был таким же стихийным, как и протест. После ареста Губарева и на фоне слухов о движении на Донбасс радикалов «Правого сектора» некоторые жители начали самоорганизовываться. Первыми опорными пунктами ополчения стали захваченные здания СБУ и МВД. Ключевую роль на этом этапе сыграл Александр Ходаковский — командир донецкого спецподразделения «Альфа», который вместе со своими бойцами отказался выполнять приказы из Киева и перешёл на сторону протестующих. Они создали костяк, вокруг которого начали собираться гражданские: шахтёры, охранники, ветераны-афганцы. Сбор отрядов проходил на глазах у всех. Один из первых организаторов, Игорь Стрелков, позже описывал, как в Славянске «люди приходили с чем попало — с охотничьими ружьями, с травматикой, а кто-то и просто с ломом». Ополчение страдало от острой нехватки всего: от элементарной экипировки и медикаментов до тяжёлого вооружения. Первые серьёзные успехи были достигнуты лишь после захвата складов и арсеналов.

История Губарева и первого, ещё романтического ополчения — это наглядная иллюстрация того, почему на Донбассе не сработал крымский сценарий. Инициатива действительно шла снизу. Причём совсем снизу. Но здесь, в отличие от Крыма, не было мощной «инфраструктуры контроля». Местные элиты во главе с Ахметовым не поддержали восстание и просто по первости не вмешивались. А Москва, обжёгшись на Крыме, не решилась на прямую поддержку. В результате народный порыв, который в Крыму был мгновенно оформлен в новую государственность, на Донбассе был вынужден вести войну.

Нам явно нужен небольшой оффтоп. Я должен объяснить, что я понимаю под стихийностью и массовостью протестов. Потому что есть иная точка зрения, которую озвучивал тот же Стрелков. Мол, реально Новороссия нужна была только добровольцам и незначительному числу местных. В то время как основной массе плевать. Мои знакомые ветераны СВО так же неоднократно рассказывали, что видят беженца и возмущаются в духе: а почему за тебя, жителя условного Харькова, русские должны кровь проливать?

Мы действительно склонны представлять масштабные события как нечто тотальное: миллионы людей на улицах, единый порыв, вся страна встала. Но это миф, созданный задним числом. Реальность всегда скромнее и суровее.

Возьмём наш «золотой стандарт» — Октябрь 1917-го. В массовом сознании это штурм Зимнего, огромные толпы, грандиозный масштаб. Прям как у Эйзенштейна. Но если вглядеться в факты, картина иная. В Петрограде, городе с двухмиллионным населением, в решающие дни октября/ноября на улицы вышли от силы несколько десятков тысяч человек. Остальные сидели по домам. Да, они не оказывали сопротивления и в массе своей сочувствовали, но реально действовали, рисковали жизнью и брали власть отряды Красной гвардии и матросы, насчитывавшие, по разным оценкам, всего 20–30 тысяч человек на весь огромный город. Это и было то самое активное меньшинство. А когда Керенский подводил баланс, то обнаружил, что у Временного правительства сил-то поменьше будет.

На Донбассе в 2014 году сработал тот же самый механизм, но в гораздо более слабой и стихийной форме. Миллионы людей были недовольны переворотом в Киеве, боялись радикалов и не хотели жить под властью нового режима. Но подавляющее большинство из них, как и петроградские обыватели в 1917-м, заняли выжидательную позицию.

Среди вчерашних аполитов даже такое меньшинство — это уже масштаб. В 1917 году у активного меньшинства была мощная, десятилетиями строившаяся партийная организация, были свои газеты, оружие и, что самое главное, программа действий. На Донбассе же вчерашние аполитичные предприниматели, шахтёры и охранники, которые впервые в жизни взяли в руки оружие, были вынуждены создавать всё это с нуля, под огнём, без связи, без единого центра и с мутными перспективами внешней поддержки.

И когда в этих условиях сотни и тысячи людей всё равно пошли в ополчение — это действительно был колоссальный масштаб низовой активности, сопоставимый по духу с 1917-м, но не имеющий и сотой доли его организации.

Почему же большинство всегда пассивно?

В основе этой апатии лежит простая материалистическая логика. Восстание — это ставка на жизнь. Крестьянин или рабочий, у которого есть хозяйство и семья, не будет рисковать, пока не увидит, что за восставшими стоит реальная сила, способная защитить его от ответки. В 1917 году этой силой стали Советы и Красная гвардия. В Крыму — российский флот. А на Донбассе такой силы не было. Поэтому авангард ополченцев оказался в трагической ловушке: он рисковал всем, подавая пример, но не мог дать большинству главного — гарантии быстрой победы. Отсюда и апатия, о которой говорил Стрелков.

Эта диалектика меньшинства и большинства (куча людей втянулась в движение, но большинство всё равно сидело на попе ровно) объясняет, почему СВО стала неизбежной, при отсутствии иных факторов, разумеется. Активное меньшинство на Донбассе, в отличие от Крыма, не получило той «инфраструктуры контроля», которая позволила бы быстро перевести пассивное большинство в активную поддержку.

Дальше события общеизвестны, но постараюсь коротко напомнить. После Крыма Кремль пребывал в осторожной эйфории. Нужно было договориться с западными партнёрами и узаконить новую ситуацию. Другое дело, что развитие экономического кризиса приводило западных партнёров к осознанию того, что им нужна вся Украина, без российской зоны влияния. В этих обстоятельствах отставной офицер ФСБ Игорь Всеволодович Гиркин, более известный как Стрелков, с отрядом в 52 добровольца на скромное пожертвование олигарха-аутсайдера Малофеева провернул блестящую операцию. По его расчётам, Донбасс находился в стадии вялотекущего протеста, который был бы со временем подавлен. Нужно было спровоцировать Москву на прямые действия. С отрядом в 52 человека 12 апреля 2014 года он занимает Славянск — символический город и локальный логистический центр. Отряд вырос на 300 человек за счёт местных, и на Донбасс потянулись добровольцы. После сожжения Дома профсоюзов в Одессе их количество только увеличивалось — как за счёт местных граждан Украины, так и из России. Упоминавшийся на канале нацбол Дмитрий «Кострома» Талантов поехал на Донбасс как раз в эти дни. Вообще многие из знакомых политизированных потянулись.

Стратегия Стрелкова к желаемому результату не привела. После Крыма Россия столкнулась с первым пакетом санкций. Прямое участие в конфликте могло вызвать серьёзные секторальные санкции, такие как отключение от SWIFT и эмбарго на энергоносители — ну то есть то, что мы имеем сейчас. Потому в верхах РФ разгорелась подковёрная борьба, отголоски которой я мог наблюдать непосредственно изнутри. Об этом чуть позднее.

Стрелков по итогу получил не то, чего хотел. Он ждал регулярную армию, а не самостоятельную борьбу народного ополчения в информационной изоляции. Отсутствие прямой поддержки для него стало предательством.

Тем не менее волна захватов административных зданий прокатилась от Краматорска до Горловки. Сидение Стрелкова в славянско-краматорской агломерации дало возможность организоваться ополчению. Из крупных отрядов можно отметить:

1. Батальон «Оплот» бывшего электрика Александра Захарченко в центре Донецка.
2. Батальон «Восток» бывшего спецназовца из «Альфы» СБУ Александра Ходаковского. Контролировал Макеевку.
3. Отряд Игоря «Беса» Безлера, контролировавший Горловку.
4. «Спарта» под командованием Арсена «Мотороллы» Павлова, контролировавшая юг Донецка.
5. Батальон «Сомали» Михаила «Гиви» Толстых, также сидел в Донецке.
6. Батальон «Заря» из Луганска народного губернатора Валерия Болотова. Надо сказать, что до Болотова был другой народный губернатор, Александр Харитонов, но его, как и Губарева, быстро повязала СБУ.
7. Бригада «Призрак» Алексея Мозгового, контролировавшая Алчевск.
8. Батальон «Бэтмен» Александра «Бэтмена» Беднова, также засевший в Луганске.
9. Казаки атамана Козицына, которые в Антраците устроят бандитскую республику.

Были и более мелкие отряды. Но именно эти стали центрами фактической силы.

Таким образом, к моменту прорыва из Славянска Стрелков столкнулся с уже оформившимися центрами силы — но не только в Донбассе. Пока ополченцы спорили, наступать или обороняться, Киев стремительно превращался в такой же клубок противоречий, только с куда большими ресурсами. Если в ДНР и ЛНР бывшие шахтёры и электрики создавали армию с нуля, то Украина получила от Запада не только моральную поддержку, но и первые транши финансовой помощи, а главное — время на мобилизацию.

В Донбассе подковёрная борьба шла между «умеренными» и «максималистами»: первые были готовы договариваться с Киевом и Москвой о заморозке конфликта, а вторые горели идеей похода на Киев и построения условной Новороссии. В Киеве же борьба шла между олигархическими кланами, которые использовали войну для передела активов. Коломойский, чьи батальоны «Айдар» и «Азов» воевали на фронте, параллельно отжимал бизнес у конкурентов. Порошенко, став президентом, использовал военное положение для консолидации власти и давления на ту же «Приват»-группу. Ахметов, потерявший контроль над Донбассом, лихорадочно пытался сохранить остатки империи на подконтрольной Киеву территории.

В ДНР главный конфликт разгорелся между назначенцем Кремля Захарченко и полевыми командирами. Сам Захарченко стал идеальным кандидатом для Москвы, так как был местным и полностью лояльным. Игорь Стрелков же, столкнувшись с неприятностями, желал наступления до Киева — впрочем, ресурсов у народных республик пока для этого не было.

В Донецке ему сопротивлялся и Александр Ходаковский, не желавший превращать город в поле боя, за что подвергся остракизму. Оказавшись в изоляции, он был вынужден подчиниться Захарченко, сохранив при этом остатки влияния.

Казалось бы, Безлер был естественным союзником Стрелкова, однако хоть они и начинали вместе, между ними возник конфликт. Слишком независим был Безлер, да и из разных ведомств они происходили: Безлер, например, был из ГРУ, а Стрелков — экс-ФСБшник.

Гиви и Моторолла хоть и были радикально настроены, но собственных политических амбиций не имели.

В ЛНР внутренняя борьба приняла ещё более хаотичный характер, где на первом плане были контроль над потоками контрабанды и угля. Тут ставкой Администрации Президента РФ был Игорь Плотницкий, который при поддержке Москвы начал планомерно наводить «порядок», физически устраняя конкурентов и присваивая себе их бизнес. Его изначально Болотов поставил на батальон «Заря», и по факту «За Зря» в дальнейшем станет базой влияния Плотницкого.

После тяжёлого ранения Болотов уйдёт, и Плотницкий развернётся вовсю. Оппозицией ему были Мозговой и его казачий союзник Павел Дрёмов. Козицин и Беднов же были сбоку. Козицин так вообще создал государство в государстве — казачью республику в Антраците на юге ЛНР. Конфликтовал с Болотовым из-за мародёрств и прочего криминала.

Беднов был немногим лучше. Его силы прославились беспределом на подконтрольных территориях.

Таким образом, пока в республиках Захарченко и Плотницкий зачищали нелояльных полевых командиров, а вчерашние герои сопротивления становились «неудобными» и подлежали устранению, Киев решал ровно те же задачи — зачистку конкурентов и концентрацию власти. Разница была лишь в том, что в ДНР и ЛНР это делалось кустарно, с помощью нескольких автоматчиков, а в Украине — с привлечением государственной машины, СБУ и новообразованных добровольческих батальонов, которые быстро стали инструментом сведения счётов.

Вот так противоречиво — и зеркально — развивалась ситуация по обе стороны фронта.

Ошибкой было бы полагать, что в России не было сил, которые не устремились заполнить политический вакуум, сложившийся на юго-востоке. Во всех источниках, как правило связанных с поддержкой Украины, говорится об однородной роли России. Но она никогда таковой не была.

Российские элиты подошли к украинскому кризису без единого мнения. В правительстве и силовых структурах столкнулись два подхода: радикальный «план максимум» от некоторой части силовых кругов и прагматичный курс на «заморозку» со стороны Администрации Президента.

Поговорим о силовиках. Точнее об их логике.

Эта группировка, опиравшаяся на ГРУ и часть генералитета, была настроена наиболее решительно, воспринимая постмайданную Украину как плацдарм Запада, и надо сказать, что эта позиция была реалистичной. Победа Майдана ими воспринималась как первый шаг для будущей войны, но уже на территории РФ.

Многие либералы строят свои рассуждения на том, что, если бы Россия просто смирилась с Майданом, не было бы ни Крыма, ни Донбасса, ни СВО, а страна спокойно развивалась бы.

Что это означало в краткосрочной перспективе? Это не просто молча согласиться со сменой власти в Киеве. Это означало бы: признать, что Украина входит в ЕС и НАТО; признать, что Крым становится базой ВМС США/НАТО вместо российского флота; признать, что русскоязычное население Донбасса будет жить по законам «декоммунизации» и героизации УПА*, а любые протесты будут подавлены силой. Для любой элиты, даже самой компрадорской, это был бы акт политического самоубийства. Но давайте представим фантастический сценарий: некая «либеральная фракция» в Кремле победила и решила «не вмешиваться». Чёрт с этими хохлами, нам ведь о России думать надо?

Первое, что происходит: Украина окончательно закрывается для российского бизнеса. Российские банки теряют многомиллиардные активы. «Газпром» и «Транснефть» теряют контроль над трубой. Оборонные заводы, завязанные на украинские комплектующие, могут встать в любой момент. Впрочем, последнее частично решаемо. Но в любом случае мы имеем моментальный экономический шок, который бьёт по ключевым инсайдерам. Внутри российской элиты немедленно начинается война: «силовики» обвиняют «либералов» в предательстве, а «либералы» не могут предложить ничего, кроме новой порции затягивания поясов. Политический кризис становится неизбежным.

Донбасс всё равно бурлит, но помощь ему не идёт. Восстание подавлено, начинаются репрессии. На российскую территорию неизбежно хлынул бы поток беженцев (что случилось и так, но чуть в меньшем масштабе).

Вдоль границы формируется пояс напряжённости. Ничто не мешает начать перестрелки и провокации — в случае чего.

В итоге получим ту же самую войну, но попозже и пожёстче. Вот такая логика двигала силовиками, которые топили за превентивную эскалацию.

Так подождите. А почему бы ЕС не остановиться на Украине или Белоруссии? Да, Россия проиграет зарубежье. Но почему обязательно всё должно вылиться в войну?

В рамках нашей методологии на основе первой и второй частей остановиться было невозможно. И дело не в злой воле или русофобии, а в структурных причинах. ЕС не мог остановиться, потому что это противоречило бы самой логике выживания капиталистического центра в условиях кризиса.

Для ЕС и стоящего за ним глобального капитала Украина была не самоцелью и не финальной точкой. Это был критически важный ресурс для выживания в кризисе. Ресурс — это не добыча. И когда этот ресурс оказывается под контролем, а кризис от этого в самом ЕС никуда не уходит, возникает та же самая потребность в экспансии, которая привела немецкий бизнес на Украину. Только теперь её вектор неизбежно смещается дальше — на восток, к ещё более дешёвым ресурсам самой России. И ключ к пониманию этого — в том, что именно нужно было европейскому капиталу от Украины. Это не только рынок сбыта, но и:

1. Энергетический транзит: контроль над трубой, ведущей российский газ в Европу. Цель — не просто получать газ, а диктовать условия его поставок, что ставит под внешний контроль российский бюджет, с поправкой на китайские трубопроводы.
2. Чернозём: возможность масштабной экономии на продовольствии, куда в первую очередь устремляются западные агрохолдинги.
3. Дешёвая и квалифицированная рабочая сила: тот самый «немобильный труд» Аргири, который можно эксплуатировать с гораздо большей нормой прибыли, чем у себя дома.

Освоение этих ресурсов временно смягчает, но не лечит кризис. Представьте себе тяжело больного, который получил дозу сильного, но временного лекарства. Как только действие спадает, болезнь возвращается, а для нового лекарства требуется ещё большая доза. Здесь работает та же логика:

После интеграции Украины в европейские структуры на неё распространяются те же правила игры, что и на Грецию. Её промышленность будет добита, а экономика превращена в сырьевой придаток. Это даст временную передышку европейским ТНК, но не решит фундаментальную проблему — тенденцию нормы прибыли к понижению.

Чем больше ресурсов потребляется, тем больше их требуется для поддержания системы в логике глобального кризиса. Это как с кредитным пузырём: чтобы его обслуживать, нужно брать новые, всё большие кредиты. Освоив Украину, европейский капитал окажется перед лицом тех же проблем, но в ещё большем масштабе. Ему снова нужны будут новые рынки и дешёвые ресурсы. Где их брать? Только в России.

И вот тут на сцену выходит НАТО. В условиях, когда российская элита демонстрирует полную неспособность защищать свои интересы и сдаёт одну позицию за другой — что и предполагает фантастический сценарий из поста выше, — военный захват российских ресурсов становится не просто возможностью, а экономической неизбежностью. Зачем платить за газ, если можно контролировать добычу? Зачем конкурировать с российским зерном, если можно контролировать землю?

Поэтому остановка ЕС на Украине была бы возможна только в том случае, если бы он перестал быть капиталистическим. Что является ещё большей фантастикой.

Оппонировала линии силовиков Администрация Президента, которую тогда возглавлял Сергей Иванов, а курировал украинское направление Владислав Сурков. Собственно, сам Сурков никогда не руководил АП. Он всегда занимал должность бессменного зама и был теневым управляющим структурой. Начинал он ещё в бытность главой АП Волошина и стал соархитектором той системы, что именуют «управляемой демократией». Только вот в конце 2011-го она дала сбой, когда до этого индифферентные средние слои города вышли на улицы. Протесты нарастали вплоть до Болотной 6.05.2012. Дальше прокатилась волна репрессий, и либералы оседлали протест.

Тем не менее политическая система испытала серьёзный стресс. Несмотря на глубину кризиса, систему удалось не просто стабилизировать, а полностью переформатировать, переведя в режим прямого и жёсткого силового контроля.

Позиции Суркова в АП не просто не ослабли после такого провала, но, напротив, усилились. Именно он стал проводником умеренной линии по Украине.

Тут нужно сделать оговорку. А то я нарисовал вам картину жёстких силовиков — и вполне логично, что им противостояли прагматики из АП. Тем не менее это всё ещё плоская конспирология. В реальности всё было сложнее и, я бы сказал, трагичнее. Это всё-таки борьба разных фракций правящего класса.

Силовики были наиболее последовательной группой. Но не потому, что они «плохие парни» или радетели за державу, а потому что они, в силу своей профессии, лучше других понимали материальную реальность. Они видели не просто «экзистенциальную угрозу», а конкретные вещи: размещение ПРО, базы НАТО, радикалов у границ. Они понимали, что время компромиссов кончилось.

Их «план максимум» был отнюдь не авантюрой, а трезвой оценкой: если сейчас не остановить этот процесс, через пять-семь лет война придёт на нашу территорию. В этом они были абсолютно правы. Правда, не так, как они хотели бы. СВО, по сути, и стала запоздалой реализацией их сценария — только инициатива исходила уже от России, но в худших условиях.

Противостоявшая им «партия Суркова» — не миротворцы, но и не «пятая колонна» по природе своей. Это были обычные менеджеры, которые мыслили в логике инсайдерской ренты. Их идеальная картина мира — это не война и не мир, а бесконечная «заморозка», раз уж так само собой сложилось. Почему? Потому что замороженный конфликт — это идеальная среда для извлечения ренты. Он не требует мобилизации, но позволяет сохранять рычаги влияния и, что самое главное, не закрывает окна в офшоры.

Для них война была катастрофой не потому, что они пацифисты, а потому что санкции и изоляция рушили их бизнес-модель, основанную на вывозе капитала в Лондон. Они были готовы «договариваться» бесконечно, потому что сам процесс торговли вокруг Украины приносил им политические и, вероятно, материальные дивиденды.

Вся история 2014 года — это трагедия раскола правящего класса РФ. «Силовики» через СВР и ГРУ поддали импульса Русской весне, позволив добровольцам почти без препятствий приезжать на Донбасс. «Прагматики» из АП тут же начали этот импульс гасить, саботируя любую помощь и вставляя палки в колёса.

Стрелков ждал армию, а приехал Сурков и Ко. В этом вся суть. Ополченцы стали заложниками этой подковёрной борьбы. Им дали оружие, но не дали победить. Их героизм был использован, а затем списан в утиль, потому что «прагматики» убедили Кремль, что игра на поле минского договорняка выгоднее, чем ставка на Новороссию. Короче, разные фракции элиты, имея разные экономические интересы, боролись за свой сценарий.

Итог этой борьбы известен. Победил трусливый прагматизм, который в итоге и привёл нас к 24 февраля 2022 года. Это запоздалое признание правоты тех самых «силовиков», которые ещё в 2014-м говорили: «Если не мы, то в итоге нас». Впрочем, тут была и иная логика. Ведь можно было победить малой кровью. Да, ополчение отступало, но после Иловайска было контрнаступление. К сентябрю 2014-го взят Новоазовск. Да и ВСУ не имели существенных сил на запорожском направлении.

Полагаю, нужно чуть углубить момент, где я не считаю российские элиты монолитными. Условные силовики не живут в своём патриотическом вакууме, а опираются на вполне материальный интерес. Я признаю, что тезис о тотально компрадорской элите политически выгоден. Силовики или компрадоры в любом случае нам никакие не друзья — в силу самого рентного характера российского капитализма. Однако реальность представляется сложнее.

Монолитность элит — это миф, противоречащий как академическим исследованиям, так и политической истории 2014 года, которую мы разбирали выше. Элита состоит из конкретных фракций: условно прозападные бизнес-группы и зависящие от госзаказа «государственники». Их иногда объединяет рентоориентированное поведение (стремление к лёгкой наживе), но это не отменяет их жёсткой конкуренции за ресурсы.

Опять-таки, у нас есть эмпирика:

1. Битва за «Газпром» конца нулевых и начала 2010-х. Сначала подконтрольный «компрадорскому» крылу менеджмент «Газпрома» уступил в борьбе за активы и влияние более жёсткой и ориентированной на союз с государством команде Алексея Миллера. Позже Миллер и его соратники уже сами вступили в конфликт с «силовиками» из окружения Путина, лоббируя крупные сделки с западными партнёрами, что в итоге привело к смене акционеров и переформатированию управления компанией.
2. Длительное противостояние между Минфином (Кудрин и Силуанов), который стремился к консервативной неолиберальной финансовой политике, и «инфраструктурными монополиями» в лице «Роснефти» (Сечин) и РЖД (Якунин), лоббировавших многомиллиардные инвестиции за счёт бюджета. Это борьба за модели распределения ресурсов, которая до сих пор является полем для аппаратных сражений.
3. Борьба за арктический шельф: в 2012 году началось противостояние между компрадорами и «государственниками» вокруг права на разработку арктического шельфа. Так, бывший министр Алексей Кудрин публично обвинил «Роснефть» и Игоря Сечина в том, что они, при поддержке Владимира Путина, вытесняют частные компании (включая Lukoil и ТНК-BP, где сильны были позиции либерального крыла) и, по сути, «делят пирог» себе в ущерб эффективности проекта.
4. Падение «партии мира» в 2014 году: после победы «партии войны» по украинскому вопросу выяснилось, что элиты не были едины (Минские соглашения провалились), а позже противники СВО эмигрировали (несистемные и околосистемные) или замолчали (системные).
5. Мятеж Пригожина был ярчайшим проявлением вооружённого раскола внутри «силовиков», когда ЧВК развернула оружие против Минобороны. Это прямое доказательство борьбы за власть и ресурсы внутри одного блока.
6. В том же 2023 году мы могли наблюдать начало противостояния «Роснефти» и РЖД в виде конфликта между Игорем Сечиным и главой РЖД Олегом Белозёровым. Сечин требовал пересмотреть приоритеты перевозок, чтобы освободить пути для нефти в Китай, в то время как РЖД отстаивали интересы угольщиков. В 2024 году произошла серия арестов среди топ-менеджеров РЖД, которые многие эксперты расценили как удар по позициям Белозёрова, считающегося ставленником группы Аркадия и Бориса Ротенбергов.
7. После неудач на фронте кремлёвские инсайдеры разделились на «реалистов» и «ястребов». Первые ищут «дух Анкориджа», вторые продолжают настаивать на эскалации. Это, по сути, выбор жизненно важной классовой стратегии.

По сути, силовики являются естественными союзниками той части бизнеса, что напрямую примыкает к государству, которое, как мы помним, у нас совокупный капиталист. Являются ли они союзниками для отечественных левых? Явно нет. Потому позиция наших «циммервальдистов», которые приписывают нам союз с национальной буржуазией или, скорее, желание продаться им на почве социал-шовинизма, — абсолютно глупая примитивизация.

В рамках оффтопа могу сказать, что удалось столкнуться и с силовиками, и с эмиссарами Суркова в рамках Белгородского проекта ИГСО Кагарлицкого. Журналист из Днепропетровска А.Е. Анпилогов со своим Фондом «Новая Русь», как и многие другие первоначально несистемные люди, увидел в политической лакуне возможности. Он выступил инициатором создания некоей школы, в которой политизирующиеся вчерашние обыватели смогут создать кадровый резерв, который вступит в контакты с местными силами ополчения. Упор в сотрудничестве делался на Стрелкова, Безлера, Болотова и в особенности на Мозгового. Целью было попытаться заполнить политический и управленческий вакуум до того, как Администрация Президента вмешается. А когда она это сделает — у неё уже будет новая данность. Надо сказать, что этим мероприятием заинтересовались и силовики, чьи ФИО я озвучивать не буду. Да и не скажут их имена вам ничего. Эти предложили Кагарлицкому и Анпилогову определённую крышу от местных белгородских властей, помощь в безопасности (украинцы пытались засылать в школу своих агентов и провокаторов) и, что самое главное, — они уравновешивали желание господина Суркова прибрать школу. До поры до времени. Взамен они вели свой отбор в рамках школы.

Саму школу прошли четыре потока по 200 человек. Проходила она в Белгороде на базе гостиницы ДОСААФа. Народ приезжал самый разный. Были боротьбисты, были активисты ПСПУ и КПУ. Затесались даже бывшие члены Партии регионов, но большинство людей были буквально вчера аполитами, которые проснулись в связи с событиями и испытывали определённые опасения за будущее Украины. Причём большая часть была не из освобождённых территорий, а из Харькова и Одессы. Было много народа из Днепропетровска, Запорожья и Херсона. Из освобождённых ополчением территорий было порядка трети курсантов. Была небольшая группа людей из Киева и даже один человек из Ровно. Студентов практически не было, а вся представленная молодёжь либо работала в найме, либо имела мелкий бизнес. Основной костяк аудитории — сорокалетние мужчины и женщины. На освобождённых территориях они должны были создать или внедриться в имеющиеся структуры местной власти. На вражеской территории — вести агитацию и подготавливать материальную управленческую базу при подходе ополчения. Если в Донецке и Луганске уже ловить, по сути, было нечего, то Мариуполь представлялся перспективной целью. Силовики отбирали себе людей под боевые и разведывательные задачи в тылу противника.

Обучение было поставлено весьма продуктивно. Особо отметил бы команду психологов, которая проводила игровые занятия по работе в чужеродных коллективах. Это чуток перекликалось с моим курсом по работе с текстами. Сильным был силовой блок — например, по тактике поведения на допросе. Много времени отдавалось агитации.

Стихийно прибывшие «курсанты» тяготели к левацкому и патриотическому сознанию, но с налётом православия. С последним было решено не бороться, а позволить себе идейную пестроту при сохранении общей линии. Разумеется, часть времени пришлось потратить на отбраковку. Как всегда, к любому мероприятию подтягивались городские сумасшедшие — например, те, кто носился с концептом, что Тризуб — это хазарская тамга и украинские элиты строят некую жидохазарию.

С самого начала школа вызвала интерес Суркова. Тот пытался давить на силовиков и Анпилогова, чтобы отжать проект. На первых давить не удавалось, на Анпилогова — удавалось частично. Так в Белгороде оказались сторонние инструкторы из АП, и нам приходилось изолировать их в рамках мероприятия. Но аккурат перед Минскими соглашениями АП смогли как-то взять Анпилогова за причинное место и прогнуть под линию партии. После чего эта школа, уже с иным составом, превратилась в разовое мероприятие АП по освоению бюджета и проходила в Ростове-на-Дону.

Сама школа, её кадры, её ресурсы — это была ещё «ничья» собственность. И борьба за неё иллюстрирует то, что в российском капитализме реальный контроль всегда значит больше, чем формальный.

Осенью 2014 года главным событием стало подписание Минских соглашений 5 сентября, остановившее активную фазу боевых действий. Воспользовавшись ею, Россия и руководство ЛДНР инициировали «огосударствление» вооружённых формирований. Фактически, ДНР и ЛНР начали превращаться в управляемые анклавы в рамках российской политики «заморозки» конфликта, которую пропихнула АП.

На смену полустихийным отрядам и романтикам-добровольцам стала приходить бюрократическая военная машина.

Формальная цель сих мероприятий была прагматичной: создать устойчивую к долгосрочному противостоянию армию, которой проще управлять из единого центра. А центр был единым, несмотря на отдельное бытие ЛНР и ДНР.

Собственно в ЛНР: 7.10.2014 года Плотницкий, сменивший Болотова, подписал указ о создании Народной милиции, которая объединила разрозненные отряды в единые армейские формирования. Хотя подписание указа еще не означало завершенность процесса, старт был положен.

В ДНР этот процесс начался чуть позднее, 12.11.2014 года, на основе разрозненных групп был создан так называемый 1-й армейский корпус. Эти корпуса создавались уже под прямым управлением кадровых российских офицеров. Формально главами подразделений продолжали являться местные и заезжие командиры-ветераны. Но у них появились замы из ВС РФ.

Одновременно с созданием регулярной армии шла жесткая централизация власти и избавление от полевых командиров.

Так, например, Александр Беднов (он же «Бэтмен») 1.01.2015 года: его автомобиль попал в засаду под Луганском и был расстрелян из гранатомётов. Ликвидацию провели силовые структуры ЛНР.

К концу 2014 года Кремль и кураторы из АП сделали ставку на новое, более управляемое поколение лидеров. Александр Бородай еще в начале августа ушёл с поста премьер-министра ДНР, уступив место «местному». Его сменил Захарченко, о котором писалось выше.

Переформирование ополчения не прекращалось даже в процессе подготовки стратегической наступательной операции. В декабре 2014 года и наша, и противная стороны интенсивно перебрасывали и накапливали силы в районе Дебальцево. Ходом операции уже руководили кадровые российские офицеры, а ключевую роль в ней сыграли созданные армейские корпуса и подразделения «Кальмиус» и «Призрак».

Логика первого Минского соглашения оказалась ловушкой (кто бы мог подумать). Изначально задуманное как инструмент срочной гуманитарной паузы, оно, по сути, зафиксировало военную катастрофу Украины, создав идеальные условия для того, чтобы противник передохнул и перегруппировался для нового удара по Дебальцевскому плацдарму.

Дебальцево стало последним успехом ополчения. Локальные бои то тут, то там будут вспыхивать и дальше вплоть до СВО (например, Авдеевская промка, Желобок и т. п.), однако вести их будут уже новые вооружённые силы. Все силы ополчения Л/ДНР были сведены в два армейских корпуса Народной милиции с фактическим подчинением штабу 8-го армейского корпуса РФ. Сам штаб находился в Новочеркасске.

Параллельно начала происходить зачистка полевых командиров. Стрелкова отозвали под угрозой перекрыть краник военторга ещё в 2014-м. Аналогичным образом выдавили Безлера.

Совсем неуправляемого Беднова ликвидировали в январе 2015-го. Тогда же выдавили в Россию атамана Козицына. Впрочем, последнего тоже было особо не жаль. У него в Антраците процветали рэкет, мародёрство, угольные войны за право продавать уголёк Украине, пытки «подозрительных». Имелись и убийства, но в меньшем масштабе. Довольно любопытно, что он не закончил, как Беднов. Единственная разумная версия — что он только по своему почину продавал уголь. Впрочем, Козицына вывезли, но некоторые его подчинённые остались. Ряд из них тоже погибли при странных обстоятельствах.

Мозговой и Дрёмов погибли в мае и ноябре 2015-го соответственно. Официально — украинским ДРГ повезло. Но неофициально слухи ходили о причастности нового руководства ЛНР и лично Плотницкого.

На следующем этапе аналогично погибли Моторолла и Гиви — в 2016-м и 2017-м соответственно.

Завершающий этап начался в конце 2017-го с отставки Плотницкого. Официальной причиной названы проблемы со здоровьем, однако реальным фоном стало силовое противостояние с главой МВД ЛНР Игорем Корнетом, которого предположительно курирует ФСБ. Это стало финалом его карьеры: на смену пришли ещё более лояльные Москве менеджеры.

Полагаю, что гибель Захарченко чуть выбивается из этого контекста. Александр Захарченко погиб 31 августа 2018 года при взрыве в донецком кафе «Сепар». На момент гибели он уже был полностью интегрирован в вертикаль власти.

Эти смерти и отставки означали системную реформу управления, превращавшую «народные республики» в предсказуемые и управляемые территории.

За сим можно наконец перейти к СВО. Если вам нужна информация о том, во что превратилось ополчение и каков системный характер технических и кадровых проблем, — милости прошу ознакомиться с докладом КЦПН аж 2019 года. В нём вскрыты системные проблемы, присущие и ВС РФ.

Мы же поговорим о структурной неизбежности СВО. Начнём, пожалуй, с российского фактора.

В официальной российской риторике и на Западе причины войны часто сводятся к личности Путина (пресловутые «имперские амбиции»), «нацистскому режиму» в Киеве или к экспансии НАТО.

Марксистский мир-системный анализ (в нашей версии) говорит другое: СВО стала структурно неизбежным результатом тупика, в который зашёл российский полупериферийный капитализм в условиях объективного кризиса всей системы.

Любой капитализм, по Марксу, должен постоянно расширяться. Если норма прибыли падает, а новые рынки и источники дешёвого труда закрываются, система входит в кризис. Капитализм России после распада СССР и шоковой терапии 1990-х годов сложился как периферийно-сырьевой (по отношению к мировому Центру) и эксплуататорский — по отношению к собственному населению и соседним странам.

Однако к концу 2000-х — началу 2010-х годов возможности экстенсивного роста внутри России были исчерпаны. Загибаем пальцы:

1. Население не растёт, внутренний рынок относительно мал.
2. Инвестиционный климат ухудшился (вспоминаем всё, что писалось про инсайдерскую ренту и об особенностях российского капитализма, зависимого в том числе от внешней конъюнктуры).
3. Как следствие — системный отток капитала. Он бежит за границу, а не вкладывается в производство. У нас нарастает технологическая отсталость.

Что остаётся? Экспансия вовне — не товарная, а военно-политическая, позволяющая силой открыть новые рынки, захватить активы и перераспределить ренту. Для нашего субимпериализма это защитная реакция на вторжение конкурентов из ЕС в исконную вотчину отечественного бизнеса.

По Валлерстайну и его последователям, капиталистическая мир-система разделена на Центр, Периферию и Полупериферию.

Россия — классическая полупериферия: сама не Центр, но угнетает более слабых соседей.

Полупериферийный капитализм неизбежно несёт черты «инсайдерской ренты» — элиты живут не за счёт развития производства, а за счёт контроля над финансовыми и сырьевыми потоками, часто в сговоре с государством. Это тупиковая модель: она не ведёт к модернизации, а лишь консервирует отсталость.

Когда Запад (то бишь Центр) вводит санкции, давит на Россию, расширяет НАТО, он объективно ухудшает условия для российской полупериферии. У России остаётся два выбора:

— полная капитуляция;

— силовой реванш (то есть попытка вырваться из полупериферийной ловушки через войну, захват территории, передел правил).

Капитуляция для элит (в целом, не для их части) неприемлема — она несёт перспективы потери власти, активов, статуса. Остаётся война. Это не «выбор Путина», а классовый инстинкт самосохранения российской буржуазии.

Роза Люксембург показала, что исторически капитализм нуждается во внешней среде для реализации прибавочной стоимости. Это не обязательное условие, но оптимальное, как доказал уже Ленин. Для России такой средой долгое время были постсоветские республики, особенно Украина:

1. Как рынок сбыта (машиностроение, химия, продовольствие).
2. Имелись кооперационные связи, доставшиеся в наследство от СССР (космос, авиация, ВПК).
3. Украина поставляла дешёвую рабочую силу. Мигранты с Востока уезжали на заработки именно сюда.
4. Через неё также шёл транзит газа и нефти. Это был важнейший коридор на Запад для сырьевиков. Да и инвестиции были вложены немалые.

Украина была также буферной зоной между НАТО и Россией. Её переход под контроль Запада означал бы не только экономические потери, но и прямое военное давление на границы РФ.

Евромайдан 2014 года был по сути актом переподчинения периферийной Украины Центру. Россия ответила Крымом и поддержкой Донбасса — попыткой сохранить свою зону влияния.

Однако конфликт не был разрешён, а только заморожен. Заморозка — это не мир, а отсрочка для будущей войны.

С 2014 по 2021 год ситуация ухудшалась для России: санкции постепенно расширялись. Украина активно милитаризовалась при поддержке НАТО, а мы же стагнировали. Доклад КЦПН из поста выше — он про это. Экономика Л/ДНР превратилась в дотационную дыру.

Всё это привело к нарастанию противоречия внутри российских элит. Компрадорская часть требовала уступок, государственническая (если можно её так назвать) — решительных действий. В целом время работало против России: чем дольше заморозка, тем слабее позиции Москвы на переговорах, а иначе — торгах.

А торги велись в том числе за счёт набивания себе цены на международной арене. Помощь Сирии в 2015 году — это про это. Россия с 2012 сокращала своё присутствие, чтобы осенью 2015 внезапно ворваться.

К концу 2021 года стало ясно: либо Россия наносит упреждающий удар, либо Украина (с поддержкой Запада) решает вопрос военным путём по хорватскому сценарию, возвращая Донбасс и де-факто входя в НАТО.

Самир Амин предложил концепцию делинкинга — разрыва с мировой капиталистической системой, переориентации на внутреннее развитие. Для левых мирсистемщиков делинкинг — это путь к социализму. Но российская буржуазия не может на него пойти: её прибыль завязана на сырьевой экспорт и импорт технологий.

Однако и полностью зависимой оставаться нельзя. Компромиссный вариант — силовой псевдоделинкинг: через войну, захват территории, создание альтернативной экономической зоны (союз с Китаем, собственный рынок на занятых территориях). Эдакий автаркический государственный капитализм с милитаризованной экономикой.

Дзарасов оценивает эту стратегию как тупиковую — потому что полупериферия не может догнать Центр силой оружия, не имея технологического и промышленного базиса. Но война становится неизбежной, потому что другой стратегии правящий класс не видит (или боится её). Я бы добавил, что она в рамках данного правящего класса невозможна органически.

Собственно, именно потому победил минский подход. Конфликт оказался заморожен, но не полностью — на Донбассе перемирие нарушалось постоянно. При этом ополчению запрещалось отвечать из тяжёлого оружия вплоть до расследования. Это привело, например, к большим потерям под Желобком.

Но на глобальном уровне Минск России был невыгоден. К чему это вело?

1. Кризис накопления в российской полупериферийной экономике никуда не делся. Капитал не может прибыльно вкладываться внутри системно, норма прибыли падает, излишек нужно куда-то девать.
2. При этом украинский рынок оказался потерян. Возможности капитала внутри СНГ сократились. Казахстан и Беларусь столкнулись с такими же попытками вырвать страны из зоны влияния РФ.
3. При этом капитализм в России ущербен и полуперифериен. Механизм инсайдерской ренты работает на то, что элиты не заинтересованы в модернизации, им проще силой перераспределить активы и захватить новые территории.
4. Россия в таких условиях выступает как субимпериалист и пытается отстоять свою зону влияния против наступления Центра. Юридически это вооружённый конфликт, в котором инициатор — Россия. Фактически это оборонительные действия части отечественного бизнеса, которого теснят.
5. Заморозка конфликта после 2014 года только отсрочила, но не отменила неизбежность военного столкновения, потому что баланс сил менялся в пользу Украины и НАТО. И почему им в таких условиях не решить конфликт военным путём в свою пользу?

Поэтому СВО — логичный, предсказуемый и неизбежный выход из структурного кризиса, в котором оказался российский полупериферийный капитализм. Другое дело, что этот выход ведёт не к решению проблем, а к их консервации в ещё более острой форме — войне на истощение, росту милитаризации и дальнейшей изоляции, если всё останется как есть.

Таким образом, картина наконец-то складывается.

СВО — единственная доступная данность, вытекающая из структурного тупика, в котором оказался российский полупериферийный капитализм в условиях наступления капиталистических элит Запада (который, как мы помним, — Центр).

Так как я пишу этот текст более для граждан России, то для нас ключевые выводы в первую очередь такие:

1. Инсайдерская рента блокирует модернизацию. Элиты не заинтересованы в долгосрочных инвестициях и технологическом развитии. Им проще и привычнее силой перераспределить активы и захватить новые территории, чем менять саму модель извлечения дохода. Соответственно, прогрессивным будет то, что эту модель ломает.
2. Минские соглашения лишь отсрочили столкновение, но баланс сил неуклонно менялся в пользу Украины и НАТО. Рано или поздно этот дисбаланс должен был разрешиться военным путём — вопрос был лишь в том, кто нанесёт удар первым.
3. Любая альтернатива СВО для российского, украинского и европейского правящего класса невозможна. В РФ полноценный делинкинг требует слома самой модели инсайдерской ренты, на что элиты, полагаю, не пойдут. Мирная интеграция в западные структуры на правах младшего партнёра — тоже, потому что Западу не нужен даже такой партнёр, а лишь полностью подчинённая периферия.

Поэтому СВО — логичный, предсказуемый и неизбежный выход из структурного кризиса. Другое дело, что этот выход ведёт не к решению проблем, а потенциально к их консервации в ещё более острой форме — войне на истощение, росту милитаризации и в перспективе к новым походам и войнам, если всё останется как есть. Но и его выбора у России нет, пока она дрейфует по нисходящей линии регрессивного развития, которое имеет мировой масштаб.

А что делать социалистам?

Из этого анализа прямо вытекает и социалистическая стратегия. Она не имеет ничего общего ни с ура-патриотизмом, ни с «нетвойнизмом».

1. Российская буржуазия воюет не за народ, а за сохранение своей ренты. Поддержка Кремля для социалистов исключена. Но исключена и поддержка украинского правительства, которое является компрадорским и действует в интересах западного Центра. Это война хищников за добычу, и трудящиеся не должны в конечном счёте быть пушечным мясом ни для одного из них. Потому российская элита теоретически — наш проблемный «попутчик», с которым стоит распрощаться при первом удобном случае.
2. СВО обнажает и углубляет противоречия российского капитализма. Мобилизация, экономический кризис, рост неравенства, недовольство среди солдат и их семей — всё это создаёт объективные возможности для классовой агитации и организации. Война, которую элиты затеяли, пусть и вынужденно, для сохранения своей власти, может обернуться против них самих.
3. Готовить почву для постконфликтного делинкинга. Единственный выход из тупика, в который завела страну инсайдерская рента, — это разрыв с мировой капиталистической системой в интересах трудящихся, а не бизнеса. Но такой разрыв невозможен без слома самой модели извлечения ренты, а значит — без смены правящего класса. Именно эта задача и стоит перед социалистами, как и всегда. Нужно готовить собственный ответ на кризис, который неизбежно наступит по итогам войны.

Полупериферия имеет шансы, периферия — нет

И здесь мы подходим к вопросу, который часто задают левые нетвойнисты: «А кого тогда поддерживать на Украине?» В рамках нашего анализа этот вопрос вообще не стоит. Потому что Украина как периферия не имеет даже той субъектности, которая есть у России.

Россия — это полупериферия. Она зависима, она управляется рентой, её элита компрадорская, но у неё есть одно ключевое отличие от чистой периферии: у неё есть ресурсная база, военная машина и способность к самостоятельному действию на мировой арене. Именно это позволило ей в 2014-м решиться на Крым, а в 2022-м — на СВО. Полупериферия может пытаться изменить правила игры — периферийные государства без поддержки извне (как это делал СССР) — нет.

Украина — это чистая периферия. У неё нет ни ресурсной базы для самостоятельной политики, ни военной машины, которая не зависела бы от внешних спонсоров, ни элиты, которая мыслила бы себя иначе как младшего партнёра более сильного центра. Её удел — не выбирать, а быть выбранной. В 2014 году её выбрал Запад. И с этого момента вопрос о каком-либо самостоятельном «украинском пути» был закрыт. Это не означает, что у Украины нет шансов теоретически победить в этой войне как у прокси-силы, а точнее преподнести потерю территорий как «мы выстояли» — они есть, если Запад продолжит вкачивать ресурсы. Но это не делает её субъектом.

Именно поэтому вопрос о поддержке украинской стороны для социалистов не стоит в принципе. Поддержать киевский режим — значит поддержать компрадорскую элиту, которая сознательно и последовательно ведёт свою страну к превращению в плацдарм НАТО и источник дешёвого сырья для ЕС. Это не освобождение, это добровольная сдача в колониальное рабство, прикрытая националистической риторикой.

Поддержать украинских наёмных работников, которые оказались между молотом и наковальней, — благое дело. Но именно поэтому мы не можем поддерживать ту силу, которая сделала их пушечным мясом в чужой геополитической игре. Мы можем лишь констатировать: их трагедия в том, что их элита никогда не была самостоятельной, а их страна — субъектом. И именно поэтому победа России, при всех её оговорках, объективно расшатывает мировой порядок, в котором периферии навсегда остаются перифериями. Победа Украины — консервирует его.

А значит, перед социалистами не стоит ложный выбор между «поддержать Кремль» и «поддержать Киев». Перед ними стоит задача использовать трещины, которые эта война создаёт в обеих системах, чтобы подготовить почву для собственного ответа на кризис — для того самого делинкинга, который невозможен без слома инсайдерской ренты. Именно это, а не выбор стороны в чужой войне, и есть социалистическая стратегия.

На это можно возразить: но ведь война — это смерти, разрушения, страдания. Разве не долг социалиста — требовать её немедленного прекращения любой ценой?

Долг социалиста — не в том, чтобы произносить правильные лозунги, а в том, чтобы понимать, к чему эти лозунги приведут в реальности. А реальность такова: «прекращение войны любой ценой» сегодня означает ровно одно — капитуляцию России и победу Запада. Потому что другая сторона, Украина и стоящие за ней силы, останавливаться не собирается. У них своя логика, и она не предусматривает компромисса.

Что будет, если эта логика восторжествует? Российская полупериферия будет разгромлена и расчленена, её ресурсы поставлены под прямой внешний контроль. Это не мир, это перезагрузка войны в ещё более разрушительной форме — просто уже на нашей территории и на условиях противника. «Любой ценой» обернётся ценой, которую заплатят трудящиеся, а не элиты. Элиты, как мы помним, всегда могут перепрятать капиталы и пересидеть в Лондоне. А рабочие, которые останутся на руинах, получат не мир, а новую форму зависимости — ещё более жёсткую, чем прежде.

Иными словами, абстрактный лозунг «прекратить войну» без анализа того, на каких условиях и в чью пользу она прекратится, — это не пацифизм, а объективное пособничество сильнейшему. Сегодня сильнейший — Запад. Значит, «любой ценой» — это цена, которую заплатят проигравшие. И социалист, требующий мира без оговорок, на деле требует капитуляции перед Центром. Пусть даже он сам этого не осознаёт.