К вопросу о методе анализа причин СВО
Существует в рамках марксизма один старый спор, который здорово приближает нас к пониманию природы СВО. Разумеется, речь о споре более чем столетней давности — между В.И. Лениным и Розой Люксембург. И сразу, забегая вперед, скажу главное: правы в нем оказались оба.
Существует в рамках марксизма один старый спор, который здорово приближает нас к пониманию природы СВО. Разумеется, речь о споре более чем столетней давности — между В.И. Лениным и Розой Люксембург. И сразу, забегая вперед, скажу главное: правы в нем оказались оба.
В 1913 году Люксембург сидит в тюрьме и пишет свою, в итоге так и не оконченную, работу «Накопление капитала». Исходная точка ее исследования — второй том «Капитала» Карла Маркса. Там Маркс, среди прочего, строит математическую модель того, как капитализм способен расти и «перезагружаться», не впадая в кризисы перепроизводства. Люксембург же видит, что в схеме что-то не сходится, и ставит вопрос ребром. Допустим, капиталист получает прибавочную стоимость. Часть потребит сам, часть вложит в расширение производства — капитал ведь должен работать. Но кто купит тот самый остаточный продукт, произведенный за счет этого накопленного излишка? Быть может, рабочие? Но их возможности жестко ограничены: их зарплата определяется стоимостью рабочей силы. Тогда, может быть, другие капиталисты? Но они сами находятся в том же режиме накопления и не в состоянии бесконечно предъявлять спрос, превращая накопление в замкнутый круг без внешнего потребителя.
Из этого Люксембург делает вывод: в замкнутой капиталистической системе накопление упирается в потолок платежеспособного спроса. А следом — шаг, от которого у В.И. Ленина позже дернется глаз: капитализму жизненно необходима некапиталистическая среда. В её эпоху такой средой выступали крестьяне, живущие натуральным хозяйством (характерно для России), и колонии (характерно для европейских держав). Разумеется, колонии не безграничны. Поэтому экспансия — единственный для капитализма способ дышать. Ему нужна периферия (да, я сказал это слово), которую можно методично грабить и которой можно продавать на своих условиях. Не станет периферии — у капитализма просто сломается двигатель накопления.
В.И. Ленин это прочёл, и его, мягко говоря, бомбануло. Ильич вообще был в вопросах теории скор на ярость. А тут ему нежданно, от сестры по борьбе, прилетел неонароднический тейк — ровно тот, с которым он сам яростно спорил почти за двадцать лет до этого. Тогда народники тоже искали «третьих лиц» и внешние некапиталистические рынки, потому что принципиально не понимали логику капиталистического воспроизводства.
Поэтому В.И. Ленин ударил в самое больное место конструкции Люксембург: она свела весь спрос к потребительскому. А главный двигатель капитализма — не потребление людей, а производительное потребление самого капитала.
Допустим, у вас есть излишки угля, стали, оборудования. Кто это всё купит? Другие капиталисты. Отрасли, производящие средства производства, сами предъявляют спрос на продукцию друг друга. Экспансия первого подразделения автоматически создает рынок для второго. То есть, капитализм расширяется не от нехватки внешних потребителей, а потому что он изнутри самовоспроизводит собственный рынок.
Звучит логично? Да. Роза Люксембург ошиблась в интерпретации схем К. Маркса. В.И. Ленин был абсолютно прав в своей критике. Но есть один нюанс, который превращает эту ошибку в гениальную.
К. Маркс, а потом В.И. Ленин, показали, что в теории капитализм способен расти изнутри. Математическая модель верна, схемы сходятся. Однако реальный, исторический капитализм никогда так не рос. С самого начала, с первых английских мануфактур, никто не выстраивал сбалансированных межотраслевых цепочек. Вместо этого запустили работорговлю, ограбление колоний и начали грызться с условными французами за источники сырья. Конкуренты вели себя точно так же. Эту историю, кстати, отлично показал Б.Ю. Кагарлицкий* в работе «От империи к империализму».
Ошибшись в теории, Люксембург описала реальный путь. Капитализм всегда шел по линии наименьшего сопротивления. Зачем выстраивать сложный баланс равновесий, если можно просто военной силой открыть чужие рынки, превратить целые страны в колонии и грабить их административными методами.
Так Люксембург приписала капитализму то, что для него не было логически обязательным — и одновременно оказалось исторически неизбежным. Диалектика, мать ее.
В.И. Ленин, кстати, тему грабежа колоний тоже не отпускал. «Империализм как высшая стадия капитализма» — там, среди прочего, именно об этом: метрополия где винтовкой, где административными методами навязывает правила грабежа. Всё просто, всё понятно.
Прошли десятилетия. К 1960-м в разгаре деколонизация. Десятки стран Третьего мира получают формальную независимость. Казалось бы, теперь-то ничто не мешает им повторить успех бывших метрополий. Но они его в подавляющем большинстве случаев не повторяют. Или, быть может, им кто-то мешает?
Чтобы ответить на этот вопрос, от Розы Люксембург мы прыгаем к греко-французскому марксисту Аргири Эммануэлю. Этот неортодоксальный теоретик с крайне нестандартной биографией написал свой Magnum Opus. Называется он «Неэквивалентный обмен: очерк об антагонизмах в международных экономических отношениях».
Работа крайне спорная, однако в ней есть рациональное зерно, которое я ниже озвучу.
По сути, Эммануэль Аргири дополнил Люксембург на новом историческом материале. Он исследовал, как именно происходит присвоение результатов труда народов периферии. От К. Маркса он взял трудовую теорию стоимости и модель превращения стоимости в цену производства — и перетащил их в сферу мировой торговли. То есть поставил вопрос прямо: что происходит с этими категориями на глобальном уровне?
Ключевой тезис таков. Капитал мобилен. Благодаря этому норма прибыли в разных странах со временем выравнивается. Подчеркну: не в моменте, а в конечном счёте. Вложится ли капиталист в Конго или в Бельгии — итоговая отдача будет примерно одинаковой.
А вот труд, в отличие от капитала, не мобилен. Рабочий не может просто так взять и поехать туда, где больше платят. Кто-то может, но масса — нет. Ему мешают границы, языковые барьеры, миграционное законодательство. В результате заработная плата в странах Центра и Периферии остаётся колоссально разной.
И вот тут Аргири опрокидывает либеральную догму. Неоклассики твердят: зарплата зависит от производительности труда. Мол, лучше работаешь — больше получаешь. Но из вводных Эммануэля выходит обратное: исторически сложившийся уровень зарплат определяет структуру мировых цен, а не наоборот. Высокие зарплаты в Центре — результат борьбы (профсоюзов, по Эммануэлю), а не просто «эффективность».
В результате этого разрыва, когда происходит международный обмен, де-факто 10 часов труда рабочего на чайной плантации в Индии обмениваются на 1 час труда фасовщика в Англии. Именно эту штуку Аргири называет истинным неэквивалентным обменом.
А если есть истинный, значит, есть и ложный? Второй тип Аргири называет поверхностным. Он базируется на различиях в органическом строении капитала. Товары отраслей с высокой капиталовооружённостью продаются дороже товаров с низкой. Иными словами: процессор дороже алюминиевой ложки, пластиковое изделие дороже сырой нефти.
Разница вот в чём. Поверхностный неэквивалентный обмен может быть со временем сглажен перетоком капитала. Но истинный неэквивалентный обмен этому мешает: он системен и воспроизводится институционально.
Какой же вывод сделал Аргири? Кто виноват? Виноваты не только капиталисты, но и рабочий класс стран Центра.
Благодаря монопольному положению западных профсоюзов зарплата там держится выше стоимости рабочей силы в глобальном масштабе. Эта «сверхзарплата» и есть доля рабочих Центра в ограблении Периферии — компенсация, которую капитал платит своему пролетариату в рамках социального компромисса. Логика жёсткая: благополучие сильного покоится на бедности слабого.
По сути, Эммануэль Аргири повторил В.И. Ленина с его «рабочей аристократией». Только вот аристократия у него шире и включает практически весь западный пролетариат. Именно поэтому, кстати, Эммануэль скептически оценивал перспективы международной рабочей солидарности: западному рабочему есть что терять.
Разумеется, на Аргири сразу набросились ортодоксальные критики. Даже его учитель Шарль Беттельхейм.
У Эммануэля Аргири зарплата — независимая переменная, а у К. Маркса она всё же производная. Зарплата — денежное выражение стоимости рабочей силы. А она определяется стоимостью благ, необходимых для воспроизводства рабочей силы.
У Эммануэля Аргири зарплата — независимая переменная, а у К. Маркса она всё же производная. Зарплата — денежное выражение стоимости рабочей силы. А она определяется стоимостью благ, необходимых для воспроизводства рабочей силы.
Потому когда марксист вместо анализа говорит: «там зарплата такая, ибо так исторически сложилось» — это звучит чуть ли не идеалистически.
Получается, что не капитал создаёт условия для сверхэксплуатации периферии, а профсоюзы создают разницу в зарплатах, что потом превращается в неэквивалентный обмен. Ну то есть виноваты рабочие — это не мем, и по Аргири действительно виноваты рабочие.
Как и в дальнейшем правые мирсистемщики — он ставил обмен впереди производства. К. Маркс показал, что эксплуатация рождается в сфере производства, потому что именно там производится прибавочная стоимость. Сфера обращения, то бишь рынок, лишь реализует то, что зашито в производстве.
Неэквивалентный обмен есть обмен, и потому получается, что Эммануэль ставит обмен впереди производства. Его критики сразу вытащили аргумент: если всё дело в разнице зарплат и обмене, то почему мы не видим богатых стран с низкими зарплатами, грабящих бедные страны с высокими? Ответ в том, что разница в зарплатах — следствие разницы в производительности труда, которая, в свою очередь, определяется уровнем развития производительных сил. Первично производство, а не обмен.
Ну и по мелочи: он крайне вольно обращался с категориями К. Маркса, но про это не будем подробно. Суть этих ошибок проста. К. Маркс строил свою модель поэтапно: сначала стоимость, потом цена производства, потом рыночная цена. А. Эммануэль, пытаясь перетащить эти категории сразу на мировой уровень, допустил методологические натяжки и запутался.
Значит ли всё это, что концепция Эммануэля ошибочна? И да и нет. В целом она ошибочна, но он первый начал отвечать на вопрос: как первый мир грабит третий после деколонизации? Ведь грабит же? Кстати, Эммануэль был, наверное, первым еретиком от марксизма, который попытался дать формализованный ответ на этот вопрос. Без общих фраз, а с конкретным механизмом. Причём сам по себе механизм есть. Ведь есть разница в зарплатах. Только вот механизм появления этой разницы иной.
Последовала оживлённая дискуссия, которая даст потом любопытные базированные выводы.
Тем более что условия для этой дискуссии уже созрели в виде концепций зависимого развития. Не только марксистам бросалась в глаза разница между первым и третьим миром. А среди марксистов это был не только Аргири. Для нас он ценен тем, что ввёл понятие «неэквивалентный обмен», хотя его трактовка этого явления неверна.
Теперь поговорим не только лишь о марксистах, которые рассматривали проблему глобального неравенства. А именно интересуют экономисты Рауль Пребиш и Ханс Зингер.
Первого именуют иногда неомарксистом, но таковым он не является. Первоначально он был сторонником неоклассической политэкономии, до Великой депрессии. Её влияние на его родную Аргентину сильно впечатлило его. Он стал социалистом, почитывал К. Маркса. Только вот был при этом обычным реформистом. А в философском плане так вообще структуралистом, а не диаматчиком.
Второй был кейнсианцем. Ну, собственно, Джон Мейнард Кейнс и Йозеф Шумпетер были его непосредственными учителями.
Они оба независимо, на разном материале, пришли к одному и тому же выводу, причём на практическом материале. Р. Пребиш был директором аргентинского центробанка и прошёл путь до руководителя ЭКЛАК (это экономическая комиссия ООН по Латинской Америке), Х. Зингер тоже работал в структурах ООН.
В мае 1950 года выходят сразу две фундаментальные работы: «Экономическое развитие Латинской Америки и его основные проблемы» Рауля Пребиша под эгидой ООН и статья Ханса Зингера «Распределение выгод между инвестирующими и берущими взаймы странами» в журнале American Economic Review.
Их открытие известно как гипотеза Пребиша — Зингера. Суть в том, что они зафиксировали одну важную эмпирическую закономерность, которая, возможно, кажется вам очевидной, но это не так:
В долгосрочной перспективе условия торговли для стран, экспортирующих сырьё, ухудшаются по сравнению со странами, экспортирующими промышленные товары.
К слову, доказательства этой гипотезы появились только в 2013 году. И не абы кто её подтвердил, а МВФ. Если хорошо с английским, то гуглите: Testing the Prebisch-Singer Hypothesis since 1650: Evidence from Panel Techniques that Allow for Multiple Breaks.
Если коротко, то четыре экономиста МВФ подняли статистику по ценам на основные виды сырья (всего 25) с 1650 года по 2005. Бралось актуальное и тогда, и сейчас сырьё. Например, пшеница и алюминий. Для каждого сырья искалась пара из товара, который производился из этого сырья. Войны, катастрофы и прочие потрясения были учтены и убраны. Таким образом исследователи получили «лабораторную стерильность». Итог следующий: в долгосрочной перспективе происходит медленное, но постоянное ухудшение условий торговли сырьём по сравнению с промышленными товарами.
Эмпирические данные в основе гипотезы Пребиша — Зингера сомнению не подлежат.
Пребишу и Зингеру мало было просто набрать материал — им нужно было дать какое-то объяснение их гипотезе, и они набрали несколько факторов:
1. Структурная асимметрия рынков труда. Только если А. Эммануэль потом будет говорить, что западные профсоюзы во всём виноваты, то у этих исследователей профсоюзы в Центре тянут зарплату вверх, а на Периферии избыток рабочей силы тянет её вниз. То есть проблема структурная.
2. Разность эластичности спроса. Спрос на сырьё (куда входит и продовольствие) растёт медленней, чем спрос на сложные технические изделия. Например, стоимость кремния растёт медленней, чем стоимость компьютерных запчастей.
3. Технический прогресс ведёт себя по-разному в Центре и Периферии. Экономисты не анализировали почему. Просто эмпирическая данность: в Центре растут зарплаты и доходы, а на Периферии прогресс снижает цены на сырьё.
Практические выводы из этого были следующими: свободная торговля невыгодна для стран Третьего мира. Единственный доступный им путь — создание своего рынка, с протекционистскими барьерами, и импортозамещающая индустриализация.
За что их можно любить и хвалить?
1. Ну, мы им обязаны вообще понятием «Центр — Периферия». Они первыми ввели в оборот саму идею о структурном делении мира на две зоны с разными функциями в мировом хозяйстве. Марксисты потом наполнили эту схему классовым содержанием, но сама идея — Пребиша и Зингера.
2. Далее, они на цифрах показали то, о чём марксисты говорили как о системном свойстве капитализма, — что мировая экономика устроена иерархически и выгоды от торговли распределяются асимметрично.
3. Наконец, они показали безосновательность догм о свободной торговле. Невидимая рука рынка консервирует отсталость и на международном уровне.
Но не может же всё быть нормальным, ведь правда? Оба экономиста объясняют глобальное неравенство через рыночные механизмы, то есть тоже ставят обмен впереди производства. Разве Центр выигрывает, потому что у него дороже товары и сильные профсоюзы? Это скорее следствие, чем первопричина.
Марксистам было бы интересней поставить два дополнительных вопроса:
1. Почему в странах Центра производительность труда выше?
2. Как так вышло?
Х. Зингер и Р. Пребиш на этом останавливаются. Хотя ответ как минимум на первый вопрос лежит почти на поверхности. Разница в органическом строении капитала (напомню, что по К. Марксу это отношение постоянного капитала к переменному) объясняет, почему товары Центра продаются дороже товаров Периферии. В промышленности капиталоёмкость выше, там больше машин и технологий. В сырьевых отраслях преобладает ручной труд. В результате даже при равной норме эксплуатации цены производства в Центре выше, и обмен между странами с разным строением капитала неизбежно будет неэквивалентным — стоимость перетекает от Периферии к Центру.
А там можно посмотреть, как транснациональный капитал через эксплуатацию Периферии напрямую создаёт стоимость. Дело ведь не просто в продаже товаров? Впрочем, ТНК тогда стояли на обочине дискуссий. Их роль выдвинется на первый план сильно позже пятидесятых.
Зато они дали Э. Аргири возможность позднее написать то, что он написал. Потому что ввели в оборот модель «Центр — Периферия» и снабдили всё это эмпирическим материалом. Дальше они остались топтаться на месте, застряв в обмене, а Эммануэль попытался копнуть глубже — через трудовую теорию стоимости. Впрочем, у всех у них не получилось понять, как работает эта система. Тем не менее эти попытки должны были продолжаться уже другими людьми.
Не одним Аргири живы. Есть у меня для вас ещё пара марксистов, которые на выводах Пребиша и Зингера дали более плодотворные концепты. Итак, знакомьтесь: Пол Баран и Пол Суизи.
Начнём с первого. Это американский экономист русско-еврейского происхождения. Как и Зингера, его в своё время обучал Й. Шумпетер, но Баран переметнулся к марксистам. В 1957 году он пишет свою «Политэкономию роста». В ней он взял идеи Пребиша и Зингера и постарался дать марксистское объяснение проблеме «Центр — Периферия».
Для этого он предложил понятие «экономического излишка». Молчать, гусары! Это не прибавочная стоимость. У П. Барана этот излишек представляет собой разницу между тем, что общество могло бы произвести при полной занятости и разумном использовании ресурсов, и фактическим реальным потреблением в этом обществе.
Проще говоря, экономический излишек по Барану — потраченный потенциал. То, что могло быть создано, но не было или утекло вовне. Второе бывает чаще.
И вот как этот излишек появляется — а точнее, не появляется — в отношениях «Центр — Периферия».
1. Когда западный капитал проникает на Периферию, он не развивает её, а целенаправленно давит любые ростки промышленности. Британская Индия — классический пример: английские ткани убили местное текстильное производство, чтобы страна навсегда осталась поставщиком хлопка, а не готовых тканей.
2. Компрадорская элита. Излишек Периферии не идёт на развитие. Он присваивается местной элитой, которая полностью завязана на иностранный капитал — продаёт ему сырьё, покупает у него предметы роскоши и заинтересована ровно в одном: чтобы ничего не менялось. Эта элита становится главным сторожем неоколониальной системы.
3. Ну и вишенка на торте. Весь потенциал, который мог бы стать инвестициями в школы, дороги, заводы, утекает за границу в виде прибылей западных монополий или обслуживания долгов. Периферия субсидирует богатство Центра, оставаясь в долговой кабале на десятилетия.
То есть П. Баран первым нормально и в общих чертах описал механизм зависимости и подобрался ближе всех к пониманию неэквивалентного обмена, пусть само понятие ввёл позднее Эммануэль.
Дальнейшее развитие этих мыслей Баран сделал уже в соавторстве с другим марксистом, П. Суизи. Вместе они напишут работу «Монополистический капитал». Ну, вернее, начали писать вместе, а дописывал уже Суизи, так как Баран умер в 1964 году.
В этой работе акцент сместился с Периферии на Центр. Авторы поставили вопрос: а на кой чёрт экономический излишек нужен Центру? Ну, или, проще говоря, что Запад делает с тем излишком, что выкачивает из остального мира?
Исследователи утверждали, что весь излишек Центр употребить не может. Инвестирования вовне и сверхпотребления капиталистов не хватает. Потому есть три варианта утилизировать излишек.
Первый — начать милитаризацию и гонку вооружений. В особых случаях — повоевать. А что, отличный способ потратиться, не поднимая зарплаты рабочим и не создавая благ.
Второй — вложиться в маркетинг. Индустрия рекламы искусственно создаёт спрос на то, что людям не нужно. Или нужно сильно меньше, чем надо продать. То есть система производит не нужные блага, а создаёт индустрию желаний.
Третий вариант — начать экспансию капитала вовне. То есть делить рынки в ходе борьбы, которые в случае чего можно решить через вариант номер один.
Вот, в принципе, сжатое изложение основных выводов. Ну а о плюсах и минусах мы поговорим чуть позднее.
Наверняка у некоторых из читателей возник вопрос: как Баран и Суизи обосновывали свои выводы?
Первым делом они искали разницу между заработной платой рабочих в США и общей добавленной стоимостью. Achtung! Добавленная стоимость — это не прибавочная стоимость. Вспоминаем: прибавочная стоимость — это стоимость, созданная неоплаченным трудом работника сверх стоимости его рабочей силы. Добавленная стоимость — это из бухучета. Рыночная цена товара минус издержки на его производство (то есть зарплаты, сырьё и т.п.). Так-то противоречий между ними нет, если учитывать, что добавленная стоимость — это всё же про обмен, а не про производство.
Зачем им разница между зарплатой и общей добавленной стоимостью? Чтобы показать рост экономического излишка. Да и вообще, его же надо как-то измерить?
Вторым делом они подняли эмпирические данные по политике ценообразования в крупных компаниях. Тут им помогли исследования Джеймса Эрли, который изучал практику инвестирования и ценообразования в топовых компаниях. Этот джентльмен собрал данные, что крупные компании имеют достаточно власти на рынке, чтобы поддерживать высокие цены. Следовательно, по Барану и Суизи, — ещё и рост излишка.
Ещё одним важным моментом является попытка дополнить и даже пересмотреть взгляды К. Маркса. Столкновение с политикой монополий середины XX века привело исследователей к выводу, что классической марксовой политэкономии недостаточно для того, чтобы объяснить современные процессы. В частности, трудовая теория стоимости требует пересмотра.
Как они это аргументировали? Мол, во времена К. Маркса капитализм был более конкурентным, а следовательно, стоимость формировалась в рамках общественно необходимых издержек. А ныне монополии и олигополии с их непроизводительными расходами ломают рыночный механизм образования цен. Потому трудовую теорию стоимости и стоимость прибавочную надо заменить более широкой категорией — «экономический излишек».
В условиях олигополии крупный бизнес получает возможность «поддерживать цены на высоком уровне, продолжая при этом конкурировать за счёт снижения издержек, рекламы и маркетинга». Именно эта способность удерживать монопольные цены и порождает системный рост излишка. Это не «сбой» рынка, а его новая норма.
Отсюда все разногласия с ортодоксальными марксистами и А. Эммануэлем, который трудовую теорию стоимости использовал.
К чему тут можно придраться критикам? Всё к тому же. Экономический излишек — это опять-таки про распределение, а не про производство.
Второй момент — сама их модель. Она стагнационная. Но капитализм последние пятьдесят лет как-то протянул и вполне неплохо себя чувствовал вплоть до кризиса 2008 года.
Разумеется, найти экономический излишек пытались многие экономисты и позднее. И в целом их модель не подтвердилась. Но подтвердилась в частностях.
Иными словами, мы не знаем, что такое экономический излишек и как его посчитать. Ну, что это такое как теоретический концепт — понятно, но как его вычислить? Все способы измеряют косвенные моменты. Так, например, есть коэффициент Барана, который измеряется валовым накоплением капитала, поделённым на тот самый излишек, под которым понимается либо доля дохода самых богатых, либо доля дохода капитала в ВВП.
Что этот коэффициент даёт? Он подтверждает теорию Барана и Суизи в частностях, но не в целом. Низкий коэффициент говорит о том, что огромная часть излишка не идёт в реальный сектор в виде инвестиций. Высокий коэффициент говорит об обратном. До Второй мировой коэффициент был низок, после — на историческом максимуме. Эпоха «регулируемого капитализма» с его социальными компромиссами и сильным государством заставляла излишек работать на развитие. В неолиберальные времена, которые длятся с конца 1970-х и по настоящее время, коэффициент низок. Косвенно это подтверждает частные выводы гипотезы Барана — Суизи. Впрочем, об этом мы поговорим уже завтра.
В прошлых постах мы прошли от Розы Люксембург до споров 1960-х. У нас есть проблема глобального неравенства. Есть попытки её осмыслить. В категориях XIX века это сделать не получается, неомарксисты выдают свои концепции, которые требуют переосмысления наследия, но при этом сильно ошибочны местами.
Спор В.И. Ленина и Р. Люксембург воспроизводится на новых началах. Исследователи достают эмпирику и показывают, что капитализм трансформировался и работает не вполне так, как это описывал К. Маркс. Оппоненты справедливо возражают, что всё работает вполне по Марксу, а экономисты — путаники и ревизионисты. Но тем не менее работает всё немного иначе.
И ортодоксы правы в том, что законы, открытые К. Марксом, никуда не делись. Просто монополии научились их так виртуозно маскировать и обходить — за счёт рекламы, военных заказов и навязывания цен, — что чистый анализ становится бессилен. П. Баран и П. Суизи это зафиксировали, и в этом их заслуга.
Баран и Суизи подхватили проблему, поставленную Р. Люксембург, но перевели её из математической абстракции в эмпирическую плоскость. Если Люксембург утверждала, что капитализму необходима внешняя среда для сбыта, то Баран и Суизи на огромном фактическом материале показали, что монополистический капитализм просто не может потребить тот излишек, который сам производит. Это прямое подтверждение идеи Розы Люксембург о том, что эксплуатация периферии — не просто «жадность бизнеса», а способ выживания Центра.
1. Рост паразитического сектора (FIRE, что читается как Finance, Insurance and Real Estate). Они показали, что сектор финансов, страхования и недвижимости — это не просто «инфраструктура производства», а гигантский паразитический нарост, который оттягивает ресурсы.
2. Ну и при всех минусах категории «экономический излишек» Баран и Суизи ввели в оборот идею, что измерять можно не только украденное, но и то, что могло быть создано при разумном использовании ресурсов, но не было создано. Такая глобальная «упущенная выгода» в масштабах страны.
На этом марксизм в 1960-е притормозил, но вылезли другие экономисты, не связанные с ним. Любое открытие, как правило, именно что назревает. Так А.С. Попов и Г. Маркони изобрели радио не потому, что были гениями-одиночками, а потому что общественная необходимость, технические предпосылки и накопленные знания не просто позволяли создать радио, но прямо требовали этого. В гуманитарных науках дела обстоят так же. Дискуссия марксистов и левых экономистов дала уже достаточно большой материал для исследования проблемы глобального неравенства и отсталости. Следующий шаг был неизбежен. И его сделали люди, которых мы разберём позднее.
Когда экономический мейнстрим с помпой переоткрывает то, что критики капитализма знали десятилетиями, это выглядит примерно как «учёные доказали, что вода мокрая, а небо голубое». Например, простой факт, что свободная торговля сырьём не обогащает слабого, а консервирует его отсталость, был известен ещё Пребишу и Зингеру. Но потребовалось полвека и исследование МВФ, чтобы мейнстрим это заметил.
Вот мы рассмотрели кучу мыслителей — от Розы Люксембург и до 1960-х. Чего нам не хватает? А не хватает нам понимания, что отсталость Периферии и развитие Центра — две стороны одной медали.
Такой вывод был сделан отнюдь не марксистом. Имя этому человеку — Андре Гундер Франк. Немецкий экономист и ученик Милтона Фридмана. Правда, его взгляды были кейнсианскими, в отличие от учителя. Но важно то, что А.Г. Франк взял у П. Барана идею экономического излишка и написал в 1966 году статью «The Development of Underdevelopment», которую у нас переводят как «Развитие отсталости», а правильнее было бы — «Развитие недоразвития» или «неразвитости».
Изучая на практике Латинскую Америку, он задался вопросом: почему страны Латинской Америки, формально независимые уже полтора века, остаются бедными и «недоразвитыми»? Замечу: не отсталыми, а недоразвитыми. Отсталость предполагает возможность догоняющего развития, а недоразвитость говорит о дефективности.
Причина — наличие капитализма. Латинская Америка никогда не была феодальной. Она была насильственно интегрирована в мировой рынок как источник сырья и дешёвого труда. Именно эта интеграция, по мнению А.Г. Франка, и породила устойчивую, структурную отсталость, которая не является естественным состоянием, а представляет собой прямой продукт исторического развития глобального капитализма.
Франк предложил модель «Метрополия — Сателлит», что является синонимом «Центра» и «Периферии». Есть страны-метрополии (например, США), есть страны-сателлиты. И внутри этих стран есть промежуточные точки, являющиеся локальными метрополиями. Один из комментаторов спросил про Москву и Урюпинск. В модели Франка Москва — метрополия для Урюпинска, а страны ЕС были метрополией для России. Во всяком случае, до СВО. Москва отбирает экономический излишек у регионов, а у России в целом через Москву и иные города-метрополии экономический излишек утекает на Запад через офшоры.
Свои теоретические выкладки А.Г. Франк подкрепил масштабным историческим исследованием. В своей фундаментальной книге 1967 года «Капитализм и недоразвитость в Латинской Америке» он детально исследует историю Чили и Бразилии.
Андре Гундер Франк выдвинул ряд ключевых тезисов, которые должны быть вам уже знакомы по нашим постам:
1. Экономический излишек систематически утекает. Прибавочная стоимость, созданная в странах-сателлитах, не инвестируется в их развитие, а перекачивается в метрополии (будь то местные, национальные или мировые) для их обогащения.
2. Близость к метрополии не гарантирует развитие. Франк заметил эмпирическую закономерность: регионы, которые наиболее тесно и долго интегрированы в мировую капиталистическую систему, часто становятся самыми отсталыми после того, как их роль для метрополии (например, как источника конкретного сырья) ослабевает.
3. Слабые страны развиваются только во время кризисов. Франк утверждал, что наиболее значительное развитие сателлитов происходит тогда, когда их связи с метрополией временно ослабевают, например во время мировых войн или экономических депрессий.
А.Г. Франка можно ругать за всё то же, что и ранее можно было сказать о его собратьях. Например, за то, что он ставит обмен впереди производства. Да и объяснение у него вышло слишком простым. Да и сам он куда-то не туда свернёт — поздний Франк от раннего будет отличаться разительно. Но в рамках уже иного направления. В шестидесятые же он смог логически завершить концепции зависимого развития.
Его вывод, как и у П. Барана и П. Суизи, заключался в том, что развитие стран Третьего мира через капитализм в принципе невозможно.
А.Г. Франк работал в Латинской Америке. В 1960-х в университете города Бразилиа он встретился с местными экономистами и социологами марксистского толка: Теотониу Дус Сантусом, Руем Мауро Марини и Ваньей Бамбиррой. Все вместе они стали известны как «Квартет». И они вылепили из концепта зависимого развития Франка кое-что более удобоваримое. Ну начнем наверное с Т. Дус Сантуса. Этот экономист написал работу «Структура зависимости» в 1970-м. Основные ее выводы таковы:
1. Зависимость — это такое положение, при котором экономика одной страны обусловлена развитием и экспансией другой экономики, с каковой она непосредственно взаимодействует.
2. Международные экономические связи являются неравноправными, а развитие одних частей системы напрямую происходит за счет других, позволяя доминирующим странам успешно расти и быть самодостаточными.
Возникает вопрос. А что тут нового относительно А.Г. Франка?
Т. Дус Сантус детально описал, как неравенство закрепляется через монополистический контроль над рынком, ведущий к перераспределению прибавочного продукта из зависимых стран в пользу доминирующих, а также через финансовые связи, которые служат не для развития, а для вывоза прибыли и усиления контроля.
Ну и по традиции сразу вопрос: а как он это обосновал? Самая сильная сторона его анализа — это опора на историю. Вместо того чтобы выдумывать абстрактные модели, он выделил три чёткие стадии зависимости, каждая из которых порождает свою внутреннюю структуру. Именно этот исторический метод и является его главным доказательством.
Вот эти три стадии зависимости:
1. Колониальная. Это торговая и экспортная монополия. Европейские державы административно и военной силой закрепляли за колониями роль поставщика сырья (золото, серебро, пряности) и рынка сбыта, сращиваясь с местными олигархиями.
2. Финансово-промышленная. Эта форма укрепилась в конце XIX века, когда гегемония перешла к крупному капиталу, который инвестировал в производство сырья и сельхозпродукции на периферии. Она закрепила монокультурность целых регионов (сахар в Карибском бассейне, кофе в Бразилии), ставших заложниками колебаний мировых цен.
3. Транснациональная (или технологическая) зависимость. После Второй мировой войны возник новый тип зависимости, основанный на власти ТНК, которые начали вкладывать средства в развитие промышленности на периферии. Т. Дус Сантус особо выделял эту форму, так как она ограничивает потенциал развития новых индустриальных стран через контроль над технологиями.
Неэквивалентный обмен. Торговые связи основаны на монополистическом контроле рынка, где цены на сырьё занижаются, а на промышленные товары — завышаются, что ведёт к перераспределению прибавочного продукта из зависимых стран в доминирующие.
Контроль через технологии и патенты. Это самый изощрённый и современный аспект. Необходимое зависимым странам промышленное оборудование и переработанное сырьё не продаются свободно на рынке. Они запатентованы и принадлежат крупным корпорациям. Вместо продажи корпорации конвертируют эти товары в капитал, предлагая их в качестве собственных инвестиций, чтобы вытеснять местный бизнес и захватывать внутренний рынок.
Порочный круг зависимости. Страны вынуждены сохранять старые экспортные отрасли для получения валюты на закупку технологий, что консервирует отсталые производственные отношения и поддерживает власть местных олигархий. Т. Дус Сантус приводит статистику по прямым инвестициям США в Латинскую Америку: на каждый вложенный доллар иностранный капитал высасывал в среднем 2,7$ прибыли, блокируя любую возможность развития.
Деформация экономики и сверхэксплуатация. Местная буржуазия, не имея доступа к передовым технологиям, вынуждена компенсировать неэквивалентный обмен через сверхэксплуатацию собственных рабочих: платить меньше, экономить на условиях труда. Это подавляет внутренний рынок и консервирует нищету, делая развитие в принципе невозможным.
Это делает Т. Дус Сантоса настолько базированным, что позволяет вам, зная его работу, смотреть на любого либерала как на известную субстанцию.
Ну а теперь взглянем на остальных персонажей Квартета. Если Теотониу Дус Сантус создал общий каркас марксистской концепции зависимого развития, то Руй Мауро Марини и Ванья Бамбирра насытили её конкретными механизмами.
Р.М. Марини, пожалуй, самая яркая и влиятельная фигура Квартета. Его главный труд, «Диалектика зависимости» (вышедший в 1972), — это логическое продолжение «Структуры зависимости» Т. Дус Сантуса.
Механизм сверхэксплуатации труда. Р.М. Марини задал ключевой вопрос: как местный капиталист на Периферии выживает в условиях неэквивалентного обмена, когда центр систематически занижает цены на его сырьё? Ответ прост: он компенсирует эти потери не за счёт повышения производительности, а за счёт сверхэксплуатации собственных рабочих.
Из чего состоит эта сверхэксплуатация? Марини, опираясь на трудовую теорию стоимости, показал, что она достигается через удлинение рабочего дня, повышение интенсивности труда, снижение зарплаты ниже стоимости рабочей силы и истощение рабочей силы быстрее, чем это предусмотрено нормальным воспроизводством. По сути, рабочему платят так мало и заставляют работать столько, что он не успевает восстановиться, — и это не «сбой» рынка, а норма зависимого капитализма. Отсюда разница в продолжительности жизни, например.
Хуже того, Марини показал, что эта сверхэксплуатация замыкает порочный круг. Она подавляет внутренний спрос, консервирует отсталые технологии и делает Периферию вечным поставщиком дешёвого сырья для Центра.
Помимо этого, Р.М. Марини разработал понятие «субимпериализма». Эту концепцию он использовал для объяснения феномена, при котором более развитые страны Периферии (как Бразилия при военной диктатуре) сами начинают выступать в роли региональных угнетателей. Для нашего разговора о России — это важнейшая предпосылка.
Концепция Марини напрямую связывает латиноамериканский опыт с российским контекстом. Его идеи можно применить к анализу постсоветской России, доказывая, что сырьевой, зависимый экономический уклад оказывает пагубное, разрушительное влияние на широкие массы трудящегося населения, которое своим недопотреблением оплачивает те потери, что Россия несет в ходе неэквивалентного обмена со странами метрополии.
Ну и самое важное. Марини дает нам понимание, что у нас не «неправильный капитализм», как говорят либералы, а вполне правильный зависимый. Периферийные страны, включая Россию, угнетены своей элитой и странами центра. И при этом российские крупные компании могут быть тоже угнетателями на постсоветском пространстве. Значит ли это, что, например, украинские компании лучше? Нет, они чистые периферийные и патентованные компрадоры.
В. Бамбирра — жена Дус Сантоса, разрабатывала его типологию зависимости применительно к Латинской Америке и показала некие нюансы, добавив концепту глубины.
Таким образом, А.Г. Франк показал нам, что есть зависимое развитие. Т. Дус Сантус дал каркас: структуру и исторические формы зависимости, да еще и помирил В.И. Ленина и Р. Люксембург отчасти, выдвинув производство на первый план относительно обмена. Р.М. Марини дал нам понимание двигателя зависимости, а именно механизм сверхэксплуатации, который объясняет, почему зависимость так устойчива. Ну а В. Бамбирра дала понимание разнообразия: типологию, объясняющую, почему эта структура выглядит по-разному в разных странах и как она связана с политическим режимом. Но так как дала она его на латиноамериканском материале, то я в это углубляться не буду.
Для нашего анализа это означает, что мы можем не просто констатировать: «Россия — полупериферия». Благодаря этим авторам мы можем показать, на какой конкретной стадии технологической зависимости она находится (по Т. Дус Сантусу), через какой механизм сверхэксплуатации собственного населения это воспроизводится (по Р.М. Марини) и к какому типу зависимых стран она исторически относится (по В. Бамбирре).
Именно этот багаж и позволяет сделать следующий шаг, о котором поговорим позднее.
Проблема «Квартета» и всей школы зависимости заключалась в том, что они, несмотря на свой глобальный взгляд, всё ещё оставались заперты в клетке национального государства. Они прекрасно показали, как именно страна-сателлит угнетается метрополией. Но сама теория оставалась статичной, не объясняла, как и почему эта система возникла, как она эволюционирует и, самое главное, какое место в ней занимают такие страны, как Россия, которые не являются ни классическим центром, ни классической периферией.
Нужен был человек, который переведет всё это на глобальный уровень и попробует создать всеобъемлющую теорию. Такая теория пришла не со стороны марксизма, и это плохо. Но она пришла. Попробуем усвоить положительное и кратко поругать отрицательное.
Герой текущего поста — египетско-французский экономист Самир Амин. Имел удовольствие быть с ним знакомым. С. Амин взял идеи П. Барана и А.Г. Франка и попытался на их базе создать систему.
У Барана он взял понятие экономического излишка, а у Франка — модель «метрополия — сателлит». И в трёх основных ранних работах он сформулировал три вещи:
В работе «Накопление в мировом масштабе: критика теории недоразвитости», которая, по сути, является его переработанной диссертацией, он на обширном эмпирическом материале из Африки и Ближнего Востока доказывал, что накопление капитала в развитых странах напрямую препятствует развитию периферии, подтвердив положения прошлых авторов.
Но главное — он ввёл понятие глобального накопления капитала. То есть капитал изначально развивается как единая мировая система, разделённая на иерархические зоны.
С. Амин предложил модель, в которой мировая экономика состоит из двух полюсов: «центра» (развитые капиталистические страны) и «периферии» (слаборазвитый Юг), где второй систематически эксплуатируется первым.
Анализируя капиталистический способ производства, он показывает, что сутью глобального накопления является переток стоимости от периферии к центру, основанный на неэквивалентном обмене в мировой торговле.
Как он это обосновывал? Да опять-таки на эмпирике. Он детально изучил макроэкономическую статистику, структуру экспорта и импорта, динамику цен и условия торговли, чтобы доказать, что разрыв между центром и периферией не сокращается, а систематически воспроизводится и углубляется.
С. Амин не остановился на анализе; он предложил радикальную альтернативу. Назвал он её делинкинг (de-linking) в работе «Делинкинг: к полицентричному миру» 1985 года (на русский, вроде, не переведена). Делинкинг — это сознательная и планомерная стратегия разрыва с логикой глобальной капиталистической системы. Амин утверждал, что развивающиеся страны не могут преодолеть отсталость, играя по правилам центра, поскольку сама система исходно поляризована. Его предложение требует, чтобы страны Периферии подчинили свои внешнеэкономические связи логике внутреннего развития и приоритетам национальной экономики. Подчёркиваю: делинкинг — это не обрубание внешних связей и автаркия. Это вопрос приоритетов национального развития во внешних связях.
Механизмы зависимости он анализировал в книге «Капитализм в эпоху глобализации: управление современным обществом» 1997 года. Всего механизмов по С. Амину пять:
1. технологическая монополия;
2. контроль над мировыми финансами;
3. доступ к природным ресурсам планеты;
4. монополия на СМИ и глобальные коммуникации;
5. монополия на оружие массового уничтожения.
Эти монополии, как он подчёркивал, формируют глобальный порядок и систематически воспроизводят отсталость Периферии.
Вообще, большая проблема с С. Амином связана с тем, что на русский переведены его поздние поделки, где он манифестирует, а не доказывает.
Тем не менее Самир Амин замахнулся на создание глобальной концепции, но ему не удалось. В следующем посте поговорим о том, кто смог.
В отличие от Самира Амина, Иммануил Валлерстайн — это фигура, которая завершила долгий путь от разрозненных наблюдений к единой глобальной картине. Хорошо, что я его застал и мог пообщаться. В отличие от Амина, Валлерстайн отлично владел английским. Амин же — франкофон, арабский он, конечно, знал, но на этом языке нормально о проблеме не поговорить.
И. Валлерстайн не просто добавил ещё одну теорию, а создал ту самую «систему координат», в которой все предыдущие авторы и их открытия наконец-то обрели своё место и смогли работать в полную силу. Многие теоретики концепций зависимого развития внезапно стали мир-системщиками.
Главный вклад Валлерстайна — это создание мир-системного анализа в его законченном виде.
Валлерстайн совершил переворот в социальных науках, заявив, что единственно верный предмет анализа — это не отдельное государство, а сама капиталистическая мир-экономика. Он показал, что она возникла в Европе в «долгом XVI веке» (1450-1640) и с тех пор расширилась на весь мир.
1. От марксизма он взял классовую борьбу. При этом само понимание классов у него не марксистское. Тем не менее именно классовая борьба — двигатель истории по Валлерстайну.
2. От французской школы Анналов и Фернана Броделя он взял концепцию большой протяжённости (или большой длительности) и концепцию мир-экономик.
3. Из концепции зависимого развития он взял основные моменты и расширил их на глобальный уровень в рамках единой системы.
Второй пункт требует пояснительной бригады. Qu'est-ce que школа Анналов?
Это направление создали французские историки Марк Блок и Люсьен Февр. Их напрягло позитивистское понимание истории, которое изолировано от других наук (например, от экономической географии) и ещё событийно. Ну, то есть история в позитивистском ключе — наука с ворохом событий. Это история-рассказ, без погружения в глубь событий.
1. Необходимость изучать историю в целом. Скажем, изучаете вы историю Франции — и это значит, что вы должны брать всё общество и изучать его во всех проявлениях, от экономики до ментальности.
2. Запихнула в историю междисциплинарный подход. Посему, если вы смотрите лекции М.В. Гончарова, скажите за это спасибо французам. Ну, точнее, частично французам и частично немцам.
3. Дала истории концепцию трёх времён. Вот это уже вклад Ф. Броделя.
· Событийное время — то есть события, которые привычная история изучала.
· Циклическое время — то есть экономические циклы.
· Время больших длительностей — глубинные, почти неподвижные структуры: география, климат, ментальные привычки.
Я сказал «структуры»? То есть перед нами структуралисты? Опять? Расслабьтесь, структуры в понимании школы Анналов — это не структуры у структуралистов. У, например, Клода Леви-Стросса структуры универсальные и ментальные, то есть вневременные и в значительной степени бессознательные (привет Зигмунду Фрейду). А у школы Анналов структуры — социальные и экономические. Логистика, география, климат.
То есть перед нами немарксистский исторический материализм. Господи Иисусе! Да, такое тоже бывает.
Школа Анналов, конечно, потом деградировала в микроисторию, но И. Валлерстайн вытащил у Броделя «долгое время» и понятие мир-экономики.
Что это дало? Боюсь, рамки поста не дадут всё написать. Узнаем уже в следующем.
· Преодоление «методологического национализма»: Он показал, что изучать «экономику России» как самостоятельное явление бессмысленно. Можно говорить только о её месте и функции в глобальной иерархии.
· Динамика вместо статики: В отличие от многих теоретиков зависимости, которые рисовали статичную картину угнетения, Валлерстайн разработал теорию циклических ритмов и вековых трендов мир-системы, объяснив, как она эволюционирует.
Ключевая концепция: Полупериферия
Для нашего разговора о России это самый важный элемент. И. Валлерстайн ввел понятие полупериферии как третьей, промежуточной зоны мир-системы, которая играет роль стабилизатора и буфера между Центром и Периферией. Полупериферийные государства обладают смешанными характеристиками — как передовыми, так и отсталыми формами экономики — и, главное, являются проводниками политики Центра, обеспечивая хотя бы видимость мобильности внутри системы.
Секрет теории И. Валлерстайна в том, что он не придумал её из головы, а создал на основе блестящего синтеза трёх мощных, но ранее разрозненных интеллектуальных потоков. Тем самым он преодолел главный недостаток предшественников — их зацикленность на национальном государстве как единице анализа.
1. От марксизма: Он взял классовую борьбу как двигатель истории и критику капитализма. Но он отверг ортодоксальную идею стадиальности, заявив, что капитализм с XVI века существует как единая, глобальная система.
2. От школы «Анналов» и Ф. Броделя: Он полностью перенял метод «тотальной истории», требующий изучать общество как единое целое, и концепцию времени «большой длительности» (la longue durée), позволяющую видеть глубинные структуры за мельтешением событий.
3. От теоретиков зависимости: Он взял ключевую идею о том, что богатство Центра и бедность Периферии — это две стороны одной медали и прямой результат работы единой системы, и обобщил её до глобального уровня.
Итог: почему И. Валлерстайн замыкает нашу цепочку.
Именно этот синтез и созданная им концепция «полупериферии» дают нам главный ключ к пониманию современной России. После Валлерстайна мы можем не просто констатировать, что «Россия — полупериферия», а понять, что это положение:
· Не уникально, а типично для определённой группы стран.
· Функционально необходимо для стабильности всей мир-системы.
· Структурно порождает ту самую модель «инсайдерской ренты», которую позже детально опишет Р.С. Дзарасов.
Таким образом, И. Валлерстайн — это последний и самый важный теоретический мост, который напрямую подводит нас к финальному этапу нашей аналитической линии: к анализу причин СВО.
Поговорим теперь о минусах И. Валлерстайна. Но вначале — понятия.
Мир-экономика — что по Ф. Броделю, что по И. Валлерстайну — это самодостаточный экономический регион, который способен существовать за счёт собственных ресурсов и внутренних связей. Главная его черта — это не размер, а то, что он образует экономическое пространство, способное обеспечивать само себя. Бродель подчёркивал его автономность и наличие границ.
Внутри такой мир-экономики всегда есть свой центр (как Венеция, Амстердам, Лондон), своя периферия и иерархия. Принципиально, что это понятие шире государства и существует поверх политических границ. И вот в чём главный переход: Бродель описал несколько таких мир-экономик в истории. Валлерстайн же заявил, что с XVI века на планете осталась только одна — капиталистическая мир-экономика с центром в Европе, которая постепенно поглотила все остальные.
Второй момент. Протяжённое, или долгое/длинное время — это концепция исторического времени, противопоставленная событийной истории. Это медленный, почти неподвижный ритм, в котором живут глубинные структуры: география, климат, ментальности. Бродель считал, что именно они определяют жизнь людей, а не политические события. Валлерстайн применил этот подход к анализу капитализма: он начал рассматривать мировую экономическую систему не как цепь кризисов и войн, а как устойчивую, медленно развивающуюся структуру с собственными циклическими ритмами (подъёмы и спады) и вековыми трендами (например, тенденция нормы прибыли к понижению).
Именно скрещение этих двух понятий и позволило И. Валлерстайну совершить переворот: представить капитализм не как этап развития отдельных стран, а как медленно эволюционирующую систему, живущую по законам своей долгой временной протяжённости.
В этом его великая сила и слабость. Не будучи марксистом, Валлерстайн чужд понимания классов и не вполне понимает, как они взаимодействуют вне антагонистических пар. Классы понимаются не в марксистском смысле (как отношение к средствам производства), а функционально — как группы, занимающие определённое место в мир-системном разделении труда.
Аналогично он вернулся к подмене производства обменом. Классовое взаимодействие и производственные отношения здесь подменяются анализом товарных потоков, что является отходом от трудовой теории стоимости.
Философы Ю.И. Семёнов и Г.А. Завалько подметили, что Валлерстайн отрицает стадиальность. Для него существовали мини-системы первобытного мира, миры-империи Древнего мира и Средневековья и капиталистическая мир-экономика, поглотившая все. Прямо напрашивается стадиальное понимание истории, что могло бы обогатить МСА формационным подходом. Но Валлерстайн этого не делает.
Это приводит к двум последствиям. Во-первых, Валлерстайн, по сути, отрицает исторический прогресс, что прямо противоречит марксизму, который признаёт за капитализмом, при всей его бесчеловечности, роль «прогрессивной» силы в развитии производительных сил по сравнению с феодализмом. Во-вторых, его концепция является циклической (подобно смене гегемонов), а не диалектической: вместо слома системы через снятие внутренних противоречий предлагается лишь смена одного лидера другим.
И за него этот вывод сделали А.Г. Франк и Дж. Арриги, которые пророчили возвращение Китая в центр мир-системы.
По сути, я бы мог продолжить этот цикл описанием идей Дж. Арриги, или представить новое поколение мир-системщиков — как Радика Десаи или Джеффри Соммерса, — или рассказать, как мир-системная школа раскололась на левых и правых (наш отечественный Г.М. Дерлугьян, например, правый). Но в целом весь инструментарий уже дан. Осталось перейти к анализу России. И в этом мне помогут двое отечественных экономистов.
Вернёмся к постам про причины СВО. Нам потребуется понимание предшествующих экономических событий и те исследователи, которые смогли инкорпорировать достижения прошлых авторов в анализ эволюции капиталистической системы. Эту картину смогли дать ученики Р.С. Дзарасова — О.О. Комолов и В.Г. Колташов.
Второй вроде как сделал это раньше, но в целом выводы были общими. Стоило бы, конечно, хронологически начать с их учителя, но логика этой серии — это логика разворачивающегося доказательства. А это значит, что мы пойдём по индуктивному пути: от наблюдаемых фактов глобального кризиса к его российскому измерению.
Первый, кто внятно смог описать кризис, был В.Г. Колташов. Вот с него и начнём. Оговорюсь, что мне не нравится его политическая и медийная линия, но это не отменяет ценности его исследования.
Как экономист марксистского толка, Колташов начал изучать кризисы капитализма. То, что капитализм проходит различные стадии, было известно довольно давно. Некоторые кризисы являются крупными. Попытку их объяснить предпринимал в своё время экономист-неонародник Н.Д. Кондратьев. Если коротко — не получилось. Описать он смог, и кризисы эти очевидны эмпирически. Однако понять, что их вызывает, он не смог. Циклы-волны Кондратьева критиковали за то, что в основе его циклов лежит динамика капиталовложений в инфраструктуру, а не классовая борьба и фундаментальные противоречия капитализма.
В.Г. Колташов выделил ключевое отличие «больших» кризисов от обычных. Если рядовые спады длятся пару лет и сменяются подъёмом, то большой кризис — это целая эпоха. Так, кризис 1973–1982 годов длился почти десятилетие, и даже после формального завершения многие страны не могли вернуться к устойчивому росту. Это периоды, когда капитализм не просто падает, а мучительно ищет новую модель развития, меняя технологии, политику и социальные институты.
Он выявил иерархию кризисов, разделив их на великие (XII в. до н.э., III в., XIV в.), большие (с 1770-х гг.) и средние торгово-промышленные. Искушённый читатель возмутится: так подождите, откуда капитализм был до нашей эры?
Великие кризисы (III и XIV века — и другие эпохи) — это кризисы, которые завершали целые формационные эпохи. Например, кризис III века н.э., по В.Г. Колташову, положил предел развитию античного рабовладельческого способа производства, а кризис XIV века подорвал основы феодального строя. Они не были циклическими в строгом смысле, а, скорее, носили характер формационных сдвигов, запуская переход к новому общественному укладу. В отличие от них, большие кризисы родились вместе с капитализмом и обрели циклическую строгость с конца XVIII века.
Среди больших кризисов Колташов особо выделяет следующие, которые напрямую соотносятся с волнами Н.Д. Кондратьева:
· Кризис 1772–1783 гг.: завершил эпоху торгового капитализма и запустил промышленный переворот.
· Кризис 1810–1820 гг.: переход к классическому капитализму свободной конкуренции.
· Кризис 1847–1851 гг. (или 1848–1851 гг., кто как считает): связан с волной революций и технологическим рывком (железные дороги, паровой флот).
· Кризис 1873–1880 гг. (или 1873–1879 гг.): «Долгая депрессия», знаменовавшая переход к монополистическому капитализму.
· Кризис 1899–1904 гг.: привёл к эпохе империализма и развитию новых отраслей (таких как автомобилестроение, энергетика).
· Кризис 1929–1933 гг. (Великая депрессия): запустил эпоху государственно-монополистического капитализма и кейнсианства.
· Кризис 1948–1954 гг. (или 1948–1949 гг.): послевоенная реконструкция и становление «государства всеобщего благосостояния».
· Кризис 1973–1982 гг.: упадок кейнсианства и переход к неолиберальной глобализации.
· Кризис 2008 – наши дни: текущий кризис, который, по мнению В.Г. Колташова, завершает эпоху неолиберализма и должен породить что-то иное.
Как он это аргументировал? Ну об этом уже в следующий раз.
В.Г. Колташов делает важное разграничение между обычными «рецессиями» (оговорками) капитализма и настоящими «Большими кризисами». Это не просто периоды спада производства, а системные сбои, которые не лечатся старыми методами, полностью перестраивают мировую экономику и занимают порядка 20-30 лет.
По В.Г. Колташову, такой кризис — это сложный социальный феномен, органично включающий в себя (помимо экономического спада) социальные и политические революции и последующую реставрацию. Он впервые в отечественной историографии раскрывает экономический смысл реставраций, показывая, что это не случайные, а «экономически необходимые» фазы.
Исторический подход В.Г. Колташова заключается в том, чтобы проследить логику кризисов через века, обнаружив повторяющиеся моменты.
Из вышеперечисленных, он выделяет пять больших кризисов, каждый из которых сломал старую экономическую модель и породил новую:
1. Кризис 1770-х годов: Этот кризис, по Колташову, обнажил и запустил механизм, создавший промышленный капитализм. Он стал точкой невозврата от аграрной экономики к индустриальной.
2. Кризис 1810-х годов: Этот период стал мостом к эпохе классического капитализма свободной конкуренции.
3. Кризис 1870-х годов: Начало эпохи монополистического капитала, переросшего впоследствии в империализм, который так детально препарировал В.И. Ленин.
4. Кризис 1930-х годов: Великая депрессия, которая разрушила старый капитализм laissez-faire и привела к «кейнсианской революции» с её активным государственным регулированием.
5. Кризис 2008 – наши дни: Современный кризис, который Колташов назвал «Великой рецессией». Он предположил, что этот кризис как многолетний болезненный перелом и утверждает, что это не просто очередной спад, а начало глубочайшей трансформации мирового хозяйства.
Эмпирически тут придраться не к чему. Но и вслед за Н.Д. Кондратьевым он не дал объяснения о природе этих кризисов. Он признаёт, что у «больших кризисов» есть определенная логика, но не сводит их к классическим марксистским причинам вроде перепроизводства товаров или раздувания кредита.
То есть кризис должен случиться потому что должен. Кризис — это не результат какого-то одного фактора, а необходимый этап, который «требует глубоких перемен», часто связанных с революциями и социальными реформами.
Объяснение у него скорее функциональное, чем причинно-следственное: кризис случается не потому, что, например, упала норма прибыли, а потому, что он должен случиться, чтобы система перешла на новую технологическую и институциональную ступень.
Согласитесь, что такое объяснение явно нас не устраивает.
Если В.Г. Колташов дал нам историческую карту кризисов, в внятном и увлекательном виде, то О.О. Комолов вооружил этот анализ строгим математическим аппаратом. Его ключевая работа — статья «Неэквивалентный обмен как фактор воздействия на экономическое развитие России». Кстати, относительно свежая.
В ней он провёл сравнительный анализ теоретических подходов к проблеме неэквивалентного обмена — от неоклассических школ до марксистской политэкономии в рамках общего ликбеза. Но главное — он выполнил конкретные расчёты коэффициента обмена трудом для экономики России с её основными торговыми партнёрами.
Результат этих расчётов: научно обоснованный вывод о полупериферийном положении России в международном разделении труда.
Здесь важно зафиксировать три момента:
1. О.О. Комолов работает в парадигме мир-системного анализа в марксистском изводе и считает неэквивалентный обмен главным механизмом перекачки стоимости от периферии к центру.
2. Если В.Г. Колташов фокусируется на циклической динамике, то О.О. Комолов — на структурном неравенстве. Он не просто констатирует, что кризис есть, а показывает, как именно устроен механизм этого «насоса», выкачивающий стоимость из полупериферии.
3. В.Г. Колташов называет текущий период «Великой рецессией», О.О. Комолов — «Великой стагнацией», подчёркивая долгосрочное замедление темпов роста мирового ВВП после 2008 года, вызванное исчерпанием модели глобализации. Но по сути они говорят об одном.
Ну и наконец самое важное: Что такое коэффициент обмена трудом?
Это главный инструмент О.О. Комолова. Суть его проста: он показывает, сколько часов труда, воплощённого в российском экспорте, требуется, чтобы оплатить один час труда, воплощённого в импорте из стран центра. Если этот коэффициент систематически отклоняется от единицы в пользу центра, значит, мы имеем дело с неэквивалентным обменом — и именно это Комолов математически доказал для России.
Для получения итогового коэффициента (КОТ) используется многоуровневая система уравнений, основанная на открытых данных Всемирного банка:
Формула коэффициента: КОТ = Труд(импорт) / Труд(экспорт) — где Труд(импорт) — это труд, воплощённый в 1 млн долларов импорта, а Труд(экспорт) — труд, воплощённый в 1 млн долларов экспорта. Если КОТ > 1, страна получает больше труда, чем отдаёт, и наоборот.
Труд в 1 млн долларов экспорта рассчитывается как Труд(экспорт) = ОТЭ / СЭ, где ОТЭ — общий объём труда в экспорте, а СЭ — общая стоимость экспорта в млн долларов.
Но экономика не статична, у нее есть сектора.
Общий объём труда делится на аграрный и промышленный, чтобы учесть разную производительность секторов.
Труд в каждом секторе рассчитывается как Труд = Стоимость экспорта / Производительность труда — где производительность сама является отношением добавленной стоимости к числу занятых.
Естественно, до О.О. Комолова пытались докопаться и покритиковать. В принципе, претензий к нему можно выделить две.
Естественно, до О.О. Комолова пытались докопаться и покритиковать. В принципе, претензий к нему можно выделить две.
Первая: подмена обменом производства. Это главный пункт расхождения с ортодоксальным марксизмом. Критики утверждают уже очень давно, что концепция «неэквивалентного обмена» методологически ущербна. Корень эксплуатации лежит в сфере производства, а не в сфере обращения (обмена). К. Маркс показал, что прибавочная стоимость создаётся именно в процессе производства товаров. Сама по себе сфера обмена не создаёт новую стоимость, а лишь перераспределяет уже созданную. Д. Рикардо и К. Маркс ясно показали, что прибыль отдельного капиталиста не тождественна прибавочной стоимости, произведённой на его предприятии. Поэтому «ключевая категория — не "обмен", а "производство"».
Таким образом, фокусируясь исключительно на диспропорциях в обмене (в данном случае — труда), Комолов вроде как уходит от анализа производственных отношений и классовой борьбы, подменяя их более поверхностным анализом товарных и трудовых потоков между странами.
Второй ортодоксальный пункт гласит, что из марксовой модели формирования общей нормы прибыли и цен производства в принципе невозможно вывести существование неэквивалентного обмена.
К. Маркс показал, что из-за свободного перетока капитала между отраслями с разным органическим строением нормы прибыли выравниваются. В результате этого процесса товары продаются не строго по их трудовой стоимости, а по ценам производства, которые могут систематически и закономерно отклоняться от стоимости. Мол, это не неэквивалентный обмен в смысле несправедливой сделки, а естественный механизм функционирования капиталистической экономики, обеспечивающий её равновесие. В частности, группа Lenin Crew прямо об этом заявляет — у них разбор выходил наиболее обстоятельным.
Собственно, эти претензии в том или ином виде озвучивались не только к Комолову, но и ко всем джентльменам и двум леди нашего цикла. И временами — за дело. Однако тут есть чем возразить.
1. Lenin Crew апеллирует к Марксовой модели выравнивания нормы прибыли, которая описана для замкнутой национальной экономики с единым рынком труда. Переносить эту модель на глобальный уровень без оговорок — фундаментальная ошибка, поскольку нарушаются две ключевые её предпосылки.
Мобильность труда. Внутри страны рабочая сила действительно может перетекать между отраслями и регионами, выравнивая зарплату. Однако на мировом уровне труд принципиально немобилен: миграционные барьеры, визовые ограничения, языковые и культурные преграды надёжно фиксируют разрыв в оплате. Что там Аргири говорил, ещё помните? Он называл это главной причиной неэквивалентного обмена: капитал мобилен (норма прибыли выравнивается), а труд — нет (зарплаты остаются разными).
2. Институциональная реальность. Lenin Crew использует модель, из которой не видно монополистической, организационной, финансовой, военной и политической организации глобального гегемона. Абстрагироваться от институциональной реальности, в которой функционирует современный мировой рынок, — значит уходить от анализа реального капитализма в пользу абстрактного капитализма времён К. Маркса. По букве — да, ортодоксально, но явно не по методу.
А что касается подмены производства обменом, то тут тоже можно возразить.
1. Исторически капитал в разных зонах мир-системы имеет разное органическое строение.
2. Разное строение капитала даёт разную производительность труда и разную норму эксплуатации.
3. Именно эти производственные различия, будучи закреплены институционально, и порождают систематическое отклонение мировых цен от стоимостей — то есть неэквивалентный обмен.
Разница в производительности (производство) является материальной основой перекоса в обмене.
О.О. Комолов прямо указывает, что причина разницы — в производительности труда, которая определяется уровнем развития производительных сил.
Вот так элегантно решается проблема производства и обмена. Эксплуатация — в производстве, стоимость создаётся тоже там. Прям инобытие по Ю.И. Семёнову.
Переходим к центральной фигуре — Руслану Солтановичу Дзарасову. Это учёный, который не просто перенял, а развил всю предыдущую интеллектуальную традицию и применил её для анализа постсоветской России, создав законченную теорию её экономической и политической траектории. Исторически он конечно идет перед О.О. Комоловым и В.Г. Колташовым, но выводы его глубже, как мне кажется. Основная проблема Р.С. Дзарасова в том, что его главная книга вышла на английском, но не вышла на русском. А в ней важнейшие вещи для понимания природы российского капитализма.
Называется она The Conundrum of Russian Capitalism: The Post-Soviet Economy in the World System и вышла она в 2014. Р.С. Дзарасов, вооруженный марксистским анализом и мир-системным подходом, создал стройное объяснение природы постсоветского капитализма.
Дзарасов опровергает миф о лихих 90-х как о разрыве с прошлым. Напротив, он доказывает, что новый российский капитализм стал прямым продолжением и перерождением позднесоветской системы. И надо признаться: выглядит он сильнее иноагента Б.Ю. Кагарлицкого, который такие выводы дает более описательно.
1. Новый правящий класс сформировался из части советской бюрократии — директорского корпуса и министерских чиновников. В период перестройки и хаоса 1990-х годов эта номенклатура использовала свое административное положение, чтобы конвертировать власть в собственность. По сути, произошла не смена элит, а их пересборка.
2. Этот процесс шел не в вакууме, а под мощным давлением неолиберальной глобализации. Советский Союз рухнул именно в тот момент, когда мировая экономика вступала в эпоху финансиализации, и будущие российские олигархи умело встроились в этот глобальный тренд.
Именно этот тандем — переродившаяся советская бюрократия и глобальный финансовый капитал — и породил российский капитализм.
1. Ключевой вклад Р.С. Дзарасова в экономическую науку — это детальное описание и определение механизма «инсайдерской ренты», который он считает сутью российского капитализма.
Инсайдеры — это сросшаяся группа крупных акционеров и топ-менеджмента, которая обладает неограниченным контролем над финансовыми потоками компаний.
Их цель — не долгосрочное развитие и инновации, а извлечение краткосрочной прибыли в свой карман. Они используют трансфертное ценообразование, вывод активов и другие схемы, чтобы присвоить доходы компании в ущерб миноритарным акционерам, работникам и самому предприятию.
Государство в этой модели — не внешний арбитр, а часть «инфраструктуры контроля», обслуживающей интересы инсайдеров.
Такая модель блокирует как предложение инвестиций, так и спрос на них. Она подрывает саму возможность модернизации и обрекает российскую экономику на технологическую стагнацию.
В отличие от западных корпораций (даже со всеми их недостатками), где горизонт планирования все же длиннее, российские инсайдеры мыслят категориями одного-двух годов.
Главный прорыв Р.С. Дзарасова — применение мир-системного подхода для объяснения места России в мире. Он определяет российский капитализм как полупериферийный:
Россия, с одной стороны, зависима от глобального Запада (технологически, финансово), но, с другой, достаточно сильна, чтобы бросать вызов этой гегемонии и самой выступать в роли эксплуатирующего центра для более слабых стран. Это положение не статично, а является источником постоянного напряжения.
Ответ на то, почему российский капитализм такой, какой он есть, кроется в этом двойственном положении. Инсайдерская рента — это и есть способ адаптации правящего класса к полупериферийному статусу: не имея возможности конкурировать с Западом на равных, он выбрал путь не созидания, а паразитического перераспределения.
Р.С. Дзарасов выделил три исторические формы инсайдерской ренты в ходе полемики с британским экономистом С. Пирани. Если что, Пирани заявлял, что российский капитализм в нулевые стабилизировался, и хищническая эксплуатация снизилась. Дзарасов это отчасти признал.
Итак, что это за формы инсайдерской ренты?
1. Краткосрочная (1990-е): стремительный «грабеж» через бартер и трансфертное ценообразование.
2. Среднесрочная (2000-е): переход к аренде и дивидендным схемам, снижение масштаба хищений.
3. Долгосрочная (2010-е): ставка на развитие бизнеса, но при сохранении контроля над финансовыми потоками, что означает эволюцию, а не смену системы.
Он приводит примеры извлечения ренты, включая «дело ЮКОСа», строительство олимпийских объектов в Сочи и деятельность госкорпораций.
В свое время я писал диплом по российским госкорпорациям и пришел к выводам Дзарасова, но не со стороны политэкономии, а права. Потому ставлю 🫶 персонально от себя.
Итак, каков механизм инсайдерской ренты?
Краткосрочный горизонт планирования (1-3 года) и агрессивная экспансия с помощью государства являются отличительными чертами инсайдеров.
Государство рассматривается как ключевая часть «инфраструктуры контроля», обеспечивающая доступ к ресурсам и силовую поддержку.
Р.С. Дзарасов приводит три ключевых доказательства преемственности модели: капитализация компаний не коррелирует с инвестициями (активы работают не на развитие); внутренние ресурсы (амортизация и прибыль) превышают реальные инвестиции (средства выводятся). Захваты и поглощения не повышают эффективность, а служат переделу собственности.
В итоге, инсайдерская рента — это не переходное явление, а устойчивая форма прибавочной стоимости, определяющая «генетический код» российского капитализма, закрепляющая его полупериферийный статус и порождающая тенденцию к стагнации и авторитаризму.
Привет В.Р. Соловьеву, если у русских и есть генетический код, то точно этот.
Сторонники модели утверждают, что смена временных горизонтов не меняет природу господства «инсайдеров», которое остается основой экономической системы.
Чем Р.С. Дзарасова можно дополнить? Ну об этом уже напишу позднее. И после этого мы наконец перейдем уже к СВО.
Чем вышесказанное можно дополнить?
1. Б.Ю. Кагарлицкий* ввел в интеллектуальный оборот само понятие «Периферийной империи» и применил мир-системный анализ к истории России, добавив к нему идеи М.Н. Покровского. Его сильная сторона — глобальный взгляд на исторический процесс. В своих работах «Периферийная империя» и «От империй — к империализму» он убедительно показывает, что Россия никогда не была изолированной цивилизацией и всегда развивалась как часть мировой капиталистической системы, пусть и на периферийном положении.
2. Тандем Александра Владимировича Бузгалина и Андрея Ивановича Колганова. К сожалению, остался один Колганов. Их вклад огромен: они проделали фундаментальную работу по реактуализации марксистской теории, создав, в частности, теорию «превратных форм» современного капитализма. Их фундаментальный труд «Глобальный капитал» — это попытка переосмыслить «Капитал» К. Маркса для эпохи глобальной гегемонии финансового капитала, показав, как виртуальный фиктивный капитал подчиняет себе реальную экономику. Они работают на высоком уровне абстракции, создавая общую теорию современного капитализма.
3. Григорий Алексеевич Завалько в своей работе «Понятие "революция" в философии и общественных науках» не просто описывает концепции революции, а использует это понятие как маркер прогрессивности.
Только та теория, которая признает революцию как «локомотив истории» и объясняет ее материальные причины, является подлинно научной. Те же, кто видят в ней патологию или случайность, неизбежно скатываются к стагнационной, апологетической картине мира. Сама структура работы в первой своей части это показывает.
Применительно к нашему анализу это означает, что Г.А. Завалько задает жесткий критерий: способна ли данная теория (будь то школа Р.С. Дзарасова, А.В. Бузгалина или Б.Ю. Кагарлицкого) не только описать «инсайдерскую ренту», «превратные формы» или «периферийную империю», но и указать на социальные силы и механизмы, способные разрушить этот порочный круг? Без этого, по логике Завалько, любое, даже самое блестящее описание российского капитализма остается констатацией, а не руководством к действию.
То есть без этого у нас не будет способности увидеть в настоящем ростки будущего, объяснить, как и почему одна система сменяет другую через революционный разрыв.
Без этого анализ «инсайдерской ренты» рискует остаться лишь еще одной формой унылой стагнационной теории.
Собственно сам Юрий Иванович Семёнов. Вы можете не любить его термины и быть несогласными с концепцией политаризма, но он, в частности, утверждает, что Октябрьская революция 1917 года была не социалистической, а антипаракапиталистической и антиортокапиталистической (да-да, термины Семенова). То есть она была направлена против недоразвитого, зависимого капитализма, а не против зрелого капитализма как такового. Это перекликается с идеей Б.Ю. Кагарлицкого* о «периферийной империи» и объясняет глубинную двойственность всего последующего советского проекта.
Мы прошли путь длиной больше века. От спора В.И. Ленина и Р. Люксембург до современных расчётов неэквивалентного обмена. Теперь пришло время собрать всё в единую методологическую картину.
Кто что дал для понимания? Что мы берём у каждого?
Роза Люксембург. Показала, что капитализму для реализации прибавочной стоимости необходима внешняя, некапиталистическая среда. Без неё накопление упирается в потолок спроса.
Это дает понимание того, что экспансия и империализм — не злая воля, а способ жизни системы. Сегодняшний конфликт — очередной виток борьбы за контроль над сокращающейся некапиталистической средой.
В.И. Ленин. Дополнил и поправил Р. Люксембург. Доказал, что капитализм может расти изнутри (через производительное потребление), но исторически выбирает путь наименьшего сопротивления — империалистическую войну за передел рынков. Ввёл понятие «рабочей аристократии», показав, что часть рабочего класса Центра заинтересована в ограблении Периферии и нам не помогут.
Мы возьмём его метод: капитализм не обязан воевать, но он воюет, потому что это дешевле и привычнее. Плюс важнейший тезис о том, что внутри Центра есть свои бенефициары империализма. Это нужно, чтобы не скатываться в конспирологию про злых глобалистов-соросят-педофилов, которые веками покушаются на матушку-Русь.
Рауль Пребиш и Ханс Зингер. Эмпирически доказали ухудшение условий торговли для сырьевых стран. Ввели модель «Центр-Периферия».
Забираем у них смело эмпирическую базу. Мы теперь не просто говорим «грабят», а ссылаемся на конкретные данные, подтверждённые даже МВФ.
Э. Аргири Формализовал механизм неэквивалентного обмена. Показал: капитал мобилен (норма прибыли выравнивается), труд — нет (зарплаты остаются разными). Этот разрыв создаёт систематический переток стоимости от Периферии к Центру.
Забираем у него концепт неэквивалентного обмена и понимание того, что разница в зарплатах — это не просто «несправедливость», а механизм эксплуатации.
При этом мы помним его ошибку: он ставил обмен впереди производства. Мы исправляем это через следующих авторов.
Пол Баран и Пол Суизи. Перенесли анализ в сферу производства. Показали, что монополистический капитализм порождает растущий экономический излишек, который не может быть поглощён мирно. Каналы поглощения: милитаризация, маркетинг, экспансия.
Забираем у них понимание того, что война и военные расходы — это не блажь политиков, а системный способ утилизации излишка.
А.Г. Франк. Дал концепцию «развития недоразвитости». Показал, что отсталость — это не стадия, а прямой продукт интеграции в мировую капиталистическую систему.
Забираем у него понимание того, что богатство Центра и бедность Периферии — две стороны одной медали. Это структурная закономерность.
Т. Дус Сантус. Дал структуру зависимости. Выделил три формы: колониальная, финансово-промышленная, технологическая. Показал, что зависимость — это не просто внешнее влияние, а особая форма внутренней организации общества.
Что мы у него берём? Конечно периодизацию. Мы теперь можем сказать, на какой стадии технологической зависимости находится Россия. Это не абстрактная «отсталость», а конкретная форма зависимости, при которой контроль над технологиями принадлежит Центру.
Р.М. Марини. Берем у него понятие «сверхэксплуатации труда».
Он показал, как местный капитал на Периферии компенсирует потери от неэквивалентного обмена через сверхэксплуатацию рабочих.
С его помощью мы знаем, что низкие зарплаты и социальная деградация в России — это не просто «неправильный капитализм», а системный механизм выживания зависимого капитализма.
Это связывает глобальное неравенство с классовой эксплуатацией внутри страны.
С. Амин. Дал концепт делинкинга (разрыва с системой) и концепцию пяти монополий Центра (технологии, финансы, ресурсы, СМИ, оружие).
Что мы у него берём: Понимание того, что «догнать» Центр, играя по его правилам, невозможно.
Нужен сознательный разрыв с системой. Это ключ к пониманию того, почему полупериферийные страны рано или поздно пытаются этот разрыв осуществить.
И. Валлерстайн. За мир-системный анализ в законченном виде надо ему сказать спасибо. Валлерстайн показал, что капитализм — это единая мир-экономика с иерархией Центр-Полупериферия-Периферия. Ключевое понятие — полупериферия как буфер и стабилизатор системы.
После Валлерстайна мы не можем говорить об «экономике России» как о самостоятельном явлении. Только о её месте в глобальной иерархии. Полупериферия — это наш точный диагноз и возможно приговор.
Б.Ю. Кагарлицкий*. Дал понятие «периферийной империи» и показал, что Россия веками догоняла Запад, но всегда оставалась на вторых ролях.
Что мы у него берём? Естественно, историческую глубину. Нынешний конфликт — не случайность, а очередной виток многовековой попытки полупериферии изменить своё место в мир-системе.
А.В. Бузгалин и А.И. Колганов. Дали анализ глобального фиктивного капитала. Показали, в какую среду оказалась погружена постсоветская Россия.
Берем у них понимание того, что российские инсайдеры — это прямое порождение глобального финансового капитала, а не просто евреи, рептилоиды, новиопы, плохие менеджеры.
Ю.И. Семёнов. Показал, что Россия исторически развивалась через форсированную мобилизацию и заимствование технологий.
Это дает понимание того, что инсайдерская рента — это не сбой, а мутировавшее продолжение многовековой традиции извлечения ренты властью.
В.Г. Колташов. Дал теорию больших циклических кризисов, чуток реабилитировав Н.Д. Кондратьева. Показал, что мир после 2008 года вошёл в затяжной кризис, завершающий эпоху неолиберализма и запускающий переход к эпохе протекционизма и торговых войн.
Можно взять глобальный контекст. СВО — это не изолированное событие, а первая ласточка нового передела мира в рамках неомеркантильной модели.
О.О. Комолов. Олег дал математический расчёт коэффициента обмена трудом для России. Доказал, что Россия систематически теряет стоимость в торговле с Центром.
Смело берем доказательную базу. Мы теперь можем не просто утверждать, что Россия — полупериферия, а предъявить примерные расчёты и формулы.
Р.С. Дзарасов. Дал концепцию инсайдерской ренты. Показал, что ответом российских элит на структурное давление стала не модернизация, а формирование паразитической модели, при которой правящая группа извлекает краткосрочную прибыль, блокируя инвестиции и развитие.
Теперь мы знаем: СВО — это не прихоть Кремля, а закономерный продукт системы, которая не может работать тонко и на упреждение, а вынуждена реагировать.
Г.А. Завалько. Дал критерий научности теории — способность объяснить революцию, а не только описать статус-кво.
Он понадобится для финального вопроса: СВО — это момент истины. Она не только создаёт новые формы гнёта, но и порождает новые перспективы. Теория, которая не видит этих ростков будущего, — бесплодна.
Вот с этим багажом можно приступать анализировать предпосылки СВО.