Эсеры. Таманская эпопея

К югу от Краснова действовала Добровольческая армия. Рассказ о ней мы закончили на августе 1918 года. Основным противником белых на юге после овладения ими Екатеринодаром стала Таманская армия, пошедшая на соединение с силами красных на Северном Кавказе. Мы оставили её как раз в районе Новороссийска.

Преследующих таманцев белых город задержал на три дня — но не своей обороной, а грабежами и бесчинствами добровольцев. Можно сослаться на газету «Правда» или «Курскую бедноту», приводивших информацию о расстреле рабочих и раненых красноармейцев на Цемесских болотах. Но у нас же цикл об эсерах — и есть один очевидец событий, причём эсер правый и довольно олдовый. Зовут его Николай Владимирович Воронович, и он сам по себе заслуживает отдельного поста. Он оставил воспоминания «Меж двух огней: записки зелёного», опубликованные в 7-м томе «Архива Русской революции» (Берлин, 1922). Для ленивых — цитата в осовремененном виде:

Число жертв белого террора в Новороссийске неизвестно. Самая большая цифра — 12 000 человек — кажется завышенной. Но отмечу: по масштабам белый террор превышает красный чисто арифметически. Жертвами красного террора в первую очередь становились узкие слои населения (бывшие верхи). Белый террор был направлен на низы, и потому чисто арифметически был масштабнее.

Террор, грабёж и самоуправство привели к тому, что в краях появилось зелёное повстанчество, где свою роль сыграет и Воронович. Бывшая Черноморская губерния потребовала от добровольцев организовать некое подобие власти — Дон и Кубань уже имели структуры управления в виде казачьих правительств, а Черноморье имело только советы. Поэтому Черноморская губерния была восстановлена, а губернатором назначен полковник Кутепов, предварительно произведённый в генерал-майоры.

Таманская армия продолжила отступление. Белые продолжили преследование. В районе Геленджика таманцы вступили в бой с грузинами — самостийная Грузия пыталась расширить свои территории на север. Национальное строительство всегда сопряжено с попытками урвать под свой бантустан больше земли. Таманской армии пришлось с боями прорываться к Туапсе.

2 сентября 1918 года Таманская армия свернула на Армавир, двигаясь вдоль железной дороги. Это стало неожиданностью для белых — такой крюк создавал угрозу Екатеринодару. На всякий пожарный наперерез была отправлена дивизия Покровского, ранее занявшего Майкоп. Его силы стали ждать таманцев, у которых на Майкоп был один путь — в районе Хадыженского перевала. После ряда стычек таманцы прорвались к станице Пшехской, где в ночь с 10 на 11 сентября разбили силы белых на основных оборонительных позициях. У Покровского оставался только один вариант — укрепиться в районе станицы Белореченской.

Красные оказались быстрее, и 12 сентября Белореченская была занята ими. 14 сентября Покровский дождался подкреплений и попробовал занять станицу, но сил оказалось недостаточно.

Белые сменили тактику: если красные слишком сильны, нужно сыграть на недостатке их снабжения и вынудить таманцев наступать. Лучшим местом для обороны были возвышенности в окрестностях станицы. Но командир сил Таманской армии Епифан Иович Ковтюх оказался куда более инициативным — предвидя действия белых, он вновь опередил их, с наскока взяв высоты. Ковтюх в старорежимной армии дослужился до штабс-капитана, как и Покровский.

Впрочем, формально Таманской армией командовал Иван Иванович Матвеев, но в передовых боях в районе Белореченской отметился Ковтюх — как замкомандарма он руководил авангардной колонной.

После высот под Белореченской история повторилась в станице Гиагинской: белые пытаются закрепиться, а красные их выбивают. Следующим пунктом была станица Дондуковская. Именно там таманцы соединились со своими. На месте они узнали, что силы красных на Северном Кавказе Сорокина теснят дроздовцы в направлении Невинномысской, а Армавир потерян. Правда, удалось вернуть Майкоп, пользуясь тем, что белые были отвлечены на Белореченскую. Но этот успех был временным: 20 сентября Покровский отбил Майкоп обратно. Из гарнизона только 250 бойцов вырвались из окружения. Последующие два дня в городе были отмечены резнёй. Скорее всего, прав Ковтюх, утверждавший, что было казнено около 800 человек (в советских источниках фигурирует до 7 000, но эти оценки, вероятно, преувеличены). Ключевой момент: казни были санкционированы самим Покровским.

Общее положение Северо-Кавказской армии красных было угрожающим. Она была зажата между Лабой и Тереком. На севере Врангель со своей дивизией наступал на станицу Урупскую (ныне Советская). Направление на Армавир закрывал Дроздовский, недавно взявший этот город. На западе Покровский взял Майкоп и с боями занял Невинномысскую, которую красные пытались отбить — владение станцией позволяло перерезать железную дорогу на Владикавказ. С востока у белых имелась дивизия Боровского (позднее станет эмиссаром Деникина в Крыму). В довершение всего с юго-востока красным доставлял неудобства Шкуро, взявший станицу Белореченскую. Сорокин уже решил выводить войска на Кавказ, ибо Кубань потеряна, но тут его силы внезапно пополнила Таманская армия.

Теперь — небольшое отступление, чтобы познакомить вас с новым героем. Речь пойдёт о Николае Владимировиче Вороновиче, эсере, волей судьбы оказавшемся на югах, в Сочи.

Несмотря на богатое письменное наследие, автобиографии он не оставил. Дата рождения доподлинно неизвестна — в большинстве источников называют 1867 год, некоторые приписывают 1866-й. Семья его была из потомственных военных. Из именитых предков — дед по материнской линии, генерал-лейтенант Николай Михайлович Баранов. Фигура слишком колоритная, чтобы её опускать.

Крупный флотский офицер и многолетний губернатор Нижегородской губернии. К слову, он изобрёл модификацию дульнозарядной пехотной винтовки образца 1856 года в казнозарядную под унитарный патрон — винтовка Баранова образца 1869 года. Правда, переделка чешского конструктора Крнка вышла дешевле, пехоту перевооружили под неё, а винтовки Баранова год прослужили на флоте, пока обе версии не заменили знаменитые «берданки», а последних — уже привычные «мосинки».

В русско-турецкую войну 1877–1878 годов, будучи капитаном парохода «Веста», Баранов атаковал османский броненосец «Фетхи-Бюлен» и в неравном бою вынудил неприятеля бежать. А с пароходом «Россия» захватил десантное судно «Мерсина» вместе с десантом. Тактику вооружения пароходов для рейдов протащил на флот именно он.

Правда, был он довольно скандальным и после войны стал участником громкого срача с лейтенантом Зиновием Петровичем Рождественским — тем самым, что позднее совершит героический поход эскадры Балтийского флота через полмира аккурат к Цусимскому сражению, по пути обстреляв крейсер «Аврора» и потопив английский траулер. Рождественский обвинил Баранова в бегстве с поля боя. Сам бой представлял собой бегство «Весты» от броненосного корвета, но после удачного попадания в каземат корвет бежал сам — и Баранов, по обвинению Рождественского, сделал из этого подвиг. А подвига-то не было.

Флотская карьера Рождественского сложится именно за то, что он был героем «Весты». Но в тот момент его отдали под суд, переквалифицированный в дело частного обвинения: морское министерство отказалось преследовать лейтенанта, а Баранову заявили: хочешь — судись сам. Тогда Баранов подал докладную записку великому князю Константину Николаевичу с перечислением обид и претензией в неуплате призовых денег за «Мерсину». Князь побежал к императору Александру II, и уже Баранова отдали под суд за «неприличные и оскорбительные выражения».

В 1880 году Баранов вылетел из флота в отставку, но вмешался граф Лорис-Меликов, бывший министром внутренних дел. Баранов перешёл в полицию с заданием следить за народовольцами. Он же в год убийства Александра II был градоначальником Санкт-Петербурга с задачей репрессировать революционеров — с чем справился, выловив всех причастных к покушению. Это заметил наследник — будущий император Александр III, простивший ему хаотичные действия.

После некоторых назначений Баранов стал губернатором Нижегородской губернии, которой весьма эффективно управлял с 1882 по 1897 год. По своим деяниям он был скорее либералом, одинаково нелюбимым справа и слева. И он сыграл большую роль в воспитании внука, который провёл детство между Петербургом и Нижним. Иронично, что в честь Баранова был назван миноносец Черноморского флота, затопленный красными 18 июня 1918 года в бухте Новороссийска, куда как раз занёс нас цикл.

А вот внучек от Баранова ушёл в противоположную степь. Вороновичи были небогатым родом, да и Барановы тоже обеднели. Существовали чиновники, которые на губернаторском посту не обогащались — Баранов человек исключительный даже по этим меркам. Не каждый губернатор беднеет на своём посту. От прежних состояний не осталось и следа.

Жизнь в Петербурге была дорогой, потому Вороновичи продали тамошний дом, чтобы приобрести имение в Черниговской губернии. Детство Вороновича проходило в атмосфере ускользающего достатка: если в 1890-е его семья могла позволить себе поездки за границу, то начало XX века было печальнее — семья вложилась в частный банк, прогоревший в 1901 году. Все средства потеряны, глава семейства вскоре умер.

Воронович поступил в Киевское реальное училище, затем — в Пажеский корпус, из которого сбежал на русско-японскую войну. Именно что сбежал: начальство узнало о ситуации, когда Воронович уже дал присягу как канонир 16-й артиллерийской бригады, приданной 40-й пехотной дивизии 4-го армейского корпуса. Он принял участие в заключительных боях в Маньчжурии и получил Георгиевский крест.

По возвращении был отмечен императором Николаем II и восстановлен в Пажеском корпусе. За бегство пришлось отсидеть 30 суток в карцере. Окончил корпус в 1907 году и стал камер-пажом императрицы Александры Фёдоровны. В 1909 году получил чин корнета гвардии и отправился в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк, в котором застал начало Первой мировой. Полк входил во 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию; гвардия не отсиживалась и активно применялась на фронте с самого начала войны.

Когда именно Воронович сблизился с эсерами — неизвестно. Но Февральскую революцию он встретил восторженно, как раз вернувшись на фронт после контузии в конце 1916 года. После Февраля 1917 года возглавил совет солдатских депутатов в городе Луга и стал командиром гарнизона. Мятеж Корнилова не поддержал — об этом говорит бывший большевик Войтинский.

Тем не менее после провала мятежа ушёл в отпуск по болезни и уехал в Сочи, где организовал сельскохозяйственный кооператив. Затем вернулся в Петроград, вымутил разрешение в Министерстве земледелия использовать участок Мусина-Пушкина под задачи кооператива. Жил в Сочи, на курорте «Кавказская Ривьера» (руины этого исторического здания можно найти и сейчас).

Октябрь Воронович не заметил — вернее, никак в нём не участвовал. Однако он собирался в Петроград получить ссуду Временного правительства на приобретение сельхозинвентаря. За пару дней до отъезда к нему обратились депутаты Сочинского совета: мол, раз ты едешь в Петроград, возглавь миссию в Наркомфин — получить 7 миллионов рублей для расплаты с рабочими Черноморской железной дороги. Рабочие на грани бунта; они готовы ждать, если совет отгрузит им продовольствия. Отставной эсер отказывался представлять совет под предлогом, что он не большевик. Однако позднее уговаривать его пришли беспартийные рабочие, и Воронович согласился. Миссия была успешной.

На этом пока оставим нашего героя — вернёмся к нему через год, в конце 1919-го.