Русские знакомцы Маркса
Представим себе, что главный марксист в лице Маркса изначально был махровым русофобом. Это видно как по работе «Тайная дипломатия», так и в более поздних работах вплоть до «Гражданской войны во Франции» (а это, пардон, уже период Парижской Коммуны, Маркс вполне себе поздний). Подтверждает его русофобию и переписка, особенно по поводу его политических недругов – Герцена и Бакунина. Справедливости ради, Бакунин попортил много крови Марксу в Первом интернационале. Их публичная полемика представляет собой актуальный политический интерес, т.к. в ней – квинтэссенция противоречий между марксизмом и анархизмом. Но вот Герцен ничего плохого Марксу не сделал.
Представим себе, что главный марксист в лице Маркса изначально был махровым русофобом. Это видно как по работе «Тайная дипломатия», так и в более поздних работах вплоть до «Гражданской войны во Франции» (а это, пардон, уже период Парижской Коммуны, Маркс вполне себе поздний). Подтверждает его русофобию и переписка, особенно по поводу его политических недругов – Герцена и Бакунина. Справедливости ради, Бакунин попортил много крови Марксу в Первом интернационале. Их публичная полемика представляет собой актуальный политический интерес, т.к. в ней – квинтэссенция противоречий между марксизмом и анархизмом. Но вот Герцен ничего плохого Марксу не сделал.
О том, как Маркс преодолел русофобию, мы поговорим отдельно. А пока сконцентрируемся на занятном казусе вражды Герцена и Маркса.
Герцен и Маркс: вражда без оснований
Первоначально я предполагал, что корень вражды – в неприятии теоретических позиций. Однако Герцен стоит на позициях, близких диалектическому материализму. Что же до политических взглядов Герцена, то Маркс позднее водил благожелательную переписку с рядом российских народников. Стало быть, причина вражды кроется в другом.
Причины оказались банальны. У обоих персонажей были общие знакомые, с которыми оба вели дела: Гесс, Гервиг, Фогт, Анненков, Бакунин, Сазонов, Прудон. Казалось бы, сойтись двум мыслителям могла помешать клевета. Однако дело было исключительно в личных качествах Маркса и небольшом стечении обстоятельств.
Моисей Гесс познакомился с Герценом, когда уже порвал с Марксом. Гервиг со своей супругой дружил с семейством Марксов. Он крайне положительно о нем отзывался, но имел репутацию законченного лицемера. Прудон и Бакунин какое-то время были соратниками Маркса, но затем стали объектами его беспощадной критики. Мы все привыкли замечать остроумие тонкого и не очень марксова троллинга, но ежели ваши товарищ по левацкой секте позволит что-то подобное в ваш адрес, у вас явно возникнет желание разбить ему физиономию. Герцен же был типичным русским интеллигентом, и переход на личности, которого не чурался Маркс, был для него диким.
С Бакуниным была вообще связана некрасивая история. В 1848 году Маркс растиражировал в своей «Новой рейнской газете» фейк своего корреспондента, будто Бакунин является агентом царской охранки. Сам журналист ссылался на Жорж Санд, которая якобы располагает некими секретными документами. Недоразумение опровергла сама Санд, и Маркс выпустил опровержение в газете. Однако то, что советская историография обратила в достоинство, по факту вызывало естественный вопрос: «Карл Генрихович, а где фактчекинг?».
Бакунин после этой истории с Марксом помирился (окончательно рассорятся они уже позднее), но у Герцена, который был наблюдателем этой истории, осадочек остался. Этот осадочек всплывёт, когда в 1860 году Маркс напишет работу «Господин Фогт», в которой обвинит Фогта в том, что тот наёмный агент бонапартизма. Профессор Фогт в своё время сильно и бескорыстно помогал Герцену. К слову, пруфов, что Фогт являлся платным агентом, не выявлено до сих пор. Не было прямых доказательств и у Маркса. Когда Фогт зеркально ответил Марксу, обвинив последнего, что тот сам агент, Герцен не поддержал своего друга.
Анненков открыто считал Маркса авторитарным чудаком на букву «м», с которым невозможно было общаться, не стоя на его позициях. И надо сказать честно, Анненков был прав. Единственным из общих знакомых, кто мог примирить Герцена и Маркса, был Сазонов, но он сделал это так, что лучше бы и не брался. Впрочем, это совсем другая история.
Политические разногласия Маркса и Герцена открыто проявились в оценках революции 1848 года во Франции. Достаточно сравнить их работы по этому вопросу. Герцен проявляет себя как предтеча народников, ну а комментарий по поводу Маркса представляется излишним. После 1848 года их отношения уже можно считать конфликтными. Однако дальше эпизодических книжных и письменных споров в виде заочной обрывочной полемики дело не заходило.
На поверхность конфликт выйдет в 1855 году. В этот год английские чартисты организовали в Лондоне международный комитет, известный как Европейский центральный демократический комитет, в который вошли Маркс, Энгельс и Герцен. Цель комитета – обобщить итоги 1848 года как года революций и подготовиться к новому раунду противостояния. Первое, что сделал Маркс, так это попытался убрать Герцена из комитета, обвиняя последнего в панславизме. Напомню, и тогда и сейчас под этой идеологией XIX века понимается объединение всех славян под короной российских самодержцев. Однако Герцену были чужды именно такие взгляды. Он действительно ратовал за союз славянских народов, но отмечал, что под эгидой самодержавия этот союз невозможен. Тем более что Марксу были известны работы Герцена по этому вопросу, например «О развитии революционных идей в России». Знакомы они были и комитетчикам, которые оставили «панслависта» в своем составе.
Занятно, что сейчас некоторые критики марксистов-мирсистемщиков заявляют, что мир-системщики подменяют классовое национальным. Однако сами Маркс и Энгельс не избегали такого подхода, деля народы Европы на революционные и контрреволюционные в тот период своего творчества. Вот цитата из статьи Энгельса «Демократический панславизм» 1849 года:
«На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает быть ещё у немцев их первой революционной страстью».
Эта работа богата и на другие аналогичные цитаты:
«Эти обломки народов становятся каждый раз фанатическими носителями контрреволюции и остаются таковыми до момента полного их уничтожения/истребления или полной их денационализации».
Но поспешу отметить, что работа не сводится исключительно к русофобии. Мысль Энгельса сложней. Плюс взгляды обоих основателей марксизма претерпят изменения уже в 1850-е и будут значительно скорректированы. Однако нельзя утверждать, что русофобии в этой работе точно нет. Но даже у меня, не вполне русского этнически человека, пригорает. Пригорело и у Герцена, который всегда вставал на сторону угнетенных (работа была посвящена славянским народам Габсбургской монархии).
Хоть взгляды Маркса и Энгельса на Россию будут подвергнуты коррективам, на Герцена эти корректировки не распространятся. По заказу Маркса Энгельс засядет за работу о немцах и славянах. Работу он не напишет, но из заготовок останутся две статьи: «Панславизм» и «Германия и славянство». Обе статьи направлены против Герцена. Его взгляды открыто обозначаются как панславистские. При этом пруфов, по обычаю, никаких не приводится. К слову, при жизни Энгельса обе статьи оказались неопубликованными.
Что до комитета, то, потерпев неудачу в исключении Герцена, наши отцы-основатели выйдут из его состава. Позднее, узнав, что на памятном митинге по революции 1848 года будет выступать Герцен, Маркс откажется от своего участия в памятной акции. В письме Энгельсу он напишет:
«Я не хочу никогда и нигде фигурировать рядом с Герценом, так как не придерживаюсь мнения, будто старая Европа должна быть обновлена русской кровью».
В Лондоне середины XIX века газета «Колокол» Герцена и Огарёва была основным источником информации о России для революционеров. Почитывали газету и Маркс с Энгельсом, что проявляется в их переписке. Знакомы они были и с трудами Герцена. Так, из письма Энгельса Вейдемейеру от 12.04.1853 явствует, что Энгельс читал работу «О развитии революционных идей в России». Из этой работы Энгельс делал выводы о потенциальной возможности революции и гражданской войны в России. Герцен из текста работы считает такое положение маловероятным в силу разобщённости крестьян и хаотичности их бунтов.
Имелись расхождения и относительно крестьянской реформы, покончившей с крепостничеством. Герцен на страницах «Колокола» первоначально поддержал Александра II, посчитав, что отмена крепостничества станет началом масштабных мирных реформ, которые позволят создать справедливую Россию. Позже Герцен вернётся к критике, увидев грабительское освобождение крестьян без земли. Маркс и Энгельс продолжат предсказывать скорую революцию в России. По факту обе стороны ошиблись. И если Герцен ошибся в оценке потенциальных возможностей реформизма в Российской Империи, то Маркс и Энгельс как минимум ошиблись в сроках предполагаемой революции. Но тенденцию видели, хоть революция и случится совершенно иначе.
1860-е годы прошли у наших революционеров обособленно и без открытых конфликтов. До конца 1860-х Герцен пользовался непререкаемым авторитетом, который редко кто пытался оспорить в среде русскоязычной эмиграции, да и с Марксом они не особо соприкасались. Единственное, что можно выудить, так это негативные упоминания Герцена в переписке и некое злорадство по поводу закрытия «Колокола» в 1867 году и провала его перезапуска в 1868 году. Сам же Герцен в отношении к Марксу был более справедлив. Не сохранилось свидетельств использования Герценом грязных приемов подковёрной борьбы, зато сохранились позитивные отзывы о Международном товариществе рабочих, более известном как Первый Интернационал. Да и «Манифест Коммунистической партии» был издан на русском впервые в типографии «Колокола». Переводил его Михаил Бакунин.
Немного обидно, но после смерти Герцен так и останется для Маркса панславистом и сторонником самодержавия. Ни тем ни другим Герцен не являлся. А что до «Колокола», то его перезапустят Огарёв и Нечаев. Проект окажется мертворожденным. По содержанию он будет отличен от «Колокола» Герцена и прекратит выпускаться после ссоры Огарёва и Нечаева.
В отличие от вражды с Герценом, вражда Маркса с Бакуниным практически с самого начала носила прямой конфронтационный характер. Она была вызвана принципиальной несовместимостью взглядов персонажей.
Поначалу ничто не предвещало беды. Бакунин познакомился с Марксом в 1844 году в Париже, куда бежал из царской России. Взгляды тогдашнего Бакунина сильно отличались от тех, что нам известны ныне. Если вам интересны детали, то в вашем распоряжении небольшая статья «Реакция в Германии» за авторством будущего отца анархизма. Сопоставьте эти взгляды со взглядами раннего Маркса. Они будут очень сходными. В общем, в Париже встретились не марксист и анархист, а младогегельянский радикал и революционный демократ. Бакунин в поздних работах, таких как «Государственность и анархия» 1873 года, отмечал высокий интеллектуальный уровень Маркса, равно как и гордыню последнего. Маркс же первоначально испытывал к Бакунину симпатию, которая прервалась, как только Бакунин поддержал Прудона в полемике с Марксом.
Однако подлинное столкновение мыслителей и политиков случится несколько позднее. Революционный 1848 год разделит наших героев. Маркс, как известно, переберётся через Бельгию в Англию. У Бакунина биография и география будут поинтереснее. Восстание в Париже он встретит в Бельгии, куда его вышлют французские власти по настоянию властей российских. После начала выступления Бакунин подорвется в Париж, но успеет только к подавлению. После Бакунин отправится на восток в Богемию, где летом того же года станет участником Славянского съезда. Подобно Герцену, Бакунин будет сторонником проекта славянского союза. Суть проекта – в революционном свержении самодержавия в России и сецессии западных славян от монархий Габсбургов и Гогенцоллернов. Приняв участие в подавленном восстании в Праге, Бакунин бежит в Саксонию. Там в 1849 году Бакунин примет участие в Дрезденском восстании, которое подытожит события 1848 года для всей Германии. Восстание будет подавлено прусскими войсками, и Бакунин будет пойман саксонцами, приговорен к смерти с заменой на пожизненное заключение и экстрадирован в Австрию. Там за участие в пражском восстании его тоже приговорят к смерти с заменой на пожизненное. После чего его экстрадируют уже в Россию, где история с осуждением повторится. Посидел он в Петропавловской и Шлиссельбургской крепости до 1857 года, после чего его отправят на вечное поселение в Сибирь.
Пожив в Томске и Иркутске, Бакунин сможет сбежать через Японию и США в английский Лондон, где сразу вступит в редколлегию «Колокола» Герцена. Но это уже будет 1862 год. Что до эпизода с газетной клеветой Маркса на Бакунина, то он более задел Герцена, чем Бакунина.
В Лондоне 1862 года Маркс и Бакунин уже встретились как марксист и анархист. Идейные противоречия уже делали сотрудничество маловероятным. Бакунин видел главную угрозу в государстве, которое необходимо заменить на федерацию самоуправляющихся общин, в то время как Маркс выступал за подчинение государства задачам общественного развития, иными словами, за государство в форме пролетарской диктатуры. Потому Маркс для Бакунина был недостаточно радикален и воспринимался им как реформист.
Конфликт произойдет в рамках Первого Интернационала, который будет создан 28 сентября 1864 года. Бакунин будет в этот момент находиться в Швеции, откуда он координировал Польское восстание 1863 года, естественно, по старой традиции подавленное. Возникает резонный вопрос: что делал целый год Бакунин в Швеции? Занимался тем же, чем и Маркс. Создавал международную анархическую организацию, которая в отличие от Международного товарищества рабочих была конспиративно-заговорщической. Если верить переписке Бакунина с Герценом, работа по созданию организации началась с момента бегства анархиста из Сибири и велась 3 года. Бакунин встретится с Марксом 3 ноября 1864 года и вступит в Первый интернационал, который направит анархиста в Италию налаживать контакты с революционерами итальянских государств. При этом Бакунин не раскроет тайны, что уже имеется свой конспиративный интернационал анархистов.
В Италии Бакунин будет по поручению Маркса успешно бороться с либеральным революционером Джузеппе Мадзини и при этом втайне строить свою организацию. Параллельно Бакунин вступит в пацифистскую буржуазную организацию «Лига мира и свободы» и войдёт в состав ЦК, приведя туда своих сторонников. Маркс этому изрядно удивится, увидев двойную игру Бакунина. Но Маркс ошибочно подозревал влияние Герцена, а не наличие у Бакунина своей организации. Сам конспиратор объяснял это Марксу в своем письме от 22 декабря 1868 года как ошибку:
«Мое отечество теперь — Интернационал, одним из главных основателей которого ты являешься. Итак, ты видишь, дорогой друг, что я — твой ученик и горжусь этим».
Бакунин потерпит неудачу в рамках лиги, когда не сможет провести резолюцию за отмену классов и выйдет со своими сторонниками в новую организацию «Альянс социалистической демократии». Реальные его намерения будут озвучены в письме к Герцену от 26 октября 1869 года:
«Скоро придется вступить с ним в борьбу, не за личную обиду, а по вопросу о принципе, по поводу государственного коммунизма, которого и предводительствуемая им партия, английская и немецкая, горячие поборники».
Сколько нужно русских, чтобы перевести первый томик «Капитала»?
Отвлечемся от противостояния Маркса и Бакунина и поговорим об издержках перевода работы Маркса «Капитал» на русский язык. Как вы наверняка знаете, первое издание «Капитала» на русском языке принадлежит Николаю Даниэльсону – известному экономисту-народнику, который считал себя марксистом. Для любителей жидоедства скажу сразу: Даниэльсон имеет финские корни. В 1867 году выходит первый том «Капитала». Даниэльсон запрашивает в сентябре 1868 года разрешение на перевод у самого автора. Первоначально перевод был поручен бывшему куратору кружка, в котором состоял Даниэльсон, – Герману Лопатину – известному когда-то революционеру, чья биография заслуживает отдельного поста. Но Лопатин так за год не притронулся к работе.
В свою очередь общий знакомый Лопатина и Даниэльсона химик Николай Любавин, находясь в Берлине, узнал, что Бакунин живёт в швейцарской Женеве в состоянии крайней нужды. Тогда он попросил Даниэльсона дать эту работу Бакунину за 900 тогдашних рублей, из которых 300 Бакунину были отправлены авансом. Даниэльсон обратился к издателю Николаю Полякову, который был поклонником Чернышевского, за одобрением и получил его.
Не стоит думать, что в царской России не было своего «реестра экстремистов». Охранка тщательно отслеживала финансирование смутьянов. Потому Даниэльсон перевел деньги Любавину. Тот в свою очередь поехал из Берлина в Гейдельберг, откуда уже непосредственно связался с Бакуниным. Бакунин, получив аванс и рассчитавшись с долгами, перебирается в Лозанну, чтобы начать работу, к которой подошёл по-анархически, то есть с энтузиазмом. К сожалению, было одно существенное препятствие. Большинства политэкономических терминов тогда ещё не существовало в русском языке. Их необходимо было адекватно придумать. Работа встала.
Бакунин начал «кормить» Даниэльсона «завтраками». Даниэльсон и Поляков нашли это положение, мягко говоря, неудовлетворительным. И тут на сцене появляется Сергей Нечаев. Фигура колоритная и до убийства студента Иванова. Нечаев объявился в Европе, наврав про свой арест и бегство из Петропавловской крепости и выдавая себя за члена Русского Революционного Комитета (который был выдуманной самим Нечаевым организацией). В эту ложь поверил друг Герцена Огарёв, который выдал ему 400 фунтов стерлингов на организацию агитационной работы. К слову, нечаевский «Катехизис революционера» будет издан на эти деньги. Но в случае с Бакуниным Нечаев выступил как моралист. Он написал письмо, подписанное секретарем бюро агентов общества «Народная расправа», и отправил его Любавину. В письме были обвинения, что Любавин воспользовался положением Бакунина и запряг его в ненужную работу в то время, как Бакунин мог бы делать революцию, а не заниматься каким-то там переводом! Потому желательно забыть про уплаченные Бакунину 300 рублей. В письме были и завуалированные угрозы прибегнуть к иным мерам в случае отказа.
Так Бакунин и не стал автором перевода первого томика «Капитала». Треть перевода выполнит Лопатин, треть – Любавин, остальное закончит Даниэльсон. 300 рублей Бакунину простили.
А теперь ответ на вопрос из заголовка: пять. Четыре народника и один анархист.
P.S.: в 1869 году к переводу подключится сам Маркс, выучивший русский язык.
Лирическое отступление о превратностях перевода отнюдь не случайно. У нас появилось новое действующее лицо – Нечаев. Именно этот человек выведет конфликт между Бакуниным и Марксом на новый уровень.
Как вы помните из прошлого поста, у Бакунина была своя организация – Альянс социалистической демократии, которая станет явной, выйдя из Лиги мира и свободы. Бакунин попытается кооптировать ее в Интернационал. Конгресс Интернационала ему в этом отказал. Тогда Бакунин начнёт засылать своих агентов тайно и сколотит фракцию. Эта фракция открыто проявит себя в 1869-1870 годах, поддержав агитационно-пропагандистскую кампанию Бакунина-Нечаева, направленную на стимулирование революции в России. Звучит красиво, но за этим стоят классические комиксовые призывы к анархии и разрушению, к бунту во имя бунта. Разумеется, умеренные и просто вменяемые российские революционеры от этого отшатнулись.
Маркс же обнаружил степень угрозы и вероломность Бакунина. Для борьбы с ним он использовал информацию о взаимоотношениях анархиста с Нечаевым. Информацию предоставляли обиженный переводчик Герман Лопатин и Николай Утин. Утин когда-то издавал с Бакуниным газету «Народное дело» (к слову, в ней работал Константин Крупский, отец Надежды Константиновны), а на момент 1870 года – глава русской секции Интернационала. К Нечаеву у него были личные счёты. Он не принял авантюриста и предостерегал всячески Бакунина от взаимодействий с ним. В ответ неизвестные анархисты напали на Утина и хорошенько его избили. Утин обиделся и стал собирать компромат на обоих. Вняв аргументам Утина, Маркс решил нанести удар по анархистам Бакунина как теоретический, так и организационный.
Обе задачи решила лондонская конференция Интернационала сентября 1871 года. На ней собралось 23 делегата, из которых 13 были лояльны Марксу. Конференция закончилась резолюцией о том, что борьба рабочих носит политический характер. Это событие стало первым эпизодом открытой борьбы Бакунина и Маркса.
Нечаев вернётся в Россию и станет известен по другому эпизоду. Утин после выпуска антибакунинской брошюры подаст прошение о помиловании и вернётся в Россию, где будет работать в конторах Лазаря Полякова, известного еврейского банкира и мецената.
На организационный удар Маркса Бакунин ответит своей неоконченной брошюрой «Мои отношения с Марксом», в которой перечислит свои личные обвинения в адрес Маркса. Часть обвинений будет очень даже справедлива. Но текст брошюры ляжет в стол и будет доступен сильно позднее.
Основная линия разногласий у наших героев всё-таки идейно-теоретическая. Она проявится вокруг событий, связанных с Парижской коммуной. Вы наверняка знакомы с работой Маркса «Гражданская война во Франции». У Бакунина тоже есть своя работа «Кнуто-Германская империя и социальная революция», в которой он излагает свою версию причин поражения Коммуны. Основная причина, по его мнению, в том, что коммуна стала строить государство.
Параллельно Бакунин ведёт работу над своим основным трудом «Государственность и анархия». У Маркса взгляд на государство классовый: для победы революции необходимо сломать старый аппарат и построить новый, это будет уже другое государство. У Бакунина взгляд на государство расовый или национальный: одни народы тяготеют к государственности (немцы, англичане), другие – более анархические (испанцы, итальянцы, русские). Слабость и научная несостоятельность этой части его работы представляется очевидной. Впрочем, другие «аналитические» части тоже по существу своему антинаучны и представляют собой больше мнение, чем анализ. Опираясь именно на эту работу, я противопоставил Бакунина и Кропоткина в одном из прошлых постов.
Следующий удар нанес Бакунин, усилив анархическую агитацию среди рабочих и низовых активистов в ряде европейских стран, где были сильны позиции анархизма. По сути вся политизированная часть рабочего движения была расколота на анархистов и социалистов. Положение становилось опасным.
Маркс решил нанести более сильный контр-ответ. Он очевидно решил не ограничиваться организационной и теоретической победой и нанес крайне личный удар. Вспоминаем пост про перевода «Капитала». Нечаев с того момента успел уехать в Россию и прославиться тем самым делом со студентом Ивановым. Маркс запросил у Даниэльсона информацию о связях Бакунина в России и об его отношении к делу студента Иванова. Даниэльсон ответил в письме 24 мая 1872 года, что влияния у Бакунина в России нет (это было полуправдой) и что вдохновителем убийства был Бакунин (это уже ложь). Остаётся только гадать, наврал Даниэльсон Марксу или просто выдал непроверенную информацию. 15 августа 1872 года Маркс пишет Даниэльсону письмо с просьбой «вымутить» и переслать ему «анонимку» с угрозами Нечаева Любавину. Даниэльсон договорился с последним, и тот выслал Марксу оригинал с комментарием, что скорее всего Бакунин мог не находиться в сговоре с Нечаевым, но то, что Бакунин взял деньги за работу и не сделал её, – факт.
Письмо Нечаева будет зачитано на Гаагском конгрессе Интернационала 6 сентября 1872 года. Этого Марксу было мало, и он попытался привлечь Германа Лопатина к даче обвинительных показаний против Бакунина на конгрессе. Лопатин отказался, заявив что широкая компрометация Бакунина будет низким поступком. Незадолго до конгресса бакунист Михаил Сажин просил известного народника Петра Лаврова поддержать Бакунина по этому же вопросу. Лавров же отказался принципиально участвовать в этом сраче.
Посему Маркс выпустит закрытую брошюру «Мнимые расколы в Интернационале». Она будет клеймить Бакунина как заговорщика и раскроет характер его фракционной деятельности, но вместе с тем будет содержать и несправедливые нападки, например:
«Вернувшись из Сибири, Бакунин на страницах герценовского «Колокола» стал проповедовать, как плод своего долголетнего опыта, панславизм и войну рас».
Сам Гаагский конгресс заслуживает более пристального внимания. К 1872 году большая часть региональных секций Интернационала либо поддерживала Бакунина, либо негативно относилась к Генеральному совету, где рулил Маркс. Основным врагом была т.н. Юрская федерация (швейцарская секция Интернационала, где рулили бакунисты). Англия и Германия были более лояльны Марксу. Соотношение сил внутри иных секций было под вопросом.
В 1872 году Маркс командировал своего зятя Поля Лафарга в Испанию. Лафарг обнаружил, что большая часть местных организаций не принимает версию, что Бакунин ведёт интригу против Генерального совета Интернационала. Более того, позиции бакунистов в Испании очень сильны. Аналогичное открытие, правда по переписке, сделал Энгельс применительно к итальянским региональным организациям. Именно после проведения разведывательных мероприятий летом 1872 года появляется брошюра «Мнимые расколы в Интернационале». Она должна была разъяснить региональным секциям «политику партии». При этом по воспоминаниям члена Генерального совета Поля Робена документ был написан лично Марксом, но выдавался как коллективный труд комиссии из 47 подписантов для придания убедительности.
Реакция Бакунина известна по письму от 12 июня 1872 года комитету Юрской федерации:
«Ничто не доказывает более ясным образом разрушительное господство Маркса в Главном Совете, как настоящий циркуляр. Прочтите фамилии сорока семи членов, подписавших циркуляр, и вы с трудом насчитаете среди них 7-8 человек, которые могли бы высказаться более или менее некоторым знанием дела по данному вопросу. Все остальные ничего в этом не понимают и являются послушным и слепым орудием марксистской политики и ненависти».
Именно в этих условиях происходит созыв конгресса Интернационала. Гаага в качестве места проведения была выбрана не случайно. Голландия была удалена от основных секций юга Европы, где рулили бакунисты. Предполагалось, что эти секции пришлют меньше делегатов, в то время как английская и немецкая секции выставят больше людей за счёт близости Гааги. Этот расчет оправдался. На конгресс прибыло 67 делегатов, из них 22 человека были членами Главного Совета, 12 представляли американскую секцию, где рулил сторонник Маркса Фридрих Зорге (двоюродный дед того самого советского разведчика).
Таким образом у Маркса уже было номинальное большинство. Для подстраховки он вошёл в мандатную комиссию, которая могла признать права делегата, а могла и завернуть. К 34 сторонникам Маркса можно было добавить немецких делегатов и французских бланкистов. Последним Маркс обещал уступить пару мест в Главном совете. Вопрос о Бакунине не значился в повестке, но сам конгресс был одним большим срачем между т.н. «централистами» и «федералистами». Первые говорили о необходимости монолитности организации, вторые заявляли что Интернационал превращается в личную вотчину Маркса.
Итогом конгресса стало личное исключение Бакунина и нескольких его сторонников из рядов Интернационала за раскольническую роль в Лиге и личный проступок. Под личным проступком понималась та самая история с Нечаевым и 300 рублями аванса за перевод «Капитала».
Исключение Бакунина стало тактической победой при стратегическом провале. Как советские марксисты оценивали роспуск Первого Интернационала в 1876 году? Вслед за Марксом, который написал Зорге 27 сентября 1873:
«Принимая во внимание положение дел в Европе, я считаю безусловно полезным временно отодвинуть на задний план формальную организацию Интернационала... События и неизбежное развитие и усложнение обстановки сами позаботятся о восстановлении Интернационала в улучшенной форме».
То есть из работы в работу кочуют утверждения о том, что Интернационал свою задачу выполнил и был распущен. При этом не конкретизируется, при каких обстоятельствах он был распущен. Восполним этот пробел.
Вернёмся к Гаагскому конгрессу 1872 года. Исключение Бакунина породило недовольство в стройных рядах сторонников Маркса. Разумеется, недовольны они были не исключением Бакунина, а теми аппаратными играми, о которых я писал ранее. В этих условиях Маркс предпринимает попытку обелить себя. На конгрессе Энгельс вносит предложение перенести Главный Совет из Лондона в Нью-Йорк. Это выглядело бы так, что Марксу не нужна власть в организации. Но в действительности в Нью-Йорке делами заправлял его друг Зорге. Так как Маркс обеспечил себе большинство на конгрессе, предложение Энгельса прошло. Это возмутило французских бланкистов. За помощь в борьбе с бакунистами им было обещано несколько мест в Главном совете, а теперь получается, что нет.
После конгресса произойдет долгожданный раскол. Из Интернационала выйдет часть английских и французских организаций и подавляющее большинство организаций Швейцарии, Испании, Бельгии и Италии. Раскольники образуют свой интернационал, который известен как Анархистский или Федералистский. Рулить там будет Юрская секция и лично Бакунин.
Что осталось у Маркса? Большая часть английских и немецких организаций, мелкие и незначительные русские и американские организации. Французские бланкисты, сохраняя членство, по факту обособились. Интернационал прекратил подавать признаки жизни и сократил активность. Именно поэтому он будет распущен в 1876 году.
Бакунинский интернационал просуществует до 1877 года. Существование он прекратит после спора бакунистов с анархо-коммунистами Кропоткина и Малатесты уже после смерти Бакунина. Раскола не будет. Резолюция последнего конгресса заявит, что все секции сами автономно решают этот вопрос. Организация завяла.
Было бы величайшей ошибкой думать, что поражение Бакунина в Интернационале было в полном смысле поражением. У него до конца жизни будет свой интернационал, который переживет социалистический. Обнародование некрасивой истории с 300 рублями аванса также существенно ему не повредит. Более того, Бакунин переживет всплеск интереса к своей персоне на своей исторической родине.
Начнется всё с петербургского кружка, который наладит переводы работ Бакунина на русский и начнет распространять их по другим губерниям. К слову, в 1870-е происходит возрождение второй генерации народнического движения. В нашем сознании анархизм, марксизм и народничество воспринимаются как нечто отдельное. Однако на практике они довольно часто сочетались. Тем более, что антигосударственные настроения Бакунина не противоречат фетишизации крестьянской общины со стороны народников. Влияние Бакунина на Россию косвенно подтверждает тот факт, что работа «Государственность и анархия» в 1873 году издается на русском языке. Это единственная работа, которая была прижизненно издана на родном языке Бакунина. Работа эта будет крайне популярна в 1870-е годы в среде революционной интеллигенции. Я уже приводил фрагменты критики этой работы, в первую очередь за наивные представления о движущих силах революции, за примитивную национальную эмпирику.
Но есть в ней и рациональные моменты. Например:
«Спрашивается, если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется еще другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господству, новому государству. Например, хотя бы крестьянская чернь, как известно, не пользующаяся благорасположением марксистов и которая, находясь на низшей степени культуры, будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом; или, если взглянуть с национальной точки зрения на этот вопрос, то, положим, для немцев славяне по той же причине станут к победоносному немецкому пролетариату в такое же рабское подчинение, в каком последний находится по отношению к своей буржуазии».
Маркс сделает конспект этой работы и ответит Бакунину:
«Классовое господство рабочих над сопротивляющимися им прослойками старого мира должно длиться до тех пор, пока не будут уничтожены экономические основы существования классов».
Ответ исчерпывающий. Но есть нюанс. Как будет организовано это господство? Бакунин видит эту проблему:
«С какой точки зрения ни смотри на этот вопрос, все приходишь к тому же самому печальному результату: к управлению огромного большинства народных масс привилегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников».
Ответ Маркса настолько же неубедителен, насколько убедителен Бакунин в постановке этого вопроса:
«Не больше, чем теперь фабрикант, который не перестает быть капиталистом потому, что стал членом муниципального совета».
Советский опыт показывает нам, что новые формы организации классового господства ещё предстоит выработать. Что до Бакунина, то он уйдет из жизни 1 июля 1876 года. Маркс переживет его почти на 7 лет.
Баллод и Ткачёв: типовая биография революционеров
Мы привыкли, что левая «движуха» – это одна большая деревня. XIX век до подъёма рабочего движения в странах Западной Европы не являлся исключением. Хорошим примером типовых биографий будут Пётр Баллод и Пётр Ткачёв.
Революционная карьера у Ткачёва начнется в 1861 году на юрфаке Петербургского университета. Параллельно с ним будет учиться на физмате Петерис Балодис, известный в России как Пётр Баллод, который и толкнет Ткачёва на тернистый путь революционера. Сам Баллод, возможно, стал жертвой своего происхождения. Его семья принадлежала братству, также известному как Моравская церковь, – отголосок гуситских войн. Она имела довольно радикальную церковную доктрину, ибо оформилась из левых чашников и остатков таборитов. Баллод начитается Герцена и Чернышевского и вовлечет в оппозицию университетским властям множество студентов, включая Ткачёва. Ткачёв примет участие в студенческих беспорядках и 11 ноября 1861 года будет арестован и отправлен в Петропавловскую крепость. Баллода же просто отчислят, и позже тот организует вместе с Дмитрием Писаревым подпольную типографию, за что и будет сослан в Сибирь на семилетнюю каторгу, где познакомится с одним из своих кумиров – Чернышевским и станет прототипом Рахметова.
После отбывания срока Баллод положит начало якутской золотодобыче, а после увольнения из золотодобывающей компании осядет в Благовещенске в статусе купца второй гильдии, где будет стоять у истоков первой марксистской группы – «Освобождение Труда», издавая с ссыльным соц-демом Дейчем газету «Амурский край» и нелегальные листовки.
Судьба Петра Никитича Ткачёва сложится иначе. Отсидев несколько месяцев в Петропавловской крепости, он будет освобожден и займётся кружками и публицистикой. Три раза на несколько месяцев будет арестовываться с 1862 по 1867 годы. В этот период Ткачёв увлекается марксизмом и выступает его популяризатором в России. Сохранились рукопись его перевода второго тома «Капитала» (не опубликована) и перевод Устава Первого Интернационала (опубликован). В 1868-1869 годах вместе с Нечаевым примет участие в студенческих беспорядках. Беспорядки и перевод Устава послужат основанием его очередного ареста в 1869 году, который закончится годом тюрьмы и высылкой Ткачёва на историческую родину на Псковщину.
Тогдашнее петербургское подполье строилось на революционных народнических кружках. Основные споры между кружками пролегали по радикальной якобинской (бланкистской) линии Нечаева – Ткачева против более умеренной линии Натансона – Перовской – Чайковского. Вторая линия преобладала. Основной срач был между «все средства хороши» и «революционер должен быть высокоморален». Несмотря на вражду между этими линиями, «чайковцы» помогут Ткачёву организовать побег из ссылки в декабре 1873 года.
И всплывает наш герой аж в Цюрихе, но в 1874 следует в Лондон, где устроится в редакцию народнической газеты «Вперёд» Петра Лаврова. Проработает он там недолго из-за сильнейших идейных разногласий. Ткачёв напишет открытое письмо в редакцию «Вперёд» под названием «Задачи революционной пропаганды в России». Сущность якобинских взглядов Ткачёва выражена в этой цитате:
«Насильственная революция тогда только и может иметь место, когда меньшинство не хочет ждать, чтобы большинство само сознало свои потребности, но когда оно решается, так сказать, навязать ему это сознание, когда оно старается довести глухое и постоянно присущее народу чувство недовольства своим положением до взрыва».
Разумеется, взгляды Лаврова были абсолютно противоположными ткачёвским и были нацелены на пропаганду. Этот эпизод заслуживает внимания тем, что эту полемику заметил Энгельс и вмешался в спор. Известны как минимум две антиткачёвских статьи: «Программа бланкистских эмигрантов Коммуны» и «О социальном вопросе в России». Обе войдут в сборник «Эмигрантская литература».
Я рекомендую читателю совершить несколько действий в качестве домашнего задания:
1. Прочтите письмо Ткачёва и попробуйте раскритиковать его строго по тексту с марксистской точки зрения.
2. Прочитайте статьи Энгельса из эмигрантского сборника.
3. Выкиньте искромётный юмор Энгельса и ответьте на вопрос: корректно ли Энгельс изложил взгляды Ткачёва?
4. Сравните критику Энгельса с вашей.
Если вы подойдёте к задаче добросовестно, то, быть может, увидите, что вы превзошли самого Фридриха Энгельса в одном маленьком деле. В качестве постскриптума можете прочитать куда как менее известный ответ Ткачёва Энгельсу «Открытое письмо господину Фридриху Энгельсу» и подумайте, как тон этого письма предвосхищает споры большевиков и меньшевиков по вопросу возможности революции в России. К слову, меньшевики делали вывод о сходстве мысли Ткачёва и Ленина, чтобы выписать последнего из марксистов.
Спор марксистов и народников, таким образом, был открыт Энгельсом и Ткачёвым. Ткачёв выступает как относительно самобытный народник, т.к. привносит бланкистские (якобинские) взгляды в народничество. При этом его взгляды не тождественны взглядам Бакунина, с которым Ткачев познакомился в Швейцарии.
Чтобы понять основную линию разночтений, необходимо представить три имевшиеся революционные тенденции левацких групп России 1870-х годов. Все группы делают в той или иной степени ставку на крестьянство. Все группы стремятся к социалистическому обществу в конце. Бакунина от Лаврова и Ткачёва отличает линия на демонтаж государства. Лавров как чистый народник того времени делает ставку на пропаганду и просвещение крестьян и является государственником. Ткачёв же, будучи государственником, упирает на бланкистскую тактику малых заговорщических сообществ. При этом численно анархисты-бакунисты на тот момент пользуются наибольшим влиянием в революционной интеллигенции. Народники ещё не потеснили их.
Маркса и Энгельса в тот период более интересует борьба с бакунизмом, т.к. именно это течение пользуется наибольшей популярностью среди европейских левых. Народники попали под огонь критики Маркса и Энгельса именно в связи с анархистами. Лаврову было достаточно высказаться, что Главный Совет Интернационала использовал нечестные приемы борьбы против Бакунина. Приводимая в прошлом посте цикла работа Энгельса «Эмигрантская литература» также направлена против Лаврова. Ткачёв был задет по касательной. Основной упрек Лаврова вождям Интернационала заключался в нетерпимой и нечестной игре. Энгельс приплел Ткачёва в споре с Лавровым, доказывая Лаврову, что в политике нет места честному и терпимому отношению. Ткачёв же был просто иллюстрацией. Однако бомбануло уже у Ткачёва, и он написал то самое открытое письмо господину Энгельсу из прошлого поста:
«Положение нашей страны совсем исключительное, оно не имеет ничего общего с положением какой-либо страны Западной Европы. Средства борьбы, применяемые последней, по меньшей мере совершенно непригодны для нашей. У нас требуется совершенно особенная революционная программа, которая в такой степени должна отличаться от германской, в какой социально-политические условия в Германии отличаются от таковых в России».
Чувствуете, как предвосхищается спор Ленина и Каутского?
Впрочем, помимо упрёков в непонимании ситуации в России, Ткачёв защищает своего оппонента Бакунина:
«Вы делаете резкий упрек «Вперед!» за то, что он в своем отчете русским читателям об этом споре назвал памфлетом вашу бестактную брошюру против «Alliance», за то, что он не хочет окунуться в ту полемическую грязь, которой вы и ваши друзья старались загрязнить одного из величайших и самоотверженнейших представителей той революционной эпохи, в которую мы живем».
И обращает внимание на диктаторские замашки главных марксистов:
«Вместо того, чтобы одобрить нашу самостоятельность или же, если мы ошибаемся, обратить наше внимание на наши ошибки и доказать их несостоятельность, вы сердитесь и ругаете нас, не приводя никакого благоразумного основания».
«И как только можете вы обвинять нас, русских, будто мы имеем диктаторские наклонности? И разве господин Бакунин не имеет права ответить вам на все ваши инсинуации: «Врачу, исцелися сам!»».
Такая резкая отповедь вынудила Маркса и Энгельса обратить внимание на ноунейма из России. И это далеко не случайно. Первоначально ведь наши отцы-основатели сами были немного народниками во взглядах на Россию, признавая возможность именно крестьянской революции в ней. Вот характерная цитата из письма Маркса в адрес Зорге 27 сентября 1877 года:
«Этот кризис — новый поворотный пункт в истории Европы. Россия, положение которой я изучил по русским оригинальным источникам, неофициальным и официальным… давно уже стоит на пороге переворота, и все необходимые для этого элементы уже созрели. Взрыв ускорен на многие годы благодаря ударам, нанесенным молодцами турками не только русской армии и русским финансам, но и лично командующей армией династии… Переворот начнется secundum artem с конституционных заигрываний, и буча выйдет отменная. И при благосклонности матери-природы мы еще доживем до этого торжества!.. Революция начнется на этот раз на Востоке, бывшем до сих пор нетронутой цитаделью и резервной армией контрреволюции».
Бросаются в глаза два момента:
1. Пророческое предвидение революции в России.
2. Абсолютно неадекватная привязка этого события к русско-турецкой войне 1877-1878 гг., которая не стала и не могла стать катализатором революции.
Но если есть революция, значит есть и революционеры? Если история – это борьба классов, значит кто-то должен эту революцию совершить? Энгельс конкретизирует это представление в статье «Рабочее движение в Германии, Франции, Соединённых Штатах и России» для итальянской газеты «La Plebe» 12 января 1878 года:
«В общем, мы имеем налицо все элементы русского 1789 года, за которым неизбежно последует 1793 год. Каков бы ни был исход войны, русская революция уже назрела и вспыхнет скоро, – может быть, в этом году; она начнется, вопреки предсказаниям Бакунина, сверху, – во дворце, в среде обедневшего и фрондирующего дворянства. Но раз начавшись, она увлечет за собой крестьян, и тогда вы увидите такие сцены, перед которыми побледнеют сцены 93 года. А раз уж дело дойдет до революции в России – изменится лицо всей Европы».
Слово сказано: крестьянство, катализатором которого будут обедневшие дворяне. Хотя в спорах с Ткачёвым Энгельс доказывает несостоятельность надежд на крестьянство.
Ткачёв в этом плане относится к новому поколению народников. В множестве статей журнала «Набат» он доказывает, что само по себе крестьянство способно исключительно на бунт, но не на революцию. В его понимании революцию должна сделать мелкая группа интеллигентов-разночинцев, которая возьмёт на себя организацию и реализацию революции, навязав свою волю массе. Постепенно подобная точка зрения возобладает в русском народничестве.
Куда более занятно, что мысль Маркса и Энгельса последует за мыслью Ткачёва. Широко известно письмо Маркса Вере Засулич, в котором тот признает возможность социалистических преобразований на основании крестьянской общины:
«В России благодаря исключительному стечению обстоятельств сельская община, ещё существующая в национальном масштабе, может постепенно освободиться от своих первобытных черт и развиваться непосредственно как элемент коллективного производства в национальном масштабе».
Однако и Фридрих Энгельс имел переписку с Засулич. История ее такова. Энгельс доживёт до появления марксистов в России, которые вступят в полемику с народниками. Вера Засулич пришлет Энгельсу статью Плеханова «Наши разногласия» и обратится за поддержкой. Энгельс её и окажет:
«Это один из исключительных случаев, когда горсточка людей может сделать революцию… если когда-либо бланкистская фантазия – вызвать потрясение целого общества путем небольшого заговора – имела некоторое основание, так это, конечно, в Петербурге».
«По-моему, самое важное – чтобы в России был дан толчок, чтобы революция разразилась. Подаст ли сигнал та или иная фракция, произойдёт ли это под тем или иным флагом, для меня не столь важно».
Судьба Петра Ткачёва сложится печально. Сегодня мы знаем его как теоретика якобинской тенденции в народничестве. Взгляды свои он будет излагать в статьях журнала «Набат» (издание мелкотиражное). В эмиграции среди народников Ткачёв будет в меньшинстве. В Европе будут доминировать «просветители» Лаврова и бакунисты. Несмотря на идейную близость к народовольцам в России, «Набат» не будет пользоваться влиянием на исторической родине. Журнал просуществует до 1881 года. В 1882 году Ткачёв сойдет с ума и будет помещен в психиатрическую клинику, где проживет до 4 января 1886 года.
Имя Ткачева станет известным уже в 1906 году исключительно в контексте бланкистской концепции. На объединительном съезде РСДРП в 1906 году Ленин будет известен как сторонник законспирированной организации, упирающей на нелегальные методы борьбы, в то время как доминирующие численно меньшевики будут упирать на парламентаризм. На съезде выступит Александр Самуилович Мартынов с докладом «О современном моменте и классовых задачах пролетариата». В нём аргументы Ленина будут приравнены к позиции Ткачёва. Разумеется, позиция Ленина отлична от ткачёвской, т.к. тот ставит речь о массовой партии, которая является авангардом классового движения.
Но есть в позициях обоих революционеров и сходство. Любая революционная деятельность снизу предусматривает элемент конспирации. Второе сходство в том, что малочисленный рабочий класс в крестьянской стране должен навязать большинству свою волю. Крестьянин – союзник рабочему, но именно на второй, подчинённой роли.
Мотив о схожести позиций будет фигурировать у меньшевиков и в дальнейшем. Известный меньшевик Аксельрод в своей книге «Пережитое и передуманное», написанной в Берлине в 1923 году, заявит следующее:
«В самом деле! Разве ткачевское «революционное меньшинство», противостоящее неспособному на революционное творчество народу, не напоминает большевистских «носителей революционной сознательности», противополагаемых массам, как носителям «стихийности»? Разве «централизация власти и децентрализация функций» Ткачёва не то же самое, что известный организационный план Ленина, отводящий членам партии роль «колесиков и винтиков» партийного механизма, управляемого центром (формально) или единой волей?»
Чернышевский: «хороший русский» Маркса
Было бы крайне несправедливо полагать, что Карл Маркс всегда не находил языка с русскими людьми в ранний и средний период своего творчества. Известно его знакомство и кратковременная дружба с помещиком Анненковым в 1846-1848 гг. От этой дружбы нам достались мемуары Анненкова, который застал борьбу Маркса с Вейтлингом и Прудоном. Маркс смог ознакомиться с мемуарами ещё при жизни, а Энгельс уже позднее будет рекомендовать их Бебелю для воссоздания атмосферы раннего коммунистического движения. Досталась нам и их небольшая переписка, в которой Маркс впервые сжато сформулировал основы истмата.
Но сегодня речь пойдет не о первом «хорошем русском», а о Чернышевском. Именно Николай Гаврилович Чернышевский удостоился наибольшего внимания Маркса из всех русских, кого он знал за свою жизнь. Маркс узнает о Чернышевском к 1860-м годам. Что же из себя представлял этот человек к тому времени?
Родился Николай Гаврилович в семье саратовского священника 24 июля 1828 года. Получив достойное домашнее образование, он поступит в семинарию, которая будет его сдерживать, т.к. местная программа будет для него явно слабой. В 1846 году Чернышевский поступит в Санкт-Петербургский университет на философский факультет, где и сформирует свое мировоззрение. Его источниками будут те же, что и у Маркса: английские материалисты эпохи Просвещения, социалисты-утописты, Гегель и Фейербах. Можно сказать, что Чернышевский пройдет путь Маркса независимо, пусть чуточку позднее.
Вернувшись в Саратов в 1850 году, Чернышевский работает учителем словесности. Затем, женившись, переезжает обратно в Петербург преподавать во Втором кадетском корпусе. К этому моменту Чернышевский уже пропагандист социалистических взглядов среди своих учеников и начинающий литератор. Литература станет его призванием после того, как он будет вынужден уволиться из кадетского корпуса из-за конфликта с офицером. С 1853 года Чернышевский занимается уже в основном литературой. С 1855 вместе с Некрасовым и Добролюбовым будет заведовать журналом «Современник» и гнуть линию на превращение издания в пропагандистскую трибуну социалистических взглядов. Это повлечет борьбу с регулярными авторами (вышеупомянутым Анненковым и его другом Тургеневым), отстаивающим либерально-просветительскую деятельность.
Внимание царской охранки удавалось избегать из-за исключительно литературной и философской деятельности издания, которое, конечно, пользовалось репутацией цитадели вольнодумства, но в то же время не представляло прямой угрозы самодержавию. А вот создание революционных кружков среди военных – уже представляло. Это составляло основу тайной деятельности будущего великого писателя.
По сути можно сказать, что если Герцен и Огарёв вдохновляли народническое движение своим «Колоколом» из-за границы, то Чернышевский занимался этим внутри России. Парадокс в том, что Чернышевский привлек внимание Маркса как человек, являющийся продолжателем воззрений Герцена. И это внимание было позитивным.
Что же заставило Маркса благоприятно относиться к Чернышевскому? Подтверждает хорошее отношение памфлет «Молодая Россия» 1862 года, который находился в библиотеке Карла Маркса, и высокая оценка Марксом брошюры Александра Серно-Соловьевича «Наши домашние дела» 1867 года, где Чернышевский противопоставляется Герцену и Бакунину, которые, как известно, были недругами Маркса. Герцен и Бакунин же в этих работах были объявлены устаревшим и оторвавшимся от революционного процесса в России.
Сам Александр Серно-Соловьевич со своим братом Николаем стояли у истоков создания народовольческого общества «Земля и Воля». Александр, избежав ареста, впоследствии примкнет в эмиграции к Интернационалу. Известно, что Маркс просил своего соратника и известного авантюриста Сигизмунда Боркхейма перевести брошюру Серно-Соловьевича. В довершении в 1870 году русская секция Интернационала попросит Маркса быть своим представителем, что показывает, что русская революционная эмигрантская публика сделала выбор явно не в пользу Бакунина и Герцена. Хотя идеи Бакунина на тот момент имели наивысшую популярность на исторической родине. А ведь многие молодые революционеры из России были воспитаны Чернышевском. Известно письмо Маркса Беккеру 2 августа 1870 года, в котором он просит «друзей из России»:
«Наконец, я буду им очень благодарен, если они пришлют мне только что вышедший четвертый том сочинений Чернышевского».
В конце концов, знакомый нам по прошлым постам Герман Лопатин лично познакомился с Марксом в 1870 году и застал его увлечение Чернышевским, что сподвигло Лопатина попытаться организовать побег Чернышевского, который к тому времени находился в сибирской ссылке.
Сам Чернышевский в момент заинтересованности им Марксом – фигура довольно таинственная. Достоверно известно, что он был вдохновителем «Земли и Воли», но в саму организацию не входил. Известный и популярный писатель, философ-материалист, сходный с Марксом в убеждениях. Был арестован по подозрению в поджогах в Санкт-Петербурге 1862 года и за авторство воззвания «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Авторство не доказано до сих пор. Два года следствия, и в 1864 году Чернышевский отправляется на каторгу в Сибирь. Срок отбудет к 1871 году, но вернуться ему не разрешат. Решение будет принимать лично император Александр. По цензурным соображениям и с целью сокрытия фабрикации следствия современники не знали деталей, и фигура Чернышевского была окружена ореолом таинственности. Сохранилась запись в дневнике Достоевского, который был достаточно информирован:
«Начавшееся знакомство, таким образом, прекратилось. Засим произошел арест Чернышевского и его ссылка. Никогда ничего не мог я узнать о его деле; не знаю и до сих пор».
За рубежом в революционной эмиграции было известно, что Чернышевский как-то участвовал в революционном движении. В ходу были его запрещённые произведения, которые каждый интеллигентный человек обязан был знать. Хотя поздний Чернышевский после романа «Что делать?» уже так не читался. Именно в этот момент Маркс активно интересуется Чернышевским. Вот что он пишет Даниэльсону 8 декабря 1872 года:
«Мне хотелось бы напечатать что-нибудь о жизни, личности и т.д. Чернышевского, чтобы вызвать к нему симпатию на Западе. Но для этого мне нужны фактические данные».
При этом труды Чернышевского Марксу уже были известны. Речь шла именно о революционной деятельности Чернышевского. Он важен Марксу как антитеза Бакунину и Герцену именно как революционер. Само же революционное движение в России находилось на тот момент в глубоком кризисе. Относительно недавно полыхнула Нечаевская история со студентом Ивановым. Взгляды Бакунина пробивали себе дорогу на родине. Марксу нужен был противовес негативным тенденциям в России.
Чернышевский интересовал Маркса ещё и как теоретик-экономист. Известно, что Утин и Даниэльсон присылали Марксу некоторые работы Чернышевского. В частности, Маркс был знаком с работами «Дополнения и примечания на первую книгу "Политической экономии Д. С. Милля"» и «Очерки из политической экономии», где Чернышевский разбирал работы вышеупомянутого экономиста.
В библиотеке Маркса имелись и отдельные статьи Чернышевского, связанные с экономическими вопросами. Были и эксклюзивы, например «Письма без адреса», которые Даниэльсон при посредничестве Лаврова смог издать в 1873 году. Чернышевского Маркс выделял среди русских экономистов, так как ему было с чем сравнивать. Маркс был знаком с работой «Положение рабочего класса в России» народника Василия Васильевича Берви-Флеровского (под псевдонимом Н. Флоровский). Сам Маркс считал эту работу второй по значимости после работы Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», однако полагал теоретический уровень Флоровского недостаточным. Высшей похвалой Маркс наградил Чернышевского в послесловии ко второму изданию «Капитала»:
«Отсюда тот плоский синкретизм, который лучше всего представлен Джоном Стюартом Миллем. Это – банкротство буржуазной политической экономии, что мастерски показал уже в своих «Очерках из политической экономии (по Миллю)» великий русский учёный и критик Н. Чернышевский».
В действительности экономические воззрения Чернышевского были ближе всего к марксовым из современников. Они совпадали не полностью, но стояли достаточно близко. Например, Чернышевский был близок к пониманию производственных отношений. Его взгляды определяли как экономический материализм, хотя на самом деле роль экономики во взглядах Чернышевского не была доминирующей. При этом Чернышевский не смог отринуть частную собственность, считая что в будущем труд будет с ней соединён и сама собственность будет стимулом к труду. Предпочитаемой формой будущего устройства он видел крестьянскую общину, что позволяет нам его так же классифицировать как народника.
После всего изложенного по Чернышевскому возникает логичный вопрос. Если русский мыслитель ближе всех современников стоял к Марксу, то почему мы не знаем его как марксиста, а знаем как народника? Не было в нем анархизма, как у Бакунина. Не было идеализма, как у Герцена. Однако имелось кардинальное отличие взглядов. Я уже приводил некоторые мелкие разногласия. Но все они меркли перед взглядом на природу государства.
Маркс рассматривал государство как орудие классового господства того или иного класса. Иногда баланс сил в обществе неопределенный, и государство начинает лавировать между различными социальными силами. Получается некая иллюзия надклассовости государства. Государство пользуется своей известной обособленностью для этого. Однако в конечном счёте оно – оружие той или иной социальной группы. То есть оно классовое.
Чернышевский же считает природу государства надклассовой в том смысле, что первоочередная задача государства – не угнетать, а содействовать развитию. Это безусловно более роднит его с либералами. Хотя у Чернышевского есть многое, с чем бы согласился Маркс: историчность государства, понимание взаимосвязей с различными элитарными группами. Только вот в последнем Чернышевский видит отступление от исторической роли государства, а Маркс – закономерность.
Подход Чернышевского именуют утилитаристским. Он много рассуждает о «благе» или «общественной пользе». Для Маркса это безусловно категории абстрактные и пустые. Сравните анализ событий во Франции на примере работ Чернышевского «Кавеньяк» 1874 года и работу Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850» 1850 года написания. В ней Маркс впервые применит материалистическую диалектику к анализу событий.
Маркс окончательно разочаруется в Чернышевском в 1873 году, когда получит его работу «Письма без адреса». Это действительно письма, обращённые как бы в никуда, но по факту открытое послание императору Александру II на тему крестьянской реформы. Если коротко: Чернышевский указывает на проблемы, связанные с половинчатым освобождением крестьян, и пытается предостеречь и убедить своего читателя. Это выдает в нем реформиста.
В 1873 году количество упоминаний Чернышевского в переписке с Марксом резко сокращается. Чернышевский пробудет в Сибири после окончания срока вплоть до 1883 года, когда ему позволят поселиться в Астрахани. Его сын добьется перевода в Саратов только к 1889 году. Однако спустя почти три месяца после возвращения Чернышевский сляжет с малярией, после чего уже не оправится.
Одно из последних упоминаний Марксом Чернышевского относится к письму к Зорге в Хобокен 4 апреля 1876 года:
«Здесь оправдывается то, что сказал Чернышевский: «Кто шествует по путям истории, не должен бояться запачкаться»».
Вам наверняка эта фраза известна в переложении Ленина (он не был знаком с этой перепиской Маркса) из статьи «Социал-демократия и выборы в Думу»:
«Ещё Чернышевский сказал: кто боится испачкать себе руки, пусть не берется за политическую деятельность».
В действительности оригинал фразы Чернышевского из статьи-рецензии на книгу Г.К. Кэре «Политико-экономические письма к президенту Американских Соединенных Штатов» звучал так:
«Исторический путь — не тротуар Невского проспекта; он идёт целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность».
Герман Лопатин: революционер-авантюрист
В наших текстах по старым делам революционеров XIX века несколько раз мелькал Герман Александрович Лопатин. Он является типичным образчиком революционера-шестидесятника здорового человека. Такие, как известно, водились в XIX веке. В XX веке мы имели шестидесятников-курильщиков. Кроме того, что Лопатин – типовой представитель революционера, он ещё отличается своей нестандартностью. Но давайте по порядку...
Родился наш герой 25 января 1845 года, и потому относительно Маркса, Бакунина, Герцена и Чернышевского являл собой следующее поколение революционеров. Нижегородский потомственный дворянин был отправлен в Петербург получать высшее образование. Среднее гимназическое получал в Ставрополе, где его отец работал председателем казённой палаты. В Петербурге поступает на физмат Санкт-Петербургского университета. И в отличие от многих революционных студентов без проблем заканчивает его.
В университете и начинается путь Лопатина-революционера. Центр его внимания – ишутинский кружок. Ишутинцы – это революционные студенты преимущественно Пензенской губернии, которые группировались вокруг Николая Андреевича Ишутина в Москве. Сам Ишутин представлял собой странный гибрид социалиста-утописта и бланкиста. При этом был отменным организатором. На момент учебы Лопатина в ВУЗе у ишутинцев были отделения во многих крупных городах Российской Империи. Самые большие были в Москве, Санкт-Петербурге и Саратове. Ишутинцы быстро войдут в состав «Земли и Воли» (это тоже кружковая организация), которая будет создана в 1861 году под большим влиянием идей Чернышевского и Герцена. После ареста Чернышевского «Земля и Воля» зачахнет и в 1864 году самораспустится. Ишутинцы же продолжат существовать далее. Их целью будет агитация крестьян на бунт, т.е. то же самое, что делала «Земля и воля». Ишутин будет искать автономные кружки и объединит их в организацию численностью более 2000 человек, что для тогдашней России было неплохо. Они даже смогут помочь польскому революционеру Домбровскому бежать из России во Францию (более чем за 150 лет до фарса Рудого), построить несколько производств в Москве, включая ватную фабрику, и организовать бесплатную школу для неимущих.
Герман Лопатин как раз будет обучаться с 1861 по 1866 годы, где будет посещать местные кружки ишутинцев, на чем его деятельность пока что ограничится. Видимо, образование у него было в приоритете. В 1865 году на фоне неудач в попытках раскачать крестьянство в кружке начнут множиться сторонники революционного террора. Одним из них будет знаменитый Дмитрий Каракозов, стрелявший в императора 4 апреля 1866 года. Каракозов, кстати, приходился Ишутину двоюродным братом.
Началось следствие, и многих кружковцев раскрыли. Среди них и был Лопатин. Правда, улик против него не будет, и он избежит ареста. Каракозову и Ишутину повезет меньше. Первого повесят, второй сойдет с ума после заточения в одиночной камере Шлиссельбургской крепости и умрет на каторге в 1879 году. Многих кружковцев сошлют в Сибирь. Лопатин, будучи до этого пассивным кружковцем, впечатлится репрессивной кампанией и уйдёт с головой в революцию.
Репрессии против ишутинцев сподвигнут Лопатина на выбор революционной судьбы для себя. В 1867 году он тайно отправляется в Италию, чтобы примкнуть к армии революционеров Гарибальди, однако прибывает уже к разгрому повстанцев. Но зато Лопатин смог заехать в Ниццу, где познакомился с Герценом. Позднее Лопатин вернулся в Россию и посвятил себя теоретическому изучению возможности пропаганды народнических идей среди крестьянства. Совместно с Феликсом Волховским он основывает «Рублёвое Общество». Целью данной группы была агитация крестьян.
Группу разоблачает полиция, и обоих революционеров высылают домой под надзор полиции и родителей. Лопатин вновь прибывает в Ставрополь. Его отец, будучи чиновником, пристроил Германа чиновником к местному губернатору. Пребывая в такой лайтовой ссылке, Лопатин займётся самообразованием и в этот момент познакомится с трудами Маркса.
Идиллия продлится недолго. В 1869 году и у Волховского, и у Лопатина найдутся письма лиц, проходивших по делу Нечаева. Лопатина арестуют. Из-под ареста по поддельным документам он сбежит в Петербург, где поможет организовать побег Лаврова, героически отдав ему свои документы. Впрочем, Лопатину это особо не помешало. В 1870 он раздобудет новые и сбежит в Париж, где сразу вступит в борьбу с бакунистами и нечаевцами. Маркс заметит молодого человека и сразу пригласит вступить в руководящие органы Интернационала. Именно в парижский период Герман Лопатин начнёт перевод «Капитала». Перевод будет идти медленно, и, пользуясь случаем, Лопатин отправится в Лондон для знакомства с Марксом лично.
Обычно география российского революционера XIX века складывалась в следующей форме: студент в столице – арестант в Петропавловской крепости – ссыльный в Сибири – беглый каторжник – мигрант, осевший в Европе. Герман Лопатин пройдет этот географический путь к 25 годам. Что дальше?
А дальше авантюрные нелегальные поездки на историческую родину. Неоднократные поездки. Как известно из нашего старого поста, Лопатин переведёт только треть первого тома «Капитала». Параллельно он будет безуспешно пытаться сплотить революционную эмиграцию в единую организацию. К концу 1870-го года он придет к выводу, что российским революционерам нужна крупная фигура, равносильная Марксу и при этом с незапятнанным авторитетом. Такого человека он нашел в Чернышевском. Но была незадача: Чернышевский отбывал ссылку в Якутии.
Лопатин проберется в Россию и доедет аж до Иркутска. Однако там будет разоблачен и арестован зимой 1871 года. Будет этапирован в Вилюйск, откуда предпримет два безуспешных побега, один из которых будет на весельной лодке и закончится в Иркутске. Третий побег будет не менее дерзким, но уже удачным. Во время перерыва в судебных заседаниях по делу о его прошлом побеге Лопатин сбежит от конвоиров в тайгу и доберется до Петербурга. Мне так и не удалось найти детали этого впечатляющего побега.
Решив сделать перерыв в своих авантюрах, Лопатин переберется в Париж и посвятит себя делам сердечным, женившись на Зинаиде Корали. В браке у него родится сын Бруно Лопатин (Барт), в дальнейшем известный в царской России юрист, принимавший участие во многих крупных политических делах николаевской России. Однако брак не сложится, и Лопатин посвятит себя неоднократным нелегальным поездкам в Россию, где будет заниматься сплочением народнических организаций. В 1879 году Лопатина снова арестуют и сошлют в Ташкент. Оттуда переведут в Вологду. В 1883 году наш герой снова сбежит в Париж, и в 1884 году сыграет крупную роль в восстановлении «Народной Воли». Отметится и в шпионской игре с охранкой, организовав убийство жандармского подполковника Судейкина (прообраз князя Пожарского из «Статского советника» в исполнении Михалкова).
Последний арест Лопатина состоится в 1884 году. Он станет основой для громкого «Процесса двадцати одного». Лопатин получит вечную каторгу, которую будет отбывать в Шлиссельбургской крепости до 1905 года, когда выйдет по амнистии. Поселится в Вильно (Вильнюс). Будет приезжать в школу Максима Горького на Капри, рассказывать о встречах с Марксом и писать статьи. В 1913 году переедет в Петербург. Умрет уже в революционном Петрограде 26 декабря 1918 года.
Его сын Бруно переживет отца почти на 20 лет. Его расстреляют уже в Ленинграде в 1938 году. В отличие от отца у него не было опции сбежать в Париж, потому что от советской власти сбежать нельзя.
P.S.: Бруно будет реабилитирован в 1957 и повторно в 1989 году.
Николай Даниэльсон: главный переводчик «Капитала»
Среди русских знакомцев Маркса следует отметить героя нашего прошлого поста Николая Францевича Даниэльсона, без которого «Капитал» вышел бы на русском языке значительно позже. Даниэльсон родился в купеческой семье в Москве. По отцу он происходил из обрусевших финнов. Отец умер вскоре после рождения сына, и семья значительно обеднела. В 1855 году его направляют получать образование в Петербургское коммерческое училище, которое он закончит с отличием в 1862 году, после чего отправится в Петербургский университет. Там он успеет сдружиться с Германом Лопатиным и окажется вовлечённым в ишутинские кружки.
Под каток репрессий Даниэльсон не попадет по достаточно прозаичной причине: бедственное финансовое положение вынудит его приостановить учебу и начать искать работу в 1863 году. Работу он найдет в кредитной организации Общества взаимного кредита (ОВК). Это будет первое такое общество в Российской Империи. Одним из его учредителей будет отец его друга по училищу Николая Любавина (Любавин в дальнейшем станет известным химиком и тоже отметится в переводе «Капитала»). В ОВК Даниэльсон проработает 50 лет: начнет бухгалтером, закончит главным контроллёром, в правление войти откажется. К слову, это общество поможет ему периодически оказывать материальную поддержку Лопатину и в дальнейшем народникам.
В 1867 году Даниэльсон вновь вернётся в кружковую деятельность и приведет к Лопатину и ишутинцам своих друзей по училищу. Среди них будет и Любавин. Арест Лопатина в 1868 году не повлияет на отношения с Даниэльсоном. Любавин подвергнется аресту вместе с Лопатиным, а Даниэльсон выйдет сухим из воды, что свидетельствует о его крайней осторожности и разумности.
В 1867 году в Гамбурге выйдет первое издание «Капитала» на немецком языке. Оно быстро найдет своего читателя в интеллектуальных кругах Европы. Заметит его и Даниэльсон, решивший приобщить русского читателя к этой работе. И если бы не наш герой, то основная работа Маркса была бы переведена на русский язык значительно позже.
Даниэльсон сам найдет лояльного издателя в лице Николая Полякова и презентует ему эту идею. Николай Петрович Поляков был идейным издателем, который сочувствовал народникам. Выиграв 40 тысяч рублей в лотерею, он открыл издательство. Специализировался он на научной литературе и социалистах. По первости очень легко преодолевал цензурные барьеры. Чуть позднее Поляков наладит сбыт книг через народников, и эта схема будет работать. Но это будет сильно позже.
30 сентября 1868 года Даниэльсон написал Марксу как уполномоченный Полякова, чтобы получить разрешение на перевод первого тома и листы второго по мере напечатания. Маркс отвечал, что второй том – это долгострой, и он находится в процессе сбора материалов, но против перевода первого тома не возражает. Сам факт переписки с Даниэльсоном произвел на Маркса впечатление. Вот что он пишет Кугельману 12 ноября 1868 года:
«Несколько дней тому назад один петербургский книгоиздатель поразил меня известием, что сейчас печатается русский перевод «Капитала». Он просил меня послать ему мою фотографию, чтобы напечатать ее на титульном листе, и в этой мелочи я не мог отказать «моим добрым друзьям», русским. Такова ирония судьбы: русские, с которыми я в течение 25 лет беспрерывно боролся в своих выступлениях не только на немецком, но и на французском и на английском языках, всегда были моими «благодетелями». В 1843-1844 гг. в Париже тамошние русские аристократы носили меня на руках. Мое сочинение против Прудона (1847), а также то, что издал Дункер (1859), нигде не нашли такого большого сбыта, как в России. И первой иностранной нацией, которая переводит «Капитал», оказывается русская. Но все это не следует переоценивать. Русские аристократы в юношеские годы воспитываются в немецких университетах и в Париже. Они гонятся всегда за самым крайним, что дает Запад».
Ну а про то, как именно будет проходить перевод «Капитала», у нас уже был отдельный пост.
Даниэльсон выступил не только переводчиком «Капитала», но и вдохновителем направлений исследования второго тома. Раздел, посвященный земельной ренте, во многом основан на русском материале, связанном с земельной реформой 1861 года. Известно письмо Даниэльсона от 12 октября 1869 года, к которому прилагалась книга Берви-Флеровского «Положение рабочего класса в России»:
«Посылаю Вам эту книгу в надежде, что она даст Вам необходимый материал для следующих частей Вашего классического труда "Капитал"».
Однако основной массив времени у Даниэльсона занимал перевод первого тома. К работе он приступил, имея перевод трети книги (предисловие перевел Бакунин, первую главу – Любавин, остальное – Лопатин). 23 мая 1871 года Даниэльсон уведомил Маркса письмом, что перевод заканчивать будет он, пока Лопатин занят организацией побега Чернышевского в Сибири. Для перевода Даниэльсон запросил у Маркса переработку первой главы «Капитала» для русского издания. Об этом у автора была договоренность ещё с Лопатиным. Однако Маркс начал кормить Даниэльсона «завтраками», и тот 29 октября 1871 года напишет Марксу письмо с крайне вежливым намеком:
«Закончив полностью первый том «Капитала», мы остановились в ожидании обещанной Вами переработки первой главы. Но затем нам стало жаль лишать русских читателей возможности познакомиться с мастерским изложением этой главы, ибо, если отвлечься от абстрактности, она, на наш взгляд, одна из лучших в книге. Чтобы не задерживать выхода тома (решено выпустить его не позже декабря этого года), мы приступили уже к печатанию».
Намек великий мыслитель не понял, и главы к декабрю не прислал. В 1871 году книга не вышла. Поняв, что Маркс отнюдь не принципиален, Даниэльсон напишет ему 27 марта 1872 года:
«Печатание русского перевода «Капитала», наконец, закончено, и у меня есть возможность послать Вам один экземпляр книги. Я рассчитывал закончить эту работу к концу декабря, и не моя вина, если она затянулась дольше. Сначала мы хотели поместить в книге портрет автора на отдельном листе, он был уже выгравирован, но это не удалось нам, и опять-таки не по нашей вине: цензура не пропустила. Она же не разрешила поместить портрет как иллюстрацию в тексте. Отзывы наших журналов об этом труде я, разумеется, Вам пришлю».
Маркс крайне положительно оценит перевод, сразу запросит второй экземпляр для Британского музея и затем будет всячески нахваливать сам текст перевода в письмах.
В прошлом посте я приводил отрывок из письма Даниэльсона Марксу, в котором первый жаловался, что цензура не пропустила фотографию Карла Маркса. А как вообще так получилось, что самая «подрывная» книга столетия вполне легально попала на прилавки в Российской Империи?
В 1870-х годах цензура перешла в ведение министерства внутренних дел. И тогдашнее МВД – это не только полиция, это вообще все внутренние дела, которыми не занимается иное министерство. То есть МВД – суперминистерство, и министр в нем по факту сопоставим с премьер-министром. До 1861 года цензурные органы подчинялись министерству народного просвещения. Первоначально «Капитал» попался на глаза Комитету иностранной цензуры ещё на немецком языке в Гамбурге 1871 года. Некий цензор Шульц пропустил книгу на немецком к обращению в России по причине, что книга эта строго научная и малодоступная.
И по факту так и есть. Это не зажигательный памфлет с призывами, «Капитал» – строгая работа. После перевода иные цензоры по тем же причинам допустили работу к обращению. Сохранились выжимки из докладов некоего Скуратова:
«Можно утвердительно сказать, что ее немногие прочтут в России, а еще менее поймут ее».
Цензор де-Роберти подчеркивал, что социалистические моменты есть в книге, но они тонут в куче экономических подробностей.
Работу пропустили, и первым делом ее заметили либеральные экономисты. Ее хвалебный разбор сделал видный экономист Илларион Игнатьевич Кауфман в статье «Точка зрения политико-экономической критики у Карла Маркса». После либералов подтянулись народники. Через кружки «Капитал» стал книгой из списка, который должен осилить любой уважающий себя революционный интеллигент.
Перевод первого тома «Капитала», который был воспринят Марксом восторженно, сделал Даниэльсона и автора сего труда хорошими друзьями. Тем более их сближала личная дружба с Лопатиным, который, спасая Чернышевского, подвергся аресту.
Сохранилась переписка Даниэльсона и Маркса, в которой они обсуждают дела в Интернационале. Напомню, что это относится к 1872 году, борьба Маркса с Бакуниным в самом разгаре. Маркс жалуется, что организационная борьба отнимает все силы, и он намерен прекратить работу над экономическими трудами. Даниэльсон всячески убеждает Маркса, что работу бросать не стоит ни в коем случае. Попутно он снабжает Маркса необходимыми материалами по экономике России. Письма Маркса носят крайне личный характер, что удивительно для его переписки. Он делится не только своими мыслями, но и переживаниями, например, о смерти жены. Это тем более любопытно, ведь Маркс так никогда не встретится с Даниэльсоном вживую.
Маркс в конечном счёте не сможет полноценно трудиться над всем своим спектром научных интересов, и часть работы применительно к России возьмёт на себя сам Даниэльсон.
Рассказ о Даниэльсоне в свою очередь порождает вопрос. Почему в Советском Союзе не возник культ этого человека? Был культ у Чернышевского, были культы поменьше у ряда народовольцев, даже декабристы и Герцен получили свою порцию славы как предтечи остальных революционеров России. При том, как мы помним, Герцен с Марксом был не в ладах. Почему не появился культ Даниэльсона?
Всё дело во взглядах Даниэльсона, которые противоречили победившим на 1/6 части суши. К самостоятельному творчеству Даниэльсон приступит только в 1880 году. Для журнала «Слово» он напишет статью «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства», которая будет опираться на экономическую статистику, собранную с момента отмены крепостного права. Теоретически эта статья будет апеллировать к работам Маркса и Энгельса. В первую очередь речь идёт о «Капитале», но есть моменты, которые отсылают к «Анти-Дюрингу» и «Нищете философии».
О чем эта статья? Даниэльсон видит, что в современной ему России борются два начала: буржуазное и антибуржуазное. Если с первым все понятно, то второе представляет собой в первую очередь крестьянскую общину. После освобождения крестьян, пусть непоследовательно, но были созданы условия для торжества общинного уклада, однако буржуазная тенденция имеется в явном виде. Она характеризуется отделением производителя от продуктов своего труда, обезземеливанием крестьянства и их притоком в города. В общем, всеми теми явлениями, что Маркс относит к первоначальному накоплению капитала.
Звучит по-марксистски? Безусловно. Подвох заключается в том, что Даниэльсон видел возможности для «общинной» тенденции выйти победителем из этого противостояния. Проще говоря, для марксистов подчинение докапиталистических отношений или их замещение капиталистическими является единственным возможным путем для тогдашней России. Даниэльсон, будучи одним из основателей либерального народничества, считал, что капитализм можно обойти. Тем более удивительно, что Маркс отнёсся к статье благожелательно и не стал полемизировать с автором, а он любил ругать и за меньшие косяки своих соратников.
Даниэльсон же своим выводом о возможности некапиталистического пути развития России прямо противоречит марксизму тем, что отрицает всеобщие закономерности развития капитализма. Они могут происходить в разных формах, порой весьма своеобразных, но общее направление работы механизмов концентрации и монополизации капитала имеет место быть. Как и имеет место разорение и пролетаризация крестьянства в государстве, отменившем крепостное право.
После смерти Маркса Даниэльсон посвятит себя переводу остальной части наследия Маркса. От Лопатина он узнает, что редактировать произведения будет Энгельс. Лопатин же намечался как переводчик второго и третьего томов «Капитала». Занятно, что Вера Засулич предлагала Энгельсу свои услуги, но он остановил выбор на Лопатине. Однако по старой доброй традиции в 1884 году Лопатин отправляется в Россию, на сей раз способствовать восстановлению «Народной Воли», и там арестовывается. Вновь переводом был вынужден заниматься Даниэльсон.
Перевод второго тома появился крайне оперативно. Издан он был на немецком языке в июле 1885 года, а уже в декабре того же года появился русский перевод. После этого Даниэльсон принялся терроризировать Энгельса на подготовку выхода третьего тома. Энгельс пишет нашему герою 9 ноября 1886 года:
«Я буду, конечно, очень рад, когда смогу выпустить третий том, потому что, как Вы говорите, только тогда вся система автора будет окончательно понятна и многие глупые возражения, выдвигаемые против нас теперь, совершенно отпадут».
Однако работа над третьим томом сдвинется очень не скоро. Первые материалы Энгельс начнет высылать только весной 1894 года. Эпопея растянется до начала 1895 года, в том числе по вине царской цензуры, которая начнет задерживать материалы и отправлять их на дополнительную проверку. Третий том выйдет в русском переводе уже после смерти Энгельса в 1896 году.
С Даниэльсоном у Энгельса сложится не только деловая переписка, но и личная, если можно так назвать – «беседы о судьбах России». К слову, в своем старом сраче с админом «Вхайлайте» я вижу даже некоторый искаженный отголосок этой переписки. Марксов анализ развития капитализма для Европы оказывается неприемлемым для Даниэльсона.
В 1891-1892 годах Россию поразил голод. Этот голод был вызван развитием капиталистических отношений в деревне. Разорение крестьян, переток беднеющих людей в города, рыночная анархия только способствовали бедствиям крестьянина в регионах, пораженных голодом. Особенно это проявлялось в мерах, которые предприняло государство. Меры носили характер зерновых ссуд. Земства получали от правительства деньги и должны были закупить зерно на прокорм и засев крестьянам. Закупки велись хаотично, рыночек «порешал» так, что зерно «внезапно» подорожало, транспорт был не развит… В общем, от голода и пришедших эпидемий за эти два года умерло около 400 000 человек. Царская Россия, конечно, голодала регулярно, но тут разом была затронута куча губерний Поволжья и черноземных областей России.
Этот голод вызвал жесткое неприятие у многих тогдашних интеллигентов, и по этому поводу и состоялась переписка Энгельса и Даниэльсона. Даниэльсон всячески подчеркивал губительность капитализма для России, апеллируя к бедам крестьян. Энгельс же аккуратно отвечал в письме от 15 марта 1892 года:
«Ваша страна действительно переживает теперь очень важный период, все значение которого трудно переоценить. Мне кажется из Ваших писем, что нынешний неурожай Вы считаете не случайностью, а необходимым следствием, одним из неизбежных результатов экономического развития, на путь которого Россия вступила с 1861 года. Это и мое мнение, поскольку я могу судить на расстоянии. С 1861 г. в России начинается развитие современной промышленности в масштабе, достойном великого народа. Давно уже созрело убеждение, что ни одна страна в настоящее время не может занимать подобающего ей места среди цивилизованных наций, если она не обладает машинной промышленностью, использующей паровые двигатели, и сама не удовлетворяет – хотя бы в значительной части – собственную потребность в промышленных товарах. Исходя из этого убеждения, Россия и начала действовать, причем действовала с большой энергией. То, что она оградила себя стеной протекционистских пошлин, вполне естественно, ибо конкуренция Англии принудила к такой политике почти все крупные страны; даже Германия, где крупная промышленность успешно развивалась при почти полной свободе торговли, присоединилась к общему хору и перешла в лагерь протекционистов только для того, чтобы ускорить тот процесс, который Бисмарк называл «выращиванием миллионеров». А если Германия вступила на этот путь даже без всякой необходимости, кто может порицать Россию за то, что для нее было необходимостью, как только определилось новое направление промышленного развития?»
То есть перед нами диалог «моралиста» и «ученого». Хотя, безусловно, сам Даниэльсон был исследователем, но к оценке современные ему событий он подходит с позиций «как надо было бы с точки зрения моральной неприемлемости». Энгельс же подходит с позиции «как вероятно будут развиваться события», то есть как исследователь.
Любопытно, почему же сейчас мы не можем дать исчерпывающую прогностическую характеристику современных нам событий?
Теперь мы подошли к ответу на вопрос, почему в Союзе не было культа Даниэльсона. Его основная работа «Очерки нашего пореформенного хозяйства» воспроизводит основные положения марксизма, однако полагает, что Россия может миновать капитализм, опираясь на крестьянскую общину. Работа эта станет центром притяжения внимания тогдашней интеллектуальной России. Против нее резко выступит Плеханов. Он напишет 10 июля 1894 года письмо Энгельсу, в котором будет предупреждать об опасных заблуждениях народников. Энгельс был на тот момент знаком с трудом Даниэльсона и не поддержит Плеханова. Впрочем, не поддержит он и Николая Францевича Даниэльсона, когда тот обратится к нему за поддержкой.
Книгу Даниэльсона будет критиковать Петр Бернгардович Струве, который в ранний свой период был, а точнее считал себя марксистом. Даниэльсон попросит Энгельса дать ему возможность сослаться на его частное мнение по их переписке. Энгельс прямо ему в этом откажет:
«Не могу, без ущерба для своего настоящего серьезного дела позволить втянуть себя в полемику, происходящую в далекой стране».
Пришлось Николаю Францевичу писать ответ Петру Бернгардовичу без ссылок на авторитеты. Ответ выйдет как статья в журнале «Русское богатство» (главное издание либеральных народников) под названием «Апология власти денег как признак времени».
Плеханов в дальнейшем напишет ещё несколько писем Энгельсу с настойчивыми просьбами поддержать словом в борьбе с Даниэльсоном. Но получит игнор и прямой отказ в письме 26 февраля 1895 года:
«Что касается Даниэльсона, боюсь, что с ним ничего не поделаешь. Я переслал ему письмом материалы о русских делах из сборника «Статьи на международные темы из газеты «Volksstaat»», и особенно приложение 1894 г., отчасти направленное прямо в его адрес. Он их получил, но, как видите, это не подействовало. Совершенно невозможно полемизировать с тем поколением русских, к которому он принадлежит и которое все еще верит в стихийно коммунистическую миссию, якобы отличающую Россию, истинную Святую Русь (словосочетание написано Энгельсом по-русски), от других неверных народов. Впрочем, в такой стране, как ваша, где современная крупная промышленность привита к первобытной крестьянской общине и одновременно представлены все промежуточные стадии цивилизации, в стране, к тому же в интеллектуальном отношении окруженной более или менее эффективной китайской стеной, которая возведена деспотизмом, не приходится удивляться возникновению самых невероятных и причудливых сочетаний идей».
Выглядит, будто Энгельс на стороне Плеханова, но если поднять контекст переписки, то по сути это вежливое «Георгий Валентинович, оставьте Даниэльсона в покое!»
За старым спором о судьбах России на поверку стояла куда более широкая и важная тема о закономерностях капиталистического развития. Именно в те годы, ещё при жизни Энгельса, наметится первая ревизия марксизма. Многие из вас знают, что главным ревизионистом считается Бернштейн. Но кто сможет назвать его основную работу, за которую он получит этот ярлык, в котором изначально не было негативных коннотаций? А работа эта называется «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии».
Какое отношение это имеет к Даниэльсону? Самое прямое. Сохранилась переписка нашего героя с будущим лидером партии эсеров Виктором Михайловичем Черновым. Чернов сделал из работы вывод, что Бернштейн прав и капитализм обладает устойчивостью, Даниэльсон же с ним спорил. В работе содержался тезис, что раз мы не наблюдаем ни абсолютного, ни относительного обнищания пролетариата, то эти процессы ошибочны и/или не работают и надо их выкинуть. То есть подвергнуть теорию ревизии.
Марксисты же в лице Каутского в меньшей степени и Плеханова, к которому добавится и Ленин, в своей критике Бернштейна также сделают упор на его реформизме. Ленин же этот упрек адресует и Даниэльсону. Молодой Владимир Ильич нуждался в имени. А что может сделать имя лучше, чем атака известной медийной личности? Вот так Даниэльсон и попал под прицел будущего вождя. Его первая крупная работа: «Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов?» обращена против народников. Даниэльсон является одной из основных мишеней. Эту критику мы рассмотрим в отдельном посте.
Даниэльсон удостоится и иных нападок со стороны Ленина. Работа «Развитие капитализма в России» тоже предназначена для борьбы с либеральными народниками, и Даниэльсон в ней не раз будет становиться объектом критики Ленина. Об этом свидетельствует большой отсылочный аппарат. Особым нападкам подвергался тезис о «чужеродности капитализма для России». Формат критики в большинстве случаев имел форму сопоставления взглядов Даниэльсона со взглядами Маркса. И что иронично, ссылался Ленин на перевод «Капитала» за авторством Даниэльсона.
Но были у Ленина и аргументы по существу. В отличие от иных критиков Ленин начинает с атаки на факультативные тезисы:
1. «Капитализм приводит к подрыву товарного хозяйства у крестьян и в конечном счёте к подрыву внутреннего рынка». Ленин убедительно доказывает, что это не так. Капитализм в деревне расслаивает крестьянство на сельскую буржуазию (тех, кого мы знаем как кулаков) и пролетариат. Причем пролетариат по большей части выдавливается в город.
2. «Развитие товарности на селе не служит поднятию благосостояния населения». Логика тут следующая: повышение производительности труда крестьян приводит к увеличению количества продукции. Стоимость продукции понижается из-за её переизбытка. Крестьянин останется ни с чем. Ленин же утверждает, что развивать товарное производство может только сельская буржуазия. Остальных крестьян она просто выдавит в город. Потому благосостояние увеличится, но не у всех.
3. Аренда земли. Даниэльсон на основе земской статистики делает вывод, что потребность в аренде связана с нехваткой земли. Ленин делает иной вывод, что арендой занимается сельская буржуазия, у которой земли в достатке. То есть Даниэльсон не видит рыночных отношений в деревне. И крестьянство у него как бы едино, он не видит там групп противоположных интересов.
4. Даниэльсон считает, что количество рабочих в России с 1865 по 1890 год сократилось. Ленин же находит статистическую ошибку и неверность исходных данных.
5. «Уничтожение внутреннего рынка ведёт капитализм к внешней экспансии, что плохо». Ленин утверждает, что, во-первых, внутренний рынок не уничтожается (п. 1), во-вторых, в экспансии нет ничего плохого и преодоление замкнутости – признак прогресса.
И конечный вывод Ленина в том, что Даниэльсон исходит из нравственной оценки капитализма, не вполне поняв Маркса. Только форма обращения у Ильича, как известно, была резче. Впрочем, был и момент, где Ленин был не прав в своих оценках Даниэльсона. Он объединял его взгляды со взглядами других народников, в первую очередь с Николаем Михайловским и Василием Воронцовым. Но взгляды на капитализм и Россию у них были иными. Первый считал, что в России капитализм нежелателен и его можно избежать. Второй полагал, что капитализм в России принципиально невозможен, так как рынков в России он не находил за счёт нищеты крестьянства. Даниэльсон же видел капитализм в России и считал, что она осваивает его полным ходом.
После полемики с марксистами Даниэльсон займётся литературной деятельностью, вступит в партию эсеров и пробудет в ней до 1908 года, выйдя в шоке после дела Азефа. После прекратит политическую деятельность и умрет 3 июля 1918 года в Петрограде, застав победу революции
Николай Русанов: народник, марксист, бланкист
Николай Русанов: народник, марксист, бланкист
Последним «интересным русским» в этом цикле станет Николай Сергеевич Русанов. Родился он в зажиточной купеческой семье хлеботорговцев 28 сентября 1859 года в Орле. Биография юности у нашего провинциала вполне стандартная. Семья его была не совсем старой закалки и потому поспешила дать сыну приемлемое образование: гимназия в Орле и медико-хирургическая академия в Санкт-Петербурге в 1877 году.
Высшее образование Николай в итоге не получил, занявшись журналистикой. Во многом на это повлияла ранняя юность. Пристрастие к революционным идеям у Русанова возникло иначе, чем у всех наших героев цикла. В 1872 году на Орловщину вернётся из ссылки Петр Зайчневский – революционер-народник, создатель кружков якобинско-бланкистского направления, вполне в духе Ткачёва, даром что позже будет с ним сотрудничать, когда Ткачев осядет в эмиграции. К слову, кружки Зайчневского пройдет народница Мария Голубева, ставшая известная тем, что её разагитирует перейти к социал-демократам сам Ленин в 1891 году. Но в 1872 году Зайчневский, будучи поднадзорным, сразу устроит кружок, который будет изучать известную тогда литературу.
Зайчневского пробудил Герцен, но в 1870-х годах революционеры России обсуждали уже Чернышевского и Милля, который тогда был крайне популярен. Но, в принципе, изучали они вообще всё. Когда Даниэльсон издаст первый том «Капитала», то это станет известно в России как большое событие. Именно Русанову в рамках кружка будет поручено изучить работу и зачитать на кружке доклад о ней. Итогом станет странная гибридизация марксистских и бланкистских взглядов в голове у Николая, что для тогдашней России будет редкостью.
В 1870-е годы за умы боролись «просветители» Лаврова и анархисты Бакунина. Взгляды в духе Ткачёва популярностью не пользовались. Разумеется, ВУЗ только ускорил радикализацию Русанова, так как Петербург в то десятилетие был центром студенческого движения, пиком которого будут выстрелы Веры Засулич в Трепова в 1878 году и её сенсационное оправдание судом присяжных. В пылу этих событий Русанова ошибочно арестовали по подозрениям в антигосударственной деятельности и отправили в арестный дом. Это усилило его социализацию как революционера и помешало получить высшее образование.
Русанов, занявшись журналистикой, сблизится с коллективом, который будет стоять у истоков журнала «Русское богатство», и войдёт в его ряды. В первую очередь – с Сергеем Николаевичем Кривенко (по ряду источников – Кривенков), также сотрудничал с Николаем Васильевичем Шелгуновым (народник-шестидесятник) в журнале «Дело». Одни из первых его публицистических статей – это полемика по первому тому «Капитала» Маркса, которая спровоцирует волну бурных споров среди народников о природе капитализма в России относительно крестьянства.
Главным популяризатором Маркса был экономист-рикардианец Николай Иванович Зибер. К слову, он внёс сильный вклад в то, что трудовая теория стоимости стала преобладать в отечественной экономической науке. То есть эта теория получит господство задолго до большевиков. По Зиберу в России должен начаться рост капиталистических отношений, который приведет к пролетаризации крестьян по Марксу. То есть Россия обречена повторить тот самый путь, что и европейские нации, где капитализм восторжествовал. Крестьянству никаких перспектив не светит. С ним полемизировал либеральный народник Василий Павлович Воронцов. С его точки зрения в России нет рынков для развития капитализма. Потому тут он не приживется и бояться абсолютно нечего. Разумеется, такие взгляды привели к тому, что он часто упоминается как «антигерой» у раннего Ленина в его срачах с народниками. Ну а Плеханов Воронцова совершенно не переваривал. Упомянутый ранее в наших постах Даниэльсон видел развитие капитализма в России, но считал, что крестьянская община может устоять, открыв для России возможности некапиталистического развития.
Взгляды Русанова будут более близки взглядам Даниэльсона. В 1880 году он напишет небольшую работу для «Русского богатства» – «Современные проявления капитализма в России». Он увидит капитализм в первую очередь в промышленной сфере. Однако бланкистское прошлое не даст Русанову прийти к паникерству Даниэльсона, и в полемике с марксистами он попытается зайти со стороны неуниверсальности марксовых законов. Именно в этом смысле он нам и интересен.
Строго говоря, Маркс никогда не утверждал, что все общества должны пройти одни и те же стадии развития. Однако в «Капитале» он нигде не утверждал обратного, тем более относительно России. Конечно, сохранился черновик письма Маркса в редакцию «Отечественных записок» 1877 года:
«Но этого моему критику слишком мало. Ему непременно нужно превратить мой исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются».
Но этот черновик никогда не был отправлен и станет известен только в 1888 году. В имеющемся издании «Капитала» выведен «лабораторный» капитализм и прекрасно показаны механизмы его работы. Дискурс того времени занимала формационная теория. Предполагалось, что крепостная Россия не была капиталистической, но с отменой крепостного права в ней начался бурный его рост. Марксисты делали вывод, что России суждено пройти период оттеснения дворян капиталистами и пролетаризацию крестьянства. Народники стремились эти тезисы оспорить. Понимание того, что докапиталистические отношения могут служить интересам капиталистического накопления, в то время ещё не сложилось.
Русанов планировал доказать свой тезис о неуниверсальности марксистских законов исторического развития апелляцией к Марксу. Разумеется, то самое неотправленное письмо ему бы в этом сильно помогло. Маркс в конце жизни вступил в активную переписку с русскими народниками. Ради этого даже планировалась переработка первой главы «Капитала» для русского читателя, которую так безуспешно ждал Даниэльсон. Вполне возможно, что стремление теоретической честности возобладало над желанием наладить контакт с народниками.
Из всех русских дореволюционных мыслителей Русанов представляет интерес, т.к. он попытался соединить народничество, марксизм и бланкизм. У нас «в гостях» уже был Ткачёв, который пытался скрестить народничество и бланкизм. Был Даниэльсон, который, являясь народником, испытывал сильнейшее влияние марксизма и явственно видел проникновение капиталистических отношений на село. Русанов безусловно является народником, так как путь к социализму в обход капитализма видел в крестьянской общине. Подобно Даниэльсону он видел наличие капиталистических отношений на селе, но считал, что общину возможно спасти от разложения. В 1870-е годы анархизм в России очень сильно потеснили либеральные народники, подобные Лаврову или Михайловскому. Спасение общины они видели в легальных средствах, в первую очередь за счёт прирезания казённых земель и доступности кредита. Русанов же явно пренебрежительно относился к таким мерам. В этом проявляется его бланкизм.
В 1879 году второе издание организации «Земля и Воля» расколется на «Народную волю» и «Черный передел». Любопытно, что Плеханов сформируется во второй, умеренной группе. Собственно из «Чёрного передела» родится «Освобождение Труда» – первая марксистская организация России. Русанов встанет на сторону «Народной воли». Сохранилась его работа 1907 года «Идейные основы Народной воли», в которой он с явной симпатией относится к организациям заговорщического типа.
Можно прийти к следующим выводам относительно взглядов Русанова:
1. Крестьянская община может дать обходной путь к социализму.
2. Общине угрожает уже имеющееся проникновение капиталистических отношений.
3. Экономические меры не дадут нужного эффекта для спасения общины.
4. Путь спасения лежит в революционной диктатуре. Последний пункт Русанов нигде открыто не формулирует.
Несмотря на такие взгляды, сам Русанов считал себя марксистом. Всем нам известна работа Ленина «Три источника и три составные части марксизма» 1913 года. Но мало кому известно, что в ней он по сути повторяет статью Русанова «Преемственность экономических аксиом» 1881 года для журнала «Дело» в части английской политэкономии. Именно Русанов популяризовал работу Маркса «Гражданская война во Франции», которая имела для него интерес как для отчасти бланкиста. Так же он автор хорошего биографического эссе «Социалисты Запада и России» 1908 года. Перечень работ, которые разбирает Русанов в своем биографическом анализе творчества Маркса, куда шире, чем перечень Ленина в статье «Карл Маркс» для словаря «Гранат» 1914 года. Русанов вводит в оборот ранние работы Маркса, такие как «Святое семейство», «К еврейскому вопросу», «Речи к вопросу о свободной торговле».
Видна разница подхода Ленина и Русанова к марксизму. Русанова интересует марксизм в становлении. Ленина – как готовая теория, которую нужно использовать. Различно и отношение Ленина и Русанова к Марксу. У Ленина Маркс априори всегда прав, ведь не может вождь мирового пролетариата ошибаться. Русанов стремится беспристрастно анализировать споры Маркса с Прудоном, где он, будучи на стороне Маркса, критично относится к его «Нищете философии», но в то же время встаёт на сторону Маркса в споре с Бакуниным в Интернационале, подмечая грязный характер борьбы обеих сторон. Возьмите работу Ленина про источники марксизма и сопоставьте с очерком «Маркс» Русанова из книги о социалистах Запада и России. Очерки «Маркс», «Энгельс» и «Лассаль» будут написаны в 1906 году, за год до Ленина. Источники марксизма Русановым будут определены более полно, чем Лениным. Например, у Ленина не найдет французских философов XVIII века, но их влияние на Маркса бесспорно. Любопытно, что Ленин не упомянет Русанова в качестве источника в статье для «Гранат», но упомянет Михайловского, который о Марксе писал значительно меньше.
Всю свою публицистическую деятельность Русанов будет вести из Швейцарии. После цареубийства 1 марта 1881 года за народовольцев всерьез возьмутся. Благо, Швейцария уже тогда станет центром революционной эмиграции. Там уже будет находиться Плеханов с «Черным переделом».
Поначалу Русанова встретили как единомышленника, увидев в нем марксиста, что показывает, насколько зыбка была грань между народниками и марксистами. Идиллия длилась до первого срача по Прудону. Плеханов встал на сторону Маркса, Русанов же, будучи противником Прудона, заявил, что критика Маркса состоит более из личных нападок и игнорирует сильные стороны работы Прудона. В общем, с марксистами у Русанова отношения не наладились.
Позднее он переберётся в Париж, где к тому времени осядут народовольцы. У них на тот момент будет некий кризис веры в народ, который либеральные народники а-ля Лавров хотели разбудить. А раз народ «спит», значит, превалировать начинает вера в «революционное меньшинство». Именно отсюда исходит дрейф Русанова от Маркса куда-то в сторону. Поначалу этого ничего не предвещало. Чернопередельцы, склонившиеся к марксизму, и народовольцы решили основать совместный печатный орган в виде журнала «Вестник Народной воли». Русанов получит задание написать ответку на работу профессора-социалиста Его Величества – Ивана Ивановича Иванюкова «Основные положения теории экономической политики с Адама Смита до настоящего времени» 1881 года. В этой работе профессор доказывал, что пролетарская революция станет актуальной очень не скоро – только когда капитализм проникнет глубоко и поляризует общество на два класса. А до этого нужны десятилетия либеральных реформ. В таких условиях никакие революционеры не нужны. В общем, пригорело и у народников, и у марксистов. Помощь в написании статьи тогда оказывали и лидер эмигрантских народовольцев Лев Тихомиров, и лидер марксистов Плеханов.
Ответка устроила первых и не устроила вторых. Русанов предпочел атаковать Иванюкова по линии «революционное насилие – двигатель исторического прогресса», марксисты же ждали обстоятельной теоретической обструкции либерального профессора. Что хуже, ответка Русанова более базировалась на Евгении Дюринге с приматом «политического», а не на Энгельсе с приматом «экономического». Эти взгляды получат развитие в статье «Политический и экономический факторы в жизни народа», которую Русанов напишет для второго номера журнала. Обе статьи выйдут под псевдонимом Тарасов. Статья эта будет открыто полемизировать с работой Плеханова «Социализм и политическая борьба» с позиции того, что современные Русанову марксисты недооценивают роль политики. Отталкиваясь от этого разумного тезиса, Русанова подводит некий недостаток диалектики, так как политику он уж совсем отрывает от экономики и она становится у него самодостаточной: необходима революция как можно быстрее, это вопрос организации процесса, а не экономического анализа.
Вот так обычный срач с царским профессором привел к срачу народников и марксистов. К чести народников вмешается Лавров и заблокирует продолжение статьи Русанова для третьего номера журнала, как крайне вредное моменту. К прекращению дружеских отношений Русанова и Лаврова этот эпизод на удивление не привел. Журнал просуществует до 1886 года. В 1889 году его сменит новая попытка сблизить народников и марксистов – журнал «Социалист». Там будут публиковаться и Плеханов, и Русанов. Первый делает ставку на революционную роль пролетариата, второй – на революционную роль интеллигенции. Разность позиций трансформирующегося радикального народничества и тогдашнего догматического марксизма станет очевидной. Сам журнал выйдет ровно один раз. С этих пор попытки действовать совместно внутри русской интеллигенции будут прекращены.
С 1890 по 1891 год Русанов, сменив псевдоним на И. Сергиевский, будет сотрудничать с немецким социал-демократическим журналом «Вперед». Август Бебель решит привлечь немецкую социал-демократию к посредничеству между «Народной Волей» и группой «Освобождение Труда» в Лондоне на квартире Энгельса. Марксисты на встречу не явятся, зато Русанов познакомится с Энгельсом. По словам Русанова из работы «Мое знакомство с Фридрихом Энгельсом» Энгельс выразил несогласие с позицией Русанова:
«Нет, за исключением немногих лиц, вы, русские, еще слишком отстали в понимании общественной эволюции собственной страны. Для вас политическая экономия все еще абстрактная вещь, потому что до сих пор вы не были достаточно втянуты в водоворот промышленного развития, которое выбьет из вашей головы всякий отвлеченный взгляд на ход экономической жизни... Теперь это положение вещей меняется... Шестерня капитализма уже крепко врезалась местами в русскую экономику... Но вы в большинстве случаев не отказались еще от архаических понятий... Впрочем, повторяю, это не ваша вина: сознание отстает от бытия».
После чего проиллюстрировал это литературным примером из «Евгения Онегина» и поставил Сергиевского в пример Русанову. На что Русанов заявил... что он и есть Сергиевский. Энгельс ответил:
«Право, не поймешь вас, русских: у вас, должно быть, в мозгу перегородки. Тот же самый человек совсем умен в одних вещах и ровно ничего не соображает в других вещах, казалось бы, относящихся, однако, к одной и той же области».
Оставаясь материалистом, Русанов и далее будет бороться с «экономическим детерминизмом» учеников Маркса. Под псевдонимом Кудрин он будет полемизировать в журнале «Русское богатство» Михайловского с работой Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». В дальнейшем Русанов выступит создателем журнала «Вестник русской революции», который учредится как народовольческий, но в него вступят молодое поколение народников. Эти неонародники известны как эсеры (социалисты-революционеры). Таким образом, преемство поколений народников будет соблюдено. Журнал станет печатным органом новой партии.
Программа журнала, написанная Русановым, похожа на большевистскую: слияние демократического и социалистического, переходный период к социализму. То есть в начале надо свергнуть самодержавие, учредить демократическую республику, ввести все права, национализировать и затем социализировать землю с опорой на общины. Всё это формировало переходный этап к социализму. Ничего не напоминает? Русанов больше похож на Ленина, чем Плеханов на Ленина. Сам Ленин с этим был не согласен. Он нападет на статью Русанова «Мировой рост и кризис социализма». В этой статье Русанов делает вывод, что марксизм не допилен до законченного учения и имеет ряд проблем, что позволяет марксистам делать разные выводы из общего набора работ (Каутский и Бернштейн тому примером). Марксисты даже не в состоянии придерживаться материализма, уходя то в кантианство, то в позитивизм (эмпириокритики). Марксизм того времени не дал ответа на ряд важнейших вопросов (проблема абсолютного обнищания пролетариата, сокращение мелкой буржуазии, обострение классовой борьбы и т.п.).
Ленин ответит статьей «Почему социал-демократия должна объявить решительную и беспощадную войну социалистам-революционерам?» в «Искре» 1902 года, где не будет ни одного ответа по существу на претензии Русанова. Позднее Ленин признает, что философия марксизма находится в кризисе, в своей, лучшей, по моему мнению, работе «Материализм и эмпириокритицизм». Ещё позднее он признает, что необходимо подчинять идеологические разногласия практическим целям, определив свои же ранние взгляды как «детскую болезнь левизны». Любопытно было бы сопоставить работу «Детская болезнь левизны в коммунизме» с работами раннего Ленина.
Это не единственный эпизод столкновения Русанова и Ленина. Известна статья Русанова «Эволюция русской социалистической мысли», которая является ответом на работу «Что делать?» Ленина. Тейк Русанова в том, что раньше марксисты обвиняли народовольцев в преувеличении роли интеллигенции, а теперь у Ленина написано:
«Таким образом, социалистическое сознание есть нечто извне внесенное (von aussen Hineingetragenes) в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно (urwuchsig) из нее возникшее».
Из этого Русанов делает вывод: и для эсеров, и для марксистов пролетариат – всего лишь орудие. Сохранившаяся переписка Ленина и Плеханова свидетельствует, что у Ильича знатно пригорело. Самое занятое, что Русанов выступает для Ленина как некий анонимный козёл из числа эсеров, так как все статьи Русанова выходили под псевдонимами, не связанными друг с другом. Немногие знали, что Сергиевский, Тарасов, Кудрин и т.д. – это всё «аватары» Русанова. Впрочем, Русанов был не только анонимным троллем. Он видный член партии эсеров. ПСР во многом благодаря его заслугам вступит во Второй интернационал.
Во время революции 1905 года Русанов вернётся в Россию, где будет работать на партию в Санкт-Петербурге, организовывая рабочие советы. Всероссийская стачка сильно впечатлила Русанова, и он повернётся лицом к рабочему, призывая ПСР присмотреться к пролетариям. Его статья «Всеобщая забастовка» в журнале «Русское богатство» будет воспринята коллегами прохладно. Вплоть до Первой мировой Русанов занят организационной работой в ПСР и большими разъездами по России. Войну встретит с центристских позиций, которые будут идентичны взглядам Виктора Чернова (взгляды на первую империалистическую войну можно разделить на три группы: пораженцы, оборонцы и центристы; центристы выступали за совместное движение за мир и в целом тоже подписывались под Циммервальдом).
Февраль 1917 года Русанов застанет в ЦК ПСР, которая делегирует его делегатом от партии в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Да, тот самый Петросовет. На этом посту его застанет июньское поручение Петросовета принять участие в подготовке международной конференции социалистов за мир в Стокгольме. Катаясь по заграницам, Русанов дождется октября 1917 года. Вернувшись в Россию, Русанов вдруг обнаружит, что ПСР расколота на множество фракций, большевики уже у власти, а Учредительное собрание разогнано. Собственно, Русанов уже никому и не нужен. В этих условиях он снова едет в Стокгольм уже по поручению правых и центристских групп эсеров. В Россию он уже не вернётся.
Начинается его эмигрантский этап рефлексии Октября. Надо сказать, что с ним он не справится. Ведь большевики вполне соответствовали его концепции «революционного меньшинства», которые силой взяли власть. Не увидел он и то, что в Гражданской войне народ поддержал всё-таки большевиков, а не контрреволюционные силы, и что большевики по сути реализовали аграрную программу эсеров в большей её части. В поздних статьях Русанова содержится типичный набор обиженного эсера, что большевики узурпировали революцию и держатся только на штыках и страхе.
Существует неопубликованная работа Русанова под названием «Современный социализм», о которой я, увы, знаю только понаслышке. В ней он отвергает свое марксистское прошлое, подвергнув эмоциональной переоценке марксизм и вклад Маркса: выходит, что Маркс ничего не открыл, а только сплагиатил открытия предшественников, что изменения в обществе нужны открытые и плавные, через реформы. Остаётся только один вопрос: нормально ли Русанову было «отменить» всю свою революционную жизнь с пропагандой индивидуального террора и бланкизма? Впрочем, не он первый такой человек, что принёс разум в жертву эмоциям.
В начале сентября мне довелось посетить дом-музей Кропоткина в подмосковном Дмитрове. Итогом этого стало несколько постов о раннем анархизме и анархистах. Написание постов вдохновило меня углубиться в тематику современников Маркса и Энгельса. Современники были выбраны из числа русских, известных и не очень, ибо люди лучше раскрываются во взаимодействии с себе подобными. Отсюда посты о Герцене, большая линейка постов о Бакунине (так как с Марксом его куда как много связывало), цикл постов о Баллоде и Ткачёве. Важная часть цикла показывает отношения Маркса и Чернышевского. Далее мой фокус сместился в пользу более молодых знакомцев Маркса: Герман Лопатин, Николай Даниэльсон. Завершает цикл Николай Русанов, хотя, если честно, я разрывался между ним и Михайловским, но счёл Русанова ближе к Марксу. А в связи с тем, что Русанов встречался с Энгельсом, выбор стал очевиден.
Основные вопросы, которые могут прийти в голову читателю:
1. Зачем нужна эта серия постов?
2. Почему представлены именно эти люди?
Серия нужна для того, чтобы стало очевидно, что Маркс, Энгельс и Ленин, который был затронут постами совсем чуть-чуть, – вполне живые люди. А живые люди могут ошибаться. Я не стал рассматривать теоретические концепты, а зашёл со стороны взаимоотношений между революционерами прошлого. Тем более, что большинство марксистов первого поколения не были марксистами, но были скорее народниками. Вы можете сопоставить несправедливое отношение к Герцену, но панибратское отношение вождей к Лопатину или Даниэльсону, хотя они в важных моментах ближе к Герцену, чем к Марксу. Можно изучить эпопею Бакунина, который из товарища своими усилиями превратился во врага, и эта вражда по сути – истинная причина краха Первого Интернационала. Есть в цикле и беспочвенные надежды Маркса на Чернышевского, который, пусть и материалист, но не марксист. Также в цикле можно найти попытки Энгельса помирить народников и марксистов в угоду своим планам на Россию. Складывается впечатление, что позднему Энгельсу не нужны теоретические срачи, но нужны революционные силы. Цикл завершается Русановым, потому что именно при нем российская революционная левая окончательно разделится на народников и марксистов.
Именно с этой стороны можно начать превращать наше отношение к Марксу, Энгельсу и Ленину из мифологизированной жвачки в нечто более адекватное. Всё время, что я провел во внесистемной левой, я наблюдаю неумение понимать прочитанный материал. Рассуждения вождей воспринимаются как истина исключительно благодаря симпатиям к оным вождям. Ради прикола возьмите активиста и дайте ему отрывок из ПСС Ленина. Какой-нибудь нейтральный. Затем дайте отрывок Каутского. Поменяйте местами авторов и наблюдайте, как адепт защищает образ вождя, а не анализирует содержание прочитанного.
Список, кстати, тоже примечательный. В марксистские «святцы» попали только Герцен и Чернышевский усилиями Ленина. У Маркса и Энгельса отношения с первым были натянутыми. Чернышевскому же просто повезло оказаться такой глыбой, что на нём воспитывалась вся революционная интеллигенция России. Остальным хорошим друзьям Маркса так не повезло, так как они оказались врагами марксистов. А если я марксист, то, получается, я могу согласиться с «Нищетой философии» и ругать Прудона, даже не открыв «Философию нищеты»? Мне представляется такой подход крайне вредным. Хотя бы потому, что марксизм – это в первую очередь научная теория, а не собрание мифов.