«Критическая масса» | Глава 4 из 7
Историю про облучение Андрей узнал случайно.
Он сидел в коридоре арбитражного суда, ждал начала предварительного заседания и просматривал бумаги. Рядом на скамейке — представитель ответчика, юрист «Кедра» Рублёва, немолодая женщина с аккуратной причёской и привычкой говорить так, будто каждое слово — под протокол. Они не разговаривали — процессуальные противники редко болтают в коридорах, — но потом в зал вошла секретарь и объявила, что заседание переносится на час.
Рублёва вздохнула, достала термос, налила чай. Андрей достал телефон.
И тут в коридор вошёл мужчина. Высокий, худой, с серым лицом — не от усталости, а от чего-то другого, от какого-то внутреннего истощения. Он прошёл мимо них к канцелярии, и Рублёва проводила его взглядом с выражением, которое Андрей не смог прочитать. Не жалость. Не страх. Что-то между.
— Кто это? — спросил Андрей, скорее из профессиональной привычки замечать всё.
Рублёва помолчала. Потом сказала — тихо, как будто стены могли слышать:
— Горелов. Бывший начальник лаборатории. Онкология. Третья стадия.
Она не добавила «от облучения». Она не добавила ничего. Но Андрей понял.
Этот город, в котором атом не был метафорой. Он был буквальностью. За бетонными стенами института работали реакторы — экспериментальные, исследовательские, те, на которых испытывали топливные сборки для атомных станций по всей стране. Люди, которые работали с этим оборудованием, знали, на что подписывались. Защитные костюмы, дозиметры, протоколы безопасности, регулярные медосмотры. Но радиация — штука, которая не спрашивает разрешения. Она накапливается. Тихо, невидимо, терпеливо.
НПФ «Кедр» проектировал и изготавливал оборудование для этих реакторов. Не само ядерное топливо — компоненты, системы, агрегаты. Но граница между «мы делаем оборудование» и «мы работаем с радиацией» в таких городах прозрачна, как стекло. Сотрудники «Кедра» бывали на территории института. Проводили пусконаладочные работы. Выезжали на объекты.
Андрей начал копать — осторожно, не привлекая внимания. Поговорил с людьми в городе. За последние десять лет у бывших сотрудников института и смежных предприятий — включая «Кедр» — было зафиксировано больше двадцати случаев онкологических заболеваний. Щитовидная железа, костный мозг, лёгкие. Официально — «не связано с профессиональной деятельностью». Неофициально — все понимали.
Двое скончались. Одному было сорок три.
Андрей чувствовал, как дело, которое начиналось как корпоративный спор о деньгах, обрастает чем-то, от чего хотелось вымыть руки. Не потому что информация была грязной. А потому что она была живой. За цифрами баланса и оценочными обязательствами стояли люди, которые ходили на работу в здание за колючей проволокой и приносили домой не только зарплату.
А потом был разговор с Громовым.
Московский адвокат позвонил вечером — коротко, по делу.
— Андрей, я хочу вас предупредить. ФСБ интересуется Штерном.
— В прямом. Было доследственное. Два года назад. Штерн — гражданин Израиля, владеющий долей в предприятии стратегического значения. После того как в 2017-м изменился закон и граждане с двойным гражданством стали считаться иностранными инвесторами, кто-то написал обращение. Не буду говорить кто, но вы догадаетесь.
— Штерна вызывали на беседу, — продолжил Громов. — Он приехал, поговорил, ответил на все вопросы. Дело не возбудили — оснований не было. Но само наличие этого эпизода… создаёт фон.
— Такой. Судья знает, что предприятие стратегическое. Знает, что истец — гражданин Израиля. Знает, что ФСБ интересовалось. Это не повлияет на решение напрямую — закон есть закон. Но это создаёт… атмосферу.
Андрей понял. Атмосфера — это то, что не написано в процессуальном кодексе, но что каждый практикующий юрист чувствует, как чувствует перемену давления. Это когда судья смотрит на тебя чуть дольше, чем нужно. Когда секретарь переспрашивает фамилию клиента — с выражением, которое ты не можешь интерпретировать. Когда в зале повисает тишина на секунду дольше обычного.
— Громов, — сказал Андрей, — а Давид знает? Что вы мне это говорите?
— Давид знает всё. Он из тех людей, которые предпочитают знать всё. Даже то, что неприятно.
— Это я заметил, — сказал Андрей.
После разговора он вышел на улицу. Город ночью был тихим — до неприличия, до звона в ушах. Фонари горели через один. Где-то далеко гудел трансформатор. За забором — невидимым отсюда, но ощутимым — работали реакторы.
Андрей стоял на крыльце и думал.
Он взялся за это дело из-за суммы, из-за масштаба, из-за возможности поработать с первоклассными московскими юристами. Но дело оказалось чем-то большим, чем спор о деньгах. Это был спор о справедливости в месте, где справедливость — понятие сложное. Где за бетонными стенами расщепляют атом, а за бухгалтерскими стенами расщепляют баланс. И то и другое — с последствиями, которые невидимы, но разрушительны.
Продолжение — в следующей главе. Андрей и Давид говорят о том, что важнее денег.