«Проба золота» | Глава 8 из 12
Дорога из Кайсери в Гёреме — час по пустынному плато, плюс—минус. Рено Клио катился по ровному шоссе, слева — поля, справа — горы, впереди — небо, которое в Центральной Анатолии кажется выше, чем где бы то ни было. И красавец Эрджияс — потухший стратовулкан, который в зимнее время года покрывается снегом и превращается в горнолыжный курорт.
На заправке с видом на Эрджияс они решили остановиться, заправить машину и самих себя. Здесь неспеша обедали четверо полицейских. Следовательно, место было хорошее — жандармы не будут есть где попало.
Прямо здесь жарили ароматную яичницу с бастурмой — местный специалитет, от которого невозможно отказаться. Вязкость желтка свежего деревенского яйца, нежность сливочного масла, остринка вяленого мяса — это идеальное сочетание, после которого не захочется ни в один пафосный ресторан. Пока жарилась яичница, в качестве закуски был подан хлеб с острым томатным соусом — каа'валты сос. Андрей его просто обожал, а Лина осуждающе смотрела на него.
— Ну нельзя тебе хлеб, это же глютен. У тебя и так все лицо в прыщах, кашляешь постоянно.
— Лина, ты точно вчера не сказала "да"? Говоришь это все уже, будто бы моя жена.
Лина громко промолчала. Андрей тихо усмехнулся.
Лина сидела рядом, подогнув ноги, и крутила кольцо на пальце — осторожно, подушечками. Привычка появилась час назад и, похоже, собиралась остаться навсегда.
Андрей вёл одной рукой, второй — отвечал на телефоне клиенту «МебельДома». Должник прислал платёжку — первый транш по мировому соглашению. Савельев написал: «Геннадий Палыч говорит, что любой бы так смог». Андрей ответил: «Пусть попробует» — и закрыл почту.
Пока он вел машину левой рукой, правой смахивал уведомления: запрос на консультацию по возмещению НДС, запрос на разработку сложного устава, подписанный договор с клиентом, поступления на банковский счет, благодарность от клиентов за слаженную работу команды над проектом.
Казалось, что весь мир буквально принадлежит ему, и заботливо дает ему все, что он только пожелает, как любящая мать дает своему ребенку.
А хотел он на тот момент лишь одного — испытать такую бурю чувств, такую страсть, которая унесла бы его сознание в стратосферу и вернула обратно с невиданной скоростью. И опять наверх. И опять вниз. Чтобы душа развернулась так, что никто и ничто не могло ее свернуть обратно. Чтобы пустота внутри запомнилась. Чтобы у "янь" появилась "инь".
И, похоже, этот момент наступал — как подарок для ребенка. Такой красивый, в коробке, праздничной обертке. Но когда подарок открывается, то самым главным становится сам подарок — а про обертку уже и не помнишь.
Эта страсть и была для Андрея настоящим подарком.
— Ты опять работаешь, — сказала Лина, не открывая глаз.
— Ты закрыл одно окно и откроешь другое через три минуты.
— Именно! Ты хочешь, чтобы мы умерли?!
— Пока мы не увидели с тобой ту красоту с шарами, смерть подождет. Я договорился.
Лина опять громко промолчала, Андрей тихо усмехнулся, сбавил скорость и положил телефон рядом с селектором переключения передач. Лина взяла его и положила в бардачок. Так надежнее. Так безопаснее.
— Хорошо, ханым. Никакого телефона, никакой скорости.
Левая рука потянулась к двери за стаканчиком с кофе.
— Андрей, дай сюда кофе, пожалуйста!
— Опасность — мое второе имя. Мудрость — твое.
Гёреме открылся внезапно — как будто кто-то вырезал кусок лунного пейзажа и положил его посреди Турции. Скалы из туфа, конусы, колонны, пещеры — всё мягкое, округлое, слепленное ветром и водой за миллионы лет. Между скалами — маленький городок: каменные дома, вывески гостиниц, ослик, который стоял посреди дороги и не собирался уступать Рено Клио. Андрей посигналил, то животное было неумолимо. Андрей посигналил еще — результата не было. Два упрямства сцепились в бессмысленной и долгой схватке.
— Мой хороший, уйди с дороги, тебя же собьют! — Крикнула ему Лина в окно.
Ослик послушался. Прямо как Андрей со своей привычкой водить одной рукой и писать сообщения другой, а также врожденным упрямством делать все по-своему, даже если это противоречит здравому смыслу.
— Ну как ей это удается? — думал он.
Отель оказался именно таким, как на фотографиях. Маленькая гостиница, вырезанная в скале, — стены из натурального туфа, грубого, тёплого на ощупь. Хозяин — немолодой турок в жилетке — встретил их на пороге с двумя стаканами гранатового сока и фразой, которую Андрей перевёл Лине шёпотом: «Добро пожаловать, молодожёны». Лина покраснела. Андрей не стал поправлять.
Номер для новобрачных. Круглая кровать — огромная, на электроприводе. Андрей нажал кнопку — кровать медленно повернулась. Лина засмеялась — тем самым смехом, полным, открытым, который он впервые услышал в аэропорту и к которому не мог привыкнуть.
Лина бросилась на кровать, Андрей включил привод и водил кровать то по часовой стрелке, то против. Лина смеялась, болтая ногами, поднятыми в потолок. Совсем как ребенок.
Винтажная мебель — кресла с бархатной обивкой, медные лампы, зеркало в резной раме. И хаммам — через арку, за каменной стеной. Джакузи размером с небольшой бассейн. Из него — через широкое окно — открывался вид на долину. Та самая долина, откуда на рассвете поднимаются шары. Открыв окно, можно было любоваться закатами и рассветами прямо из джакузи — но из-за высоты отеля тебя никто не видел.
Лина стояла у окна. Молчала. Долго.
— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ну как, нормальный санаторий? Жить можно?
— Ты всё это спланировал. Отель. Кольцо. «По дружбе напиши письмо».
— С того момента, когда ты прислала фотографию с двумя стаканами кофе, просто пришла идея в голову. И сразу принял решение. Никакого плана. Полный вперед, а там видно будет.
Она обернулась. В свете, падающем через окно, — мягком, сиреневом, каппадокийском — она была такой, какой он увидел её впервые на лавочке в Сарыер. Только без страха.
— А если бы я не согласилась? Если бы не надела кольцо?
— У меня нет если бы. Бери и делай. Либо не делай и кусай локти.
Она отвернулась к окну. Помолчала.
— Знаешь, что меня пугает? У тебя не было плана Б. Это все спонтанно и неосознанно. Ты всегда жил без плана?
Он подошёл. Встал рядом. Не обнял — просто встал, плечо к плечу, как на палубе парома, когда они возвращались с Бюйюкады.
— Поэтому и прекрасно счастье в моменте, потому что оно не запланировано. Счастье - это не автобус, оно не приходит по расписанию. — сказал он.
Утром они проснулись рано. За окном — темнота, тишина, холодный сентябрьский воздух.
А потом — медленно — над долиной начали подниматься шары.
Сначала один — яркий, полосатый, с огнём горелки, который отражался в скалах. Потом второй. Третий. И вот уже десятки шаров поднимались над Каппадокией — красные, жёлтые, синие — и висели в утреннем небе, неподвижные, как будто кто-то остановил время.
Андрей встал раньше. Камера предательски не хотела делать фотографии в темноте, ну и ладно. Заварил кофе: пару ложек с горкой на чашку, ложка кунжутной халвы для вкуса и маслянистости, и капелька сливок для мягкости. Он помнил, что Лина не любит крепости (и на это были свои причины).
Когда Лина вышла на террасу — заспанная, в его сером худи, которое было ей до колен, — на столике стояли два чашки. Для нее и для него.
Она взяла одну. Отпила. Посмотрела на него.
— Никогда такого не пробовала, так вкусно! А как его приготовить?
— Меня попросить. Больше никто так не сможет.
Лина стояла с чашкой в руках, в его худи, с кольцом на безымянном пальце. Над долиной плыли шары. Свет менялся — из серого в розовый, из розового в золотой.
— С днём рождения, — сказал он. Почему-то красивые поздравления ему никогда не давались.
Она поставила чашку. Подошла к нему. Взяла его лицо в ладони — обеими руками, так что он чувствовал её пальцы на скулах, тёплые от чашки. И поцеловала. Не легко, не коротко — не как тогда, на пороге квартиры в Кадыкёй, когда она ставила точку. Или запятую. Сейчас это было что-то другое.
Потом отстранилась. Посмотрела ему в глаза.
Одно слово. Тихое. Такое тихое, что если бы в этот момент горелка ближнего шара вспыхнула — он бы не услышал. Но горелка молчала. И он услышал.
— Ты сейчас сказала «да»? — спросил он. Голос — чуть хриплый, чуть не свой.
Она подобрала чашку. Отпила ещё глоток. Повернулась к долине.
— Некоторые вещи не нужно переводить, — сказала она. — Ты сам мне это сказал. В Кадыкёй. Помнишь?
Он помнил. Последний вечер в Стамбуле, обшарпанная дверь, пятый этаж без лифта, цветочный горшок на ступеньке.
Шары плыли над Каппадокией. Один из них — маленький, золотого цвета — поднялся выше остальных.
Продолжение — в следующей главе. Очень тяжелая для публикации.