«Критическая масса» | Глава 3 из 7
Димитровград встретил его тишиной.
Андрей приехал в понедельник — по делам, которые можно было решить только на месте. Нужно было посмотреть город глазами, потрогать его руками, понять, в каком мире существует НПФ «Кедр» и люди, которые его создали.
Город был маленький. В воздухе пахло чем-то — не неприятным, но чужим. Металлом, может быть. Или озоном. Или чем-то, чему нет названия, но что ты чувствуешь кожей.
НПФ «Кедр» располагался в двухэтажном здании за вторым КПП. Андрей не стал пытаться попасть внутрь — для этого нужен был пропуск, а пропуск для представителя истца в корпоративном споре получить не так просто. Особенно когда предприятие имеет стратегическое значение для обороны страны. Он просто проехал мимо, посмотрел на здание, на проходную, на людей, выходящих после смены — обычных, уставших, в куртках и шапках, — и поехал обратно.
Дело выстраивалось как шахматная партия, в которой каждый ход имел значение.
Ход первый. В 2011 году бывший директор «Кедра» Панюшкин подарил Давиду Штерну свою долю — двадцать пять процентов. Подарил. Просто так. Рукопожатие, нотариус, запись в ЕГРЮЛ. Почему — из документов не следовало. Андрей сделал пометку: спросить у Давида.
Ход второй. В 2013 году на внеочередном собрании участников Крылов, Панюшкин и Штерн единогласно решили продать принадлежащую обществу долю — по восемь с небольшим процентов каждому. По номинальной стоимости. Восемь тысяч триста тридцать рублей за долю, реальная стоимость которой — десятки миллионов. Все трое купили на одинаковых условиях. Все трое голосовали «за».
Ход третий. В 2016 году — то же самое. Крылов и Штерн, уже вдвоём, снова разделили долю общества. Снова по номиналу. Снова единогласно. После этого у каждого стало по пятьдесят процентов.
Ход четвёртый. В марте 2018-го Штерн подал заявление о выходе из общества.
Ход пятый. «Кедр» выплатил ему восемьдесят пять миллионов — рассчитав долю исходя из стоимости чистых активов на конец 2017 года. Только вот в эти чистые активы вдруг включились оценочные обязательства на двести двадцать четыре миллиона, которых год назад в бухгалтерии не было.
Андрей закрыл глаза и представил себе эту картину. Человек покупает доли по восемь тысяч рублей. Потом выходит — и получает восемьдесят пять миллионов. И считает, что ему должны триста. А общество считает, что переплатило.
Красивая арифметика. Циничная — но красивая.
Андрей раскрыл папку с ходатайствами и нашёл то, что зацепило его ещё при первом чтении. Крылов — второй участник, тот, который остался — подал встречный иск ещё до того, как Штерн обратился за деньгами. Крылов пытался оспорить те самые сделки 2013 и 2016 года — по которым Штерн покупал доли. Пытался доказать, что сделки были совершены в ущерб обществу, что имел место сговор.
Суд отказал. Полностью. По нескольким основаниям, каждое из которых было убийственным: Крылов сам голосовал за эти решения. Сам покупал доли на тех же условиях. И подал иск только после того, как Штерн заявил о выходе.
Но главное — Крылов заявил, что Штерн скрывал от общества наличие второго гражданства. Израиль. А «Кедр» — предприятие, имеющее стратегическое значение для обороны страны. Иностранный инвестор в таком обществе — это не просто юридическая проблема. Это проблема, от которой у определённых людей в определённых кабинетах начинают подёргиваться веки.
Андрей потёр переносицу. Подошёл к окну и посмотрел на парковку. Два фонаря. Три машины. Тишина.
Он достал телефон и набрал Давида.
— Давид, один вопрос. Почему Панюшкин подарил вам долю в 2011-м?
— Потому что я спас ему бизнес, — сказал Давид. — Он был в долгах. Я привёл инвестора. Нашёл заказы. Вывел компанию из кризиса. Госконтракты — это моя заслуга. Двадцать пять процентов — это была благодарность.
— На бумаге — дарение. В жизни — справедливость.
— А второе гражданство? — спросил Андрей. — Когда вы его получили?
— В девяносто шестом. Двадцать два года назад. Хоть я и родился в Харькове, и по паспорту я мог гражданство скрыть, но это было не так. Все знали. Панюшкин знал. Крылов знал. Бухгалтер знал. Секретарша знала. Уборщица, я думаю, тоже знала. Куратор знал. Вы же понимаете, что такие предприятия не работают без присмотра? Понимаете, о чем я?
— Понимаю. Но Крылов говорит, что не знал.
Давид помолчал. Потом сказал — тихо, но с такой сталью в голосе, которую Андрей до этого не слышал:
— Крылов врёт. И это доказуемо. У меня есть нотариальные заявления от пяти бывших сотрудников, включая бывшего директора и главного бухгалтера. Все подтверждают: знали.
— Хорошо, мы организуем допрос через нотариуса.
Андрей записал. Потом спросил:
— Давид, ещё кое-что. Вы говорили, что предприятие имеет стратегическое значение. Вас это не беспокоит? В контексте… ситуации?
— Вы имеете в виду, не боюсь ли я, что кто-нибудь позвонит кому-нибудь и скажет: израильский гражданин судится за долю в ядерной компании?
— Андрей, я прожил пятьдесят пять лет. Из них тридцать — в бизнесе, который связан с вещами, от которых нормальные люди бегут. Мне звонили из организаций, названия которых я не буду произносить по телефону. Мне задавали вопросы, на которые нельзя ответить неправильно. И я всё ещё здесь. Потому что я никогда не делал ничего, за что мне было бы стыдно. Моя совесть чиста. А чистая совесть — это лучший бронежилет. Результат: под мое честное слово без разговоров дают как госконтракт, так и большой кредит.
Он повесил трубку. Андрей сидел среди разложенных документов и думал.
Ядерная энергетика. Двойное гражданство. Стратегическое предприятие. ФСБ. Оценочные обязательства на двести двадцать четыре миллиона. И человек в куртке из «Декатлона», который говорит о Творце и справедливости.
В этом деле было что-то, что выходило за рамки обычного корпоративного спора. Что-то, от чего воздух в комнате становился тяжелее.
Андрей налил воду из пластиковой бутылки, выпил и снова сел за документы.
До первого заседания оставалось две недели. За это время нужно было понять не только то, что написано на бумаге. Но и то, что между строк.
Продолжение — в следующей главе. За стенами «Кедра» люди болеют от того, что не видно глазом. И не все болезни — физические.