«Критическая масса» | Глава 2 из 7
Андрей приехал в Ульяновск в субботу утром — два с половиной часа на машине из Самары, привычная дорога, привычная трасса, привычные мысли. Только мысли в этот раз были другими. Он был очень рад, что у него есть работа, и он востребован. Не из-за денег — это был способ вырвать свою душу из Стамбула.
Семьсот страниц он прочитал за два дня. Дважды. НПФ «Кедр» — предприятие, которое выросло из советского оборонного НИИ и занималось проектированием и изготовлением оборудования для ядерных реакторов. Годовая выручка — под миллиард. Контракты с Росатомом, с оборонкой, с зарубежными заказчиками. Два участника — по пятьдесят процентов каждый. Один — Крылов Валерий Павлович, директор, человек из Димитровграда, вросший в этот город, как дерево в почву. Второй — Штерн Давид Аркадьевич, который когда-то получил свою долю в подарок от бывшего директора, потом наращивал её через покупку долей у самого общества и в итоге вышел, потребовав выплату.
Общество выплатило восемьдесят пять миллионов. Штерн считал, что должны триста три. Разница — в оценке чистых активов, в оценочных обязательствах, которые общество внезапно «обнаружило» в бухгалтерии, и в рыночной стоимости бизнеса, которую две оценочные компании определили с разницей в четверть миллиарда.
Дело было интересным. Дело было огромным. И дело пахло чем-то, что Андрей ещё не мог назвать, но чувствовал — как чувствуешь грозу по запаху воздуха за полчаса до первого раската.
Андрей узнал об этом, когда уже сидел в кафе в аэропорте — маленьком, с пластиковыми столами и меню, где самым дорогим блюдом была яичница с беконом и сэндвич.
Штерн прислал сообщение: «Задержка час. Победа, чтоб им. Мне не дали место у аварийного выхода, хотя я заплатил четыреста рублей. Четыреста рублей! За выбор места! И потом даже не посадили туда, потому что якобы я не подхожу по инструкции. Какая инструкция? У меня спина больная, мне нужно пространство для ног. Жду».
Андрей перечитал сообщение дважды. Потом усмехнулся. Он ожидал увидеть человека, который судится за триста миллионов, — и представлял себе дорого упакованного москвича в кашемировом пальто, с часами, стоимость которых можно угадать по блеску на запястье.
Давид Аркадьевич Штерн вошёл в кафе через полтора часа.
Андрей увидел его — и на секунду решил, что ошибся. В дверях стоял невысокий мужчина лет пятидесяти пяти, в мешковатой куртке из «Декатлона», в джинсах, которые знали лучшие времена, и в кроссовках, не знавших их никогда. В руке — потёртый рюкзак, на ремешке — телефон. Андрей бросил взгляд на телефон и чуть не поперхнулся кофе: это был iPhone 8. Без чехла. С трещиной через весь экран.
— Андрей? — спросил мужчина, оглядывая зал.
— Давид. Просто Давид, — он сел напротив, бросил рюкзак на свободный стул и немедленно начал говорить. — Значит так. Самолёт задержали на полтора часа. Полтора часа! Я написал претензию прямо на борту. На салфетке, но написал. Четыреста рублей за выбор места — и ни выбора, ни места. Это не авиакомпания, это шарашкина контора с крыльями. Вы летали «Победой»?
— Тогда вы понимаете. А знаете, что самое обидное? — Давид наклонился ближе. — Я мог лететь «Аэрофлотом». За три тысячи дороже. Три тысячи! Это же ничего. Но я подумал: зачем платить три тысячи, если можно не платить? И вот результат.
Андрей смотрел на него — и чувствовал, как рушится картинка, которую он выстроил в голове. Человек, который судится за триста три миллиона, жалуется на четыреста рублей за выбор места.
— Вы завтракали? — спросил вдруг Давид.
— Кофе — это не завтрак. Это жидкость. Вы мой юрист, вы должны быть сытым. Сытый юрист — злой юрист. Злой юрист — хороший юрист.
Давид подозвал официантку и, не глядя в меню, заказал два завтрака — яичницу, тосты, сок. Андрей попытался возразить, но Давид отмахнулся с таким выражением лица, как будто предложение заплатить за себя было личным оскорблением.
— Мой самолёт опоздал — значит, я виноват, что вы ждали. А кто виноват, тот платит. Это справедливо.
Андрей заметил, что Давид не посмотрел в меню. Вообще. Не глянул на цены. Это было… неожиданно. Для человека, который только что десять минут жаловался на четыреста рублей.
Они ели молча минуту — Давид быстро, по-деловому, как человек, для которого еда — это топливо, а не удовольствие. Потом он вытер руки салфеткой, посмотрел на Андрея прямо и сказал:
— Ну что. Вы читали документы?
— Дело сложное. Но перспектива есть.
Давид кивнул — быстро, как будто ждал именно этого ответа. Потом полез в рюкзак, достал оттуда конверт и положил на стол перед Андреем.
Конверт был плотный. Увесистый. Белый, без надписей. Андрей посмотрел на конверт, потом на Давида.
— Это аванс, — сказал Давид. — За работу.
Андрей взял конверт. Он был тяжёлым — ощутимо тяжёлым. Андрей не стал открывать его за столом — просто положил в рюкзак. О гонораре они до этой встречи не договаривались. Вообще. Ни суммы, ни условий, ни порядка оплаты. Громов сказал только: «Давид Аркадьевич обсудит с вами лично».
— Вы не пересчитаете? — спросил Давид, наблюдая за ним.
— Потому что если вы хотите, чтобы я вам доверял, — начните с того, чтобы дать мне повод.
Давид смотрел на него секунду. Потом расплылся в улыбке — широкой, настоящей, от которой его лицо стало совсем другим. Не лицо человека, который жалуется на «Победу». Лицо человека, который знает цену вещам.
— Опытный вы человек, Андрей, — сказал он. — Раз можете считать деньги по весу.
— Так что там с делом? — Андрей вернул разговор в русло. — Давайте по существу. Общество выплатило вам восемьдесят пять миллионов. Вы считаете, что доля стоит больше. Разница — в оценке чистых активов. Основной спор — оценочные обязательства, которые общество создало в бухгалтерии, уменьшив чистые активы на двести двадцать четыре миллиона. Ваша позиция — что эти обязательства искусственные, созданные специально, чтобы занизить стоимость вашей доли.
— Именно, — сказал Давид. — Они создали три резерва. На отпуска — пятьдесят два миллиона. На гарантийный ремонт — восемьдесят три. И на претензии по договорам — восемьдесят восемь. Итого двести двадцать четыре. За месяц до моего заявления о выходе. Понимаете? За месяц.
— Понимаю. Но, Давид, — Андрей посмотрел ему в глаза, — я должен быть честен. Я не уверен, что суд удовлетворит иск в полном объёме.
Давид откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно — за ним была парковка аэропорта, серое небо, февральская мгла. Потом повернулся к Андрею.
— Андрей, послушайте меня внимательно. Я обеспеченный человек. Мне эти деньги не нужны.
Андрей едва заметно усмехнулся. Обеспеченный человек в куртке из «Декатлона» с разбитым iPhone 8, который жалуется на четыреста рублей за место в самолёте. Вот оно, подумал он, — еврейское лукавство. Классическое, как Тора.
Давид заметил усмешку. И что-то в его лице изменилось — не обида, но что-то близкое. Как будто задели струну, которую он не ожидал, что тронут.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Вы не поняли. Я говорю серьёзно. Мне деньги не нужны. Мне нужен справедливый суд. Понимаете? Справедливый. Суд — это одна из семи заповедей, данных Ною. Справедливый суд — это то, что я помогу совершить Творцу. Когда в мире торжествует справедливость — прославляется Бог. А это — смысл жизни. Вы понимаете, о чём я?
Андрей смотрел на него — долго, внимательно. Потом сказал:
(«Освящение Имени» — на иврите.)
Давид замер. Кофейная чашка, которую он уже поднёс ко рту, остановилась на полпути. Он поставил её обратно — медленно, как будто боялся, что звук фарфора нарушит что-то.
— Вы говорите на иврите? — спросил он.
— Иностранные языки — это моё увлечение, — сказал Андрей. И в груди что-то защемило — то самое, знакомое, что появлялось каждый раз, когда он думал об уроках. Только не английского. О тех уроках, что были в кофейне на Кадыкёй, с котом по имени Фындык на подоконнике, с девушкой, которая говорила «на уроке — только английский» и улыбалась так, что мир за окном переставал существовать. К горлу предательски подкатывает комок. Он тряхнул головой — не сейчас.
— Немного учу, расширяю кругозор — добавил он.
Давид смотрел на него с выражением, которого Андрей не ожидал. Не удивление. Что-то глубже. Как будто он увидел в Андрее то, что искал.
— Иврит не учат, — сказал Давид медленно. — Иврит вспоминают.
— Боюсь, это не мой случай, — улыбнулся Андрей.
— Кто знает, — сказал Давид. И в его голосе было что-то, от чего Андрей почувствовал себя странно. Не неуютно. Странно. Как будто этот человек в куртке из «Декатлона» видел что-то, чего Андрей о себе не знал.
— А откуда вы знаете про кидуш Хашем? — спросил Давид.
— Это долгая история, — сказал он. — Для другого раза.
— Хорошо, — кивнул Давид. — Но вы мне расскажете.
Давид допил кофе, достал телефон — тот самый, с трещиной — и начал что-то набирать. Потом поднял глаза.
— Мне нравится работать с вами, Андрей, — сказал он просто. — Громов сказал, что вы хороший юрист. Но он не сказал, что вы интересный человек.
— Зато Михаил Иванович знает и рекомендует.
Михаил Иванович… Кто это? За всю практику у Андрея это уже третий клиент из Москвы, который называет это имя. Но Андрей даже понятия не имел о том, кто это.
За окном февральское небо слегка посветлело — ненадолго, на полчаса, как бывает зимой, когда солнце пытается пробиться и почти сразу сдаётся. Андрей допил остывший кофе и подумал: вот так, наверное, и начинаются отношения, которые ты не планировал. Не с рукопожатия. С яичницы в аэропортовом кафе и конверта, который ты не пересчитал.
Продолжение — в следующей главе. Семьсот страниц обретают лица, и за цифрами баланса проступает то, от чего кровь стынет в жилах.