«Трудности перевода» | Глава 7 из 7
Последний вечер в Стамбуле был тёплым — неожиданно тёплым для ноября. Такие вечера здесь называют «пастырма язы» — бабье лето по-турецки, когда осень ненадолго притворяется, что ещё не пришла.
Последний урок начался в пять. Кофейня, медные лампы, кардамон. Фындык — на подоконнике. Два стакана кофе на столе.
Но блокнот остался в сумке. Лина не доставала его.
— Let’s not have a lesson today, — сказала она. (Давай сегодня без урока.)
— What should we do instead? (А что вместо этого?)
— Talk. Just talk. (Разговаривать. Просто разговаривать.)
Они говорили. По-английски, по-русски, иногда вставляя турецкие слова — как будто одного языка не хватало.
Он рассказал ей про себя. Чем гордился, и что его тяготило одновременно. По жизни ему приходилось заниматься разными делами, и часто его действия были причинами чьих-то слез и переживаний. Иногда тяжело уснуть, зная, что кому-то из-за отправленного тобой письма тоже тяжело уснуть. Но никто Андрея слушать не хотел. Кроме Лины.
Она рассказала про квартиру в Воронеже с окнами на трамвайную линию. Про утренний маршрут до школы — три остановки, и каждое утро одна мысль: ещё один день. Про последний день — чемодан и дверь, которую закрыла, не оглядываясь.
— Ты не жалеешь? — спросил он.
— Каждый день. И каждый день понимаю, что по-другому нельзя.
Он кивнул. Его клиенты — те, которые теряли бизнесы, доверяли не тем людям — говорили то же самое.
В восемь они вышли. Стамбул горел — огни, минареты, паромы на воде. Он проводил её до дома. Обшарпанная дверь, пятый этаж без лифта, цветочный горшок на ступеньке.
— Знаешь, что самое сложное в переводе? — сказала она. — Не слова. Самое сложное — интонация. Можешь перевести фразу слово в слово, но если интонация чужая — смысл будет другим.
— К тому, что мы с тобой два месяца переводим друг другу что-то. На уроках, на набережной. И я не знаю, правильно ли мы переводим.
Он стоял перед ней — в тёплом ноябрьском воздухе, под турецким небом, которое стало почти родным, в городе, из которого завтра уедет.
— Может быть, некоторые вещи не нужно переводить, — сказал он.
Она посмотрела на него — долго, не отводя глаз.
Потом поднялась на цыпочки. Он поцеловала ее. Легко, коротко. Как ставят точку в конце предложения. Или запятую — потому что предложение ещё не закончено.
— Hoşçakal, — сказала она по-турецки. (Прощай. Буквально — «оставайся хорошим».)
— Güle güle, — ответил он. (Так говорит тот, кто остаётся, — тому, кто уходит. «Уходи с улыбкой». Он перепутал — потому что уходил он, а не она. Или не перепутал. Потому что оставалась — она.)
Она скрылась за дверью. Он стоял ещё минуту. Две. Потом пошёл вниз по улице, к набережной, к Босфору.
Родина встретила Андрея хмуро.
Вернувшись, он написал отчёт для Карпова. Кадастровые данные, банковские переводы, позиция Мехмет-бея, перспектива иска. Чисто, без лишних слов.
Во вторник утром вёл заседание — уже из своего кабинета в Самаре. Привычный стол, привычный экран, привычный голос судьи. Никаких чаек за спиной. Только тишина. И только судья придирался: по старой памяти, за то, что Андрей прогуливал его лекции в университете (когда тот был его преподавателем).
Последнее сообщение от Лины — фотография. Вид из окна. Босфор, утренний свет, паром вдалеке. Подпись: «Today’s view. Missing the student who never did his homework». (Вид на сегодня. Скучаю по ученику, который никогда не делал домашнее задание.)
Он усмехнулся. Уже второй раз за день он — нерадивый ученик. Написал: «I miss the teacher who taught me more than English». (Скучаю по учителю, который научил меня большему, чем английский.)
«That’s the best sentence you’ve ever written. Grammar is perfect». (Это лучшее предложение, которое ты когда-либо написал. Грамматика идеальна.)
Он улыбнулся. Закрыл мессенджер. Открыл рабочую почту — пятнадцать новых писем.
На столе рядом с ноутбуком стоял маленький стакан для чая — армуду, грушевидный. Он привёз его из Стамбула. Один. Для одного.
За окном шёл дождь. В Стамбуле, наверное, было тепло. А где-то на Кадыкёй кот по имени Фындык спал на подоконнике кофейни, где за столиком у окна стоял пустой стул.
Некоторые вещи невозможно перевести. Не потому что не хватает слов. А потому что перевод — это всегда потеря. Что-то остаётся в оригинале, и никакой язык не может это забрать с собой.
Андрей это знал. Он всю жизнь работал с переводами — с языка фактов на язык доказательств, с языка боли клиента на язык искового заявления, с языка закона на язык справедливости.
Но один перевод у него не получился.
Эту статью не найти ни в одном кодексе. Но она существует — как Босфор существует между двумя берегами. Не разделяя, а соединяя. Даже когда кажется, что это невозможно.
Может быть, это был не конец. А пауза. Запятая.
Может быть, однажды — через месяц, через год — он снова сядет на паром. Возьмёт чай. Откроет айпад. И на экране появится сообщение: