Страдания Иова
Раздражающий голос доносился словно откуда-то издалека. Хотелось отмахнуться от него, заткнуть. Но Панталоне понятия не имел где именно находился источник этого шума. При всем его желании придушить идиота, найти его не получалось. Взгляд метался от одной двери к другой, скользил по холодной плитке на полу, по таким же холодным стенам… Здесь никого не было. Только сам мужчина. И эти чертовы размеренные шаги, эхом доносящиеся из коридора. Кому они принадлежали? Он не знал. Но сердце отчего-то колотилось в груди с такой скоростью, что готово было вот-вот выскочить.
— Какой у него там номер… эм… девятый. — Пауза. — Эй, девятый! Или… как к тебе вообще обращаться…
Осторожное прикосновение к плечу выцепило сознание мужчины из сна, он наконец нахмурился и попытался разлепить тяжелые веки. Тот липкий страх, какой он ощущал всего пару секунд назад, начал исчезать, оставляя после себя лишь неприятное послевкусие.
Опасности нет. Все хорошо. Это был лишь кошмар.
Сердце постепенно успокаивалось.
Открыв глаза, мужчина уставился на лицо человека, склонившегося над ним. Затуманенный сном взгляд начал проясняться и в нем появилась озадаченность. Он не знал этого парня. Что он забыл в его комнате? В его квартире? Панталоне подскочил, его рука моментально нырнула под подушку, ища… что он искал там? Что он хотел сделать? Мысли путались, голова внезапно адски заболела, словно по затылку ударили лопатой. Он скривился, его пальцы, не найдя ничего под подушкой, растерянно сжали простыни.
— Эй, тише, тише. Не дергайся. Все хорошо.
Парень протянул к нему свою руку, желая успокоить, но Панталоне дернулся в сторону, ударив по ней с брезгливым видом.
— Не трогай меня. Как ты оказался… — Только сейчас его взгляд зацепился за незнакомую мебель в комнате. Где он находился? Что происходит?
Бешеный поток мыслей превращался в запутанный клубок, причиняющий все больше боли. Панталоне сжал пальцами виски, сгорбившись.
— Послушай, успокойся. Ты в безопасности.
— Это лечебный центр. Здесь помогают людям.
Меж бровей пролегла складка, Панталоне вновь посмотрел на парня перед собой, скептически разглядывая с ног до головы. Синяки, шрамы на руках. На лбу буквально написано: "я неотесанный деревенщина, вечно ищущий себе проблем на голову". Таких людей он легко считывал. Простые ребята, немного туповатые. Для физической работы в самый раз. Ими легко помыкать, если правильно направить их энергию в правильное русло. В противном же случае, они могут превратиться в головную боль.
— Я не нуждаюсь в помощи. — С уверенностью заявил мужчина. — У меня все прекрасно. — Последние слова были явной ложью, учитывая его состояние и нарастающую тревогу.
— Да, все хорошо. Потому что Доктор протянул тебе руку помощи. Доктор дал тебе дом. Он позаботится о тебе.
Слова прозвучали странно. С ноткой благоговения, в которую не верил даже сам говорящий. Театральщина. Абсурд. Панталоне замер на мгновение, после чего придвинулся к краю кровати и попытался подняться на ноги. Хотелось оказаться как можно дальше от рыжеволосого. Было тяжело относиться с теплотой к неизвестным личностям, после столь тяжелого пробуждения в непонятном месте. К тому же, энергия парня, бьющая через край, была ощутима почти физически. И сейчас она давила на плечи и на больную голову слишком сильно.
Панталоне попытался подняться, но ноги оказались ватными… Ему пришлось вцепиться в изголовье кровати, чтобы не рухнуть в ту же секунду на холодный пол. На лбу появилась испарина. Он замер в одном положении, стараясь взять себя в руки. Зрение размылось, на мгновение ему даже показалось, что пол под его ногами неестественно прогнулся вниз. Галлюцинации? Он ударился головой? Рука нащупала лоб, после, скользнула к затылку, ощупывая голову. Ран нет. Панталоне попытался выпрямиться и оглядеть на этот раз свое тело. Ни повязок, ничего. Ровно как и воспоминаний о том, как он здесь оказался.
— У меня все было прекрасно и до этого. — бросил он, как будто стараясь отмахнуться от собеседника, но голос звучал растерянно. Стараясь не выпускать из поля зрения незваного гостя, он принялся изучать комнату. И в первую же секунду взгляд зацепился за большое окно, находящееся рядом с дверью. Вот только… Панталоне не увидел там привычные всем людям виды. Ни города. Ни неба. Ни деревьев. За окном был коридор, в котором нерасторопно проходили… кто это? Пациенты?
— Это не правда. — Продолжил настаивать на своем парень, из-за чего Панталоне начал чувствовать возрастающее в геометрической прогрессии раздражение. Этот диалог казался ему бесполезным, вместо нормальных объяснений, он был вынужден слушать какой-то бред от парня, что решил просто зацепиться за брошенное им слово и начать доказывать… что? Будто он был несчастен до момента, пока не попал сюда? Ох, мужчина бы с удовольствием перечислил все, что имел за душой.
Вот только… внезапно, обнаружил, что не в состоянии вообще что-либо вспомнить. У него был вообще когда-то дом? Были ли у него деньги? Была ли работа? Чем он вообще занимался?
Пытаясь выстроить цепочку, мужчина ощутил, как головная боль начала усиливаться. Его попытки ухватиться за обрывки воспоминаний, какие, казалось, плавали на поверхности, были безрезультатны. Все равно, что пытаться поймать юркую маленькую рыбку. Она плавает прямо у твоих ног, но протяни руку — в одно мгновение нырнет в другом направлении, выскальзывая из твоих пальцев. Это раздражает. Все раздражает.
И этот чертов больничный мигающий свет в комнате тоже раздражает.
— Доктор? Я могу поговорить с доктором? — Панталоне вцепился за эту идею, как за спасательный круг. Спорить на отвлеченные темы он не собирался. Ему нужны были объяснения. — Как тебя зовут?
Не сказать, что мужчину правда интересовала эта информация, он готов был уже продолжить свою мысль, как только парень бы ответила на последний вопрос… но услышанное заставило впасть в ступор.
— Я одиннадцатый. Ну... ко мне так обращаются, на самом деле мой номер 1101.
Панталоне замер, глядя на него нечитаемым взглядом. Он выдержал паузу, как будто желая, чтобы весь груз того абсурда, что был озвучен прямо сейчас, ощутил и сам парень. Однако, лицо его собеседника не дрогнуло. Словно он не замечал странностей в своих речах. Какой номер? Он совсем идиот? Здесь пациентам дают номера, как каким-то свиньям на фермах?
— А твой номер... — Одиннадцатый заглянул в какую-то папку, лежащую на комоде. Его взгляд стал задумчивым... — У тебя два кодовых имени? 0909. И Мф.26:34. Это странно.
Взгляд мужчины отчего-то заметно помрачнел.
— Панталоне. — Холодно отрезал он. — Регратор, если будет угодно. Я не свинья, и окликаться на номер не буду.
Эти имена всплыли в голове сами. На мгновение он нахмурился, удивившись тому, как легко те слетели с его языка. Да, он Панталоне. Феофан Сергеевич Вексель.
— Но… — Парень поднял бумаги, явно собираясь сказать что-то еще, но уже через секунду он растерянно захлопал ресницами, глядя на свои ладони, из которых бесцеремонно выхватили документы.
Панталоне открыл папку, желая лично ознакомиться с ее содержанием. Если это было его личное дело, он, вероятно, мог бы вспомнить что-то еще.
Взгляд задержался на самой первой строчке.
Департамент медицинских исследований и реабилитации
Категория: добровольная терапия повышенной сложности
Мы приветствуем вас в Реабилитационном центре продвинутой терапии корпорации Murkoff. Вы сделали важный шаг на пути к новой жизни. Наша задача — помочь вам справиться с внутренними конфликтами, очистить сознание от деструктивных установок и вернуть утраченную гармонию.
Это добровольная терапия. Вы здесь, потому что в нужный момент приняли правильное решение — довериться профессионалам. Мы ценим ваше мужество и готовность работать над собой. Ваше прошлое больше не имеет значения. Здесь вы начнете с чистого листа.
Администрация центра гарантирует вам полную конфиденциальность, круглосуточную заботу и индивидуальный подход. Все процедуры направлены исключительно на ваше благо. Мы верим, что каждый пациент способен стать лучшей версией себя, и наша цель — раскрыть этот потенциал.
ДОБРОВОЛЬНОЕ ИНФОРМИРОВАННОЕ СОГЛАСИЕ
Настоящим я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что:
· Я был проинформирован о характере предстоящих терапевтических процедур и осознаю их направленность на улучшение моего психоэмоционального состояния.
· Мне разъяснено, что в процессе лечения возможно временное обострение ощущений, включая слуховые и зрительные эффекты, которые являются ожидаемой реакцией организма на стимуляцию нейронных связей.
· Я согласен на применение методик, перечень которых не подлежит разглашению в целях сохранения чистоты экспериментальных данных.
· Я подтверждаю, что принимаю решение о прохождении курса по собственной воле, без внешнего принуждения, о чём свидетельствует моя подпись ниже.
Панталоне уставился на свою подпись. Он не помнил… нет, он готов был поклясться, что никогда подобные документы не подписывал. Как это понимать?
Глаза скользнули ниже, задержались на строке ПРАВИЛА ВНУТРЕННЕГО РАСПОРЯДКА. Мужчина внимательно изучал каждый пункт. Комендантский час, запреты… словно адвокат, привыкший фиксировать даже мелкие детали договоров, он запоминал каждую строчку.
«Отказ от выполнения предписаний расценивается как осложнение терапевтического процесса и может повлечь продление срока пребывания.»
И внизу снова его подпись. Ознакомлен.
Панталоне переворачивает лист. В нем четко сформулированы права находящихся на терапии лиц. А внизу маленьким шрифтом:
Перечисленные права являются неотъемлемой частью вашего пребывания в центре. Нарушение правил внутреннего распорядка может временно ограничить реализацию отдельных пунктов до восстановления терапевтического равновесия.
Администрация оставляет за собой право вносить изменения в перечень прав без предварительного уведомления.
Бровь скептически скользит вверх, Панталоне смотрит на этот бред с крайней сложным выражением лица. Эти строки буквально говорят: в любой момент мы можем переписать все права пациентов, ограничив вас, если будете приносить нам какие-либо неудобства. И какой толк тогда от этого документа? Никто из пациентов не защищен.
Но внизу снова его подпись. Ознакомлен и согласен. И теперь сомнений нет, эти закорючки — не его рук дела. Не мог он в здравом уме подписать подобное.
Мы понимаем, что первые дни могут вызывать у вас чувство дезориентации. Это абсолютно нормально для начальной стадии адаптации. Ваше сознание проходит через ряд калибровочных процедур, которые могут временно искажать восприятие времени и пространства. Доверяйте сотрудникам — они обучены корректировать подобные состояния.
В ближайшее время с вами свяжется ваш лечащий врач для уточнения графика процедур. Просим вас ожидать инструкций в вашей комнате.
Панталоне смотрит на это обозначение, хмурит брови. Внутри все сворачивается, раздражение с новой силой вскипает в груди, да так, что хочется швырнуть эту папку на пол. Эта подпись в конце похожа на насмешку. «Привет» от старых знакомых? Его засунули в этот центр насильно? Но с какой целью? Кто?
Руки сжимают бумагу по краям, она мнется. Но мужчина не рвет документы, хотя пальцы чешутся от навязчивого желания… знает, их лучше сохранить. Поэтому он делает над собой усилие и бледные пальцы спокойно закрывают папку. Несколько долгих мгновений его холодные глаза задумчиво разглядывают дверь, будто ищут ответы на ее поверхности, покрытой царапинами. И наконец, словно обдумав что-то, он зажимает папку в правой подмышке и направляется к выходу из комнаты. Каша в голове и раздражение заставляют позабыть о слабости в ногах, его шаги широкие и уверенные. Так расхаживают разве что большие боссы, не терпящие беспорядка. Им все всегда должны. Они все контролируют.
Одиннадцатый еще некоторое время стоял все на том же месте, глядя на хлопнувшую дверь. Наконец, туповатое выражение, какое он нацепил на себя в начале, исчезло. Он выпрямился, задумчиво проводив взглядом нового реагента. Одиннадцатый не первый раз брал на себя ответственность за новые лица, он уже привык и к истерикам, и к дракам в первые дни в «реабилитационном» центре. Люди по-разному реагировали на все происходящее. В особенности, на первую в их жизни терапию.
Многие избегали заданий с новичками. Для всех они были обузой, что не только могла утянуть на самое дно, но и очень сильно подставить в ответственный момент. Парень же специально вызывался на совместные терапии, лишь бы проконтролировать тех и направить. Когда наблюдаешь за людьми со стороны в столь тяжелый переломный момент, легче составлять психологический портрет и предугадывать их будущее. Как скоро они сломаются? Потребуется день? Два? Месяц? Можно ли будет с ними сотрудничать в дальнейшем? Доверять? Ходить на совместные задания? От команды здесь зависело очень многое…
Но глядя на этого странного мужчину, что совершенно не вписывался в окружающую их реальность, парень впервые не мог предугадать дальнейшую судьбу новоприбывшего.
Его убьют на первом же задании самым ужасным образом? Или его придушат в стенах общежития? В любом случае, по мнению одиннадцатого, девятый был первым в списке возможных выбывших. Не похож он на воина, что готов был бороться за свою свободу.
Рыжеволосый повернулся к углу, где висела камера видеонаблюдения. Голубые глаза внимательно следили за мигающим красным огоньком.
Панталоне замедлил шаг, разглядывая коридор и блуждающих в нем людей. Чем дольше он изучал это место, тем больше ему казалось, что он попал в психиатрическую лечебницу, где держали душевнобольных. Пациенты здесь были похожи на кукол, потерявших душу. Чьи-то маленькие звериные глазки все время бегали по сторонам, будто были уверены, что опасность скрывалась за каждым углом. Казалось, они готовы были разорвать тебе глотку из-за любого твоего резкого неосторожного движения. Мужчина даже чуть замедлил шаг, проходя мимо них, когда украдкой изучал дерганные движения и черные мешки под глазами. Что-то хваленной помощью, о которой говорил одиннадцатый, и близко не пахло здесь... Люди выглядели так плохо, что, пожалуй, единственным верным лечением здесь могла стать только пуля в лоб. Чтобы облегчить наконец их страдания.
У других же пациентов взгляд был настолько уставшим и пустым, что на них было больно смотреть. Эти пациенты сидели на месте и просто пялились куда-то в стену, не реагируя на раздражители. Настоящие живые мертвецы...
Нехорошее предчувствие усиливалось.
Выйдя в общий зал, Панталоне оказался в просторном помещении, где стояли столики, лавочки и небольшие диванчики. Люди здесь могли играть в настольные игры, общаться и прогуливаться, разминая свои косточки. В общем-то, обычная комната дневного пребывания, как в самой обычной психиатрической лечебнице… Хотя отличия несомненно были: Феофан не мог припомнить, чтобы в обычных больницах для душевно больных были комнаты наблюдения, откуда врачи могли с высоты следить за пациентами, словно те были подопытными крысами. Да и военные с автоматами не стояли в углах, следя за порядком…
Мужчина замер, осматривая комнату. Со стороны он выглядел спокойным, но особо внимательный легко бы считал напряжение в его плечах и в поджатых губах.
Это была ненормальная обстановка.
Где он находился? Почему все сотрудники держали дистанцию с пациентами? Ни одного санитара, ни одного врача не наблюдалось в общем зале. Все они были за стеклом на расстоянии. Даже военные с оружием находились по ту сторону рядом с ними. Пациенты были настолько опасны? Что за люди его окружали, черт возьми?
У Панталоне по спине пробежался холодок. Сохранять спокойствие с каждой секундой становилось все труднее и труднее.
Мысли, словно встревоженный пчелиный рой, гудели в голове. Грудь тяжело вздымалась. И в эту секунду взгляд Феофана зацепился за одну размытую фигуру на втором этаже, что виднелась за стеклом. Он не мог разглядеть его лица, не мог даже разглядеть прическу, но он готов был поклясться, что взгляд этого человека направлен был прямо на него. Расслабленная поза мужчины, заведенные за спину руки и раздражающая уверенность, которую Панталоне ощущал даже на таком расстоянии, казались до неправильного знакомыми.
Одиннадцатый поравнялся с ним, молча глядя вверх.
— Верно. — Как-то неоднозначно кивнул парень, отвернувшись в сторону.
Проследив за его взглядом, Феофан уставился на монитор, висящий в углу. Подобные он видел и в коридорах, однако не обратил на них должного внимания... На них то и дело мелькали каке-то надписи. "Бога нет", "Ты переродился"... все эти слоганы были странными. Они появлялись крупным текстом, потухали и заменялись не менее странными изображениями. А после появлялся силуэт какого-то человека, уж до боли напоминающий размытую фигуру того самого врача с комнаты наблюдения, чей острый взгляд сейчас прожигал в нем дыру. Его голос что-то внушал людям из динамиков с фальшивой теплотой, но что именно Феофан не слышал.
Внезапно его кто-то толкнул, стараясь вылезти вперед.
— Доктор Баландзоне! Он здесь! — С восхищением крикнул какой-то мужчина, задрав голову.
Панталоне пришлось отступить чуть назад, чтобы пропустить наглеца. Он не стал возмущаться, не стал пытаться сохранить свое место. Он лишь с нечитаемым лицом взглянул на пациента, оценивая его состояние. Был какой-то ненормальный судорожный блеск в глазах этого человека.
Стоило ему выкрикнуть эту фамилию, как к нему начали стекаться и другие пациенты, заставляя Панталоне отходить все дальше. Они все, словно завороженные, смотрели в это грязное стекло. Зал мгновенно наполнился гулом. С какой-то стороны были слышны гневные голоса, откуда-то доносились слова, полные почтения и радости. Кто-то просто переговаривался между собой.
— Выпустите нас отсюда! К черту эту терапию! — Чуть ли не в слезах завопил один мужчина, вскинув в молитвенном жесте руки.
— Пожалуйста, позвольте мне еще раз доказать вам, что я заслуживаю вашего внимания! Доктор! — Тут же послышалось с другой стороны.
Людей, что решились озвучить свое недовольство было очень мало... всего пару человек, не больше. Остальные же, кто не пел хвалебные оды, здесь стояли молча, пытаясь разглядеть за стеклом столь значимую на объекте фигуру. Их взгляды были крайне сложными, непонятно: искали они по ту сторону своего кумира или же самого дьявола, которого ненавидели всей душой, но перед кем дрожали в благоговении и страхе.
Панталоне перевел взгляд обратно наверх к комнате наблюдения. Доктор, на ком было сосредоточено столько внимания, с бесстрастным видом развернулся и ушел прочь, не удостоив толпу даже приветствием. Ни одного жеста, ни одного слова. В эту секунду Феофану стало еще более досадно из-за своего плохого зрения. Он не мог разглядеть выражения этого человека, как бы не щурился.
— Местный идол. — Хмыкнул мужчина.
— Главный врач и ученый объекта. — В отличие от Феофана, в голосе одиннадцатого не было слышно веселья.
"Значит, с ним я и буду говорить..." — Отчего-то Панталоне был уверен в этом, хоть и озвучивать свою мысль не стал.
— Как выловить кого-то из врачей?
— Думаешь, все это недоразумение, ты поговоришь с ними, и тебя сразу же отпустят? — В этих словах не было слышно насмешки, лишь усталость, будто парень слышал все это слишком часто, чтобы теперь отшучиваться на эту тему. — Поверь, попавший сюда может только смириться со своим положением. Выйти отсюда можно лишь пройдя полностью терапию.
— Мне не нужна терапия, я уже говорил об этом. Подпись в этих документах не может быть поставлена мной.
— Здесь находятся люди, что захотели стать лучшей версией себя. Желая улучшить свою жизнь, завязать с криминальным прошлым, облегчить свою душу после всех совершенных грехов, они пришли в эти стены добровольно. Сюда насильно никого не приводят. — Уверенно заявил рыжеволосый, — к тому же... — он повернулся к нему, прищурив взгляд, — что вообще ты помнишь о себе, м?
Мужчина покосился на одиннадцатого, и в этом взгляде мелькнуло что-то острое. Но уже через пару секунд он натянул слабую улыбку, умело скрыв за фальшивым дружелюбием свои истинные эмоции.
— Какой интересный вопрос, можно подумать, у всех пациентов здесь проблемы с памятью.
— В том-то и дело, что не у всех. — Наклонив голову в бок, сказал парень, все также задумчиво изучая его. — Кто-то использует эту отговорку, лишь бы не рассказывать о своем прошлом.
"Прекрасно, меня могут окружать убийцы и насильники" — Уголок губ Панталоне дернулся.
— Но есть и те, кто правда не помнит ничего.
— К ним возвращается память со временем?
— Ко мне все еще не вернулась.
— Обнадеживающе. И сколько ты здесь уже?
— Ты говорил на эту тему с врачами?
Одиннадцатый улыбнулся, словно ему задал самый глупый и наивный вопрос како-то ребенок.
— Тебе бы вернуться в комнату и прослушать приветственное сообщение. Если хочешь остаться в живых, постарайся вникнуть в правила этого места.
С этими словами парень развернулся и двинулся куда-то, явно не намереваясь продолжать диалог. Панталоне, глядя на его удаляющуюся спину, лишь задержал дыхание и прикрыл глаза, пытаясь унять раздражение. Он терпеть не мог людей, которые, не предоставив ценной информации, вот так уходили, оставляя ни с чем. В особенности в сложившейся ситуации, когда он совершенно не понимал, что вокруг происходит.
Оставшись в зале, Панталоне в последний раз оглядел пациентов. Только сейчас он услышал мотив песни, играющей тихо в коридорах. The Little Dippers. Forever... Она совершенно не подходила под атмосферу этого места и ощущалась, как какая-то насмешка... Панталоне вдруг понял, что, если он задержится в этом дурдоме чуть дольше необходимого, непременно кого-то придушит, сойдя с ума.
Вопреки наставлениям одиннадцатого, мужчина не стал спешить возвращаться в комнату. Оглядевшись по сторонам, он заметил единственный проход, который напоминал выход. Но он был перекрыт тяжелой решеткой... а рядом находилось окошко КПП, за которым сидел военный, низко опустив голову. Панталоне подошел ближе, и, не увидев никакой реакции по ту сторону, постучал костяшкой пальца по стеклу, привлекая к себе внимание.
— Я хотел бы поговорить с врачом. Хоть с каким-то. Как мне попасть на прием?
Военный поднял на него взгляд, полный презрения. Но желая усилить эффект, этот идиот решил демонстративно помолчать еще несколько секунд, что-то с чавканьем пережёвывая. Картина до безобразия абсурдная и жалкая. Феофан, глядя на это, хотел лишь прикрыть глаза, тяжело вздохнув. Нет, по правде говоря, хотелось еще и ударить папкой по этому наглому лицу... была бы она еще поувесистее. Однако мужчина был вынужден вновь нацепить на себя вежливую улыбку.
— Так, я могу как-то встретиться с врачом?
— После терапии. — Хмыкнул с гадкой ухмылкой тот.
— Даже если я плохо себя чувствую сейчас?
Улыбка Панталоне стала еще более натянутой, когда он замолк и прищурил глаза. Он намеренно сделал паузу, не прерывая зрительного контакта.
Обычное слово. Обычная улыбка. Не докопаться. Но военный отчего-то нахмурил брови и сел равнее, наблюдая за тем, как спина нового реагента исчезла за поворотом. Тон, каким было произнесено это "благодарю", не сочился ядом, но в нем все равно чувствовалась угроза.
Феофан же, вернувшись в жилое крыло, ощутил только ужасную усталость от общения с людьми в этом проклятом месте. Его искренне поражало то, как за считанные минуты его выводили из себя, словно соревнуясь: кто же продемонстрирует отсутствие извилин наиболее ярким образом. Хотелось как можно быстрее оказаться в своей комнате, чтобы закрыться там и вздохнуть полной грудью. Ведь все происходящее за дверью казалось бредом... Но не успел он дойти до своей комнаты, как взгляд его зацепился за одно из окошек. И первое же, что он увидел по ту сторону — как человека, склонившегося у своей кровати, вырвало прямо на постель. Он выглядел просто ужасно. Весь в лохмотьях, бледный, обессиленный… казалось, из него высосали всю душу.
Но никто не спешил к нему на помощь с обеспокоенным лицом и вопросом: «у вас что-то болит?»
Ведь эти окна и камеры на каждом шагу полностью стирали личные границы и давали возможность следить абсолютно за каждым действием пациентов. Тем не менее… Феофан отстраненно наблюдал за тем, как мужчина кладет руки на свою постель и ложится прямиком в месиво, что около часа тому назад, вероятно, было его обедом… По радио все еще играла какая-то глупая веселая мелодия… и абсолютно всем было наплевать на происходящее за этими дверьми.
В горле у самого Панталоне появился ком, он едва подавил в себе желание скривиться от омерзения. Наверное, стоило бы все же позвать на помощь…
Мужчина огляделся по сторонам, намереваясь обратиться хоть к одной неравнодушной душе. Самому входить туда совершенно не хотелось, но совесть нужно было успокоить, чтобы потом она не смела обвинять его в бездействии. Вот только, не увидел он рядом ни медсестер, ни врачей... А пациенты, проходящие мимо, либо с любопытством вытягивали головы, просто глядя на всю эту картину, либо вовсе стремились как можно быстрее пробежать к общему залу.