𝕭𝖎𝖔𝖌𝖗𝖆𝖕𝖍𝖎𝖊𝖘

В то время как вся нечисть в страхе бежала, одна династия магов не восхотела оставить земли отчие, ибо не считала род свой сродни тем нечистым тварям.

Ветер завывал, и округа наполнялась протяжным чтением молитвы, кою вскоре сменил хор, эхом растворяющийся в стенах ветхой церкви. Посередине стоял алтарь, на коем лежало давно остывшее тело, обречённое на эксгумацию. Девушка была растерзана дикими зверями. Окружила её толпа людей в мантиях – все до единого молились. Каждый из них состоял в родстве с другим, но кровная связь была далеко не единственным, что объединяло сих людей. Все они слышали голос души, не способной покинуть тело и молящей о помощи.

В толпе стоял синеволосый мальчишка лет семи. Он глядел в пол, крепко сжимая в тонких руках старый свечной фонарь. Стоило ему поднять взор голубых глаз, как голову тотчас наполняли крики мертвеца, лежащего на алтаре. Дитя всегда страшилось чужих голосов и старалось их заглушить.

В его роду с младых лет учили древним традициям, искусству свершения обрядов и непоколебимой вере во Всевышнего. Он никогда не мыслил об этом как о чём‑то дурном или благом – так надлежало. Без веры невозможно жить и постигать мир должным образом. Да и как постичь его иначе, когда старшие твердят лишь об одном?

Ритуал вскоре был завершён. Крики агонии сменились приглушённым плачем.

Ребенок задумчиво взглянул на цветное витражное окно, сквозь которое виднелась лишь яркая луна. Он всегда любил созерцать ночной небосвод. Отец молвил, что луна – творение Господне, бездушный светильник, зажжённый для ночи. Мать же прибавляла, что лик её пуст и холоден, в отличие от лика святых, согревающих разум и душу. Но дитя видело иное – нечто недосягаемое, вольное.

Пусть ему и твердили, что вышние всё видят, в душе ребенок желал веровать, что белый сей шар свободен от людей и богов. Будь он душой, свободной от телесных уз, то, верно, остался бы там навеки, не желая возвращаться обратно.

Тяжёлая рука обрушилась на плечо. Мальчик тотчас склонил голову к полу. Отец не терпел, когда сын отвлекался во время службы и обрядов. «Нет нужды озирать окрест, коли всё уже свершено», – гласил он.

Некоторые из присутствующих постепенно начали расходиться. Он с родителями также покинул храм и вышел на улицу. Путь озарял бледный свет луны, но дитя более не поднимало очей.

Внезапно раздались крики. Кричали не мертвые, а живые — те, что остались позади. Парнишка резко обернулся и увидел: здание церкви вспыхнуло, словно свеча. Отец наказал во что бы то ни стало вынести оттуда священные рукописи, что семья хранила поколениями.

Мальчик бросился внутрь. В зале, как и ожидалось, метались несколько человек, пытавшихся загасить пламя. Ребенок, ловко петляя меж дымящихся обломков, пересек неф и достиг алтаря, схватил три толстые книги в потрескавшихся переплëтах и рванул обратно.

В тот миг краем глаза он увидел почерневшую балку над головой. Раздался скрежет, и тяжёлое бревно всей тяжестью обрушилось ему на ноги. Хруст костей потонул в грохоте рушащегося здания и криках. Попытка подняться была прервана острой болью, пронзившей тело как раскалённый клинок.

В панике ребенок вцепился руками в кафель, сдирая кожу с пальцев до крови, судорожно пытаясь высвободить придавленные конечности. Дыхание было прерывистым. Каждый вдох обжигал горло едким дымом. Отчаявшись, прикрыл он голову руками, начав шептать молитву сквозь стиснутые зубы. Сердце колотилось в висках, пропуская удар всякий раз, когда слух резал новый удар падающих брёвен.

После очередного оглушительного хлопка, совсем рядом, мальчишка не смог сдержать рыданий. Кричал, звал отца, мать, хоть кого-нибудь. Но никто не откликнулся. Сквозь пелену дыма и слёз пространство поплыло. Ребенок протянул руку в сторону выхода, пальцы судорожно сжались в пустоте. С пересохших губ сорвалось едва слышное, хриплое: «Помоги…» Но помощи не было. Лишь треск пожара да тяжёлое дыхание под грузом неподъёмной тяжести.

Тогда то внутри всё стало пусто. Будто все грехи разом были отпущены, а разум, кристально чистый, освободился от скорбей земных. Словно сам Всевышний приблизился и мягко взял за руку, ведя к свету. Груз, придавивший ноги, стал невесом. Израненное тело приподняли с земли и понесли сквозь стену огня.

Мальчик приоткрыл глаза, ожидая увидеть лик ангела или святого, ведь кто же ещё снизойдёт, дабы спасти столь жалкое создание? Но существо, несшее его, явно не было послано с небес. Перед ним предстало изувеченное человеческое лицо. Кожа на нём во многих местах отошла от плоти широкими лоскутами, обнажая тёмную, гнилую клетчатку и посиневшие мышцы. Сама кожа была мертвенно-бледной, размякшей и липкой. Края ран, нанесённых когтями и зубами, расползлись, обнажая разложившиеся ткани. Там, где плоть была вовсе сорвана, зияли кости, покрытые багровыми и алыми пятнами. На голове отсутствовала часть скальпа, и сквозь засохшую кровь и грязь проступал жёлтый череп. В правой глазнице копошился клубок мелких белых личинок. Рот существа был приоткрыт; мясо на правой щеке свисало лоскутом, и в тёмной полости рта виднелись комья земли и извивающиеся черви. Всё вокруг было залито кровью, виднелись обнажённые органы, и стоял нестерпимый смрад тления.

А главное – сердце, что было возвращено в грудную клетку перед древним ритуалом. Оно стучало.

Ребёнок застыл в оцепенении, сдерживая крик, что рвался из гортани, и рвотные спазмы, сводившие желудок.

Тлеющее здание вскоре осталось позади. Существо выпустило его из объятий, и мальчик рухнул на холодную землю рядом с ним. Рвоту сдержать было невмочь – она хлынула горьким потоком, обжигая разодранное горло. Когда он поднял голову, залитую слезами и слюной, то увидел: вокруг собрались все, кто этой ночью был в церкви. Уши резала тишина. Тишина. Душа мертвеца не откликалась. Все присутствующие попятились назад, прикрывая ладонями рты, отворачиваясь и забываясь в молитвах.

– Мальчишка душу погубил! – воскликнул из толпы мужчина, тыча корявым пальцем в ребёнка, что корчился на земле, жадно хватая ртом перегаренный воздух. – Своими руками покой прервал!

Обвинение прозвучало громко и было тут же подхвачено другими голосами. Мальчик, не в силах вымолвить ни слова от горечи и дыма в горле, лишь отчаянно мотал головой, метая умоляющий взгляд с одного лица на другое. Острая боль в сломанной ноге пульсировала в такт бешеному сердцебиению, сливаясь с жаром ожогов. Несчастный попытался встать на колени, но тело, пронзённое болью, не слушалось. Он склонил голову к самой земле в немом поклоне и в мольбе о пощаде.

В ответ в спину ему швырнули камень. Затем ещё один. Тупой удар пришёлся по виску. Острая боль пронзила череп. По коже потекла струйка чего-то тёплого и липкого.

– Ради собственной шкуры ты это сделал! – завопил другой голос, женский. – Грех на душу принял смертный!

Нет, – пытался сказать он, но лишь беззвучно шевелил губами, давясь собственной кровью и рвотой.

– Отца, мать, весь род наш проклял! – продолжали наседать на него, и с каждым словом круг сжимался. Камни летели чаще, попадая по рёбрам, по плечам, цепляя обожжённую кожу и оставляя новые кровоподтёки.

– Душа твоя чёрная и место ей в аду!

Он прикрыл голову руками, сгорбившись под градом ударов. Сломанная нога неестественно вывернулась и жгла огнём. Каждое движение, каждый вздох были пыткой. Сквозь шум в ушах и рёв толпы он уже не разбирал слов – лишь чувствовал слепую, яростную ненависть, исходящую от тех, кого ещё вчера были ему семьёй.

Кайто Шиону пришлось бежать. Как он не умер в ту ночь в лесу – одному Господу известно. Он волок свою сломанную ногу, оборачивая её клочьями от одежды, которые тут же пропитывались гноем и кровью. Ожоги на спине и руках, присыпанные землёй и пеплом, воспалились и горели, как раскалённые клейма. Бредя в лихорадке, он наткнулся на глухую дорогу и в последнем усилии ввалился в кузов пустой повозки, где и потерял сознание, прижав к груди окровавленные, содранные в кровь кулаки.

Очнулся он уже в ином месте. Открыв глаза, Кайто увидел не знакомые стены, а низкий потолок каменной кладовой, а за маленьким окном – серое, бесконечное небо, с которого не переставая струился холодный, тоскливый дождь. Повозка, что спасла его, принадлежала пожилому церемониймейстеру, нашедшему полумёртвого калеку. Старик, не проронив ни слова, приютил его, сохранив жизнь.

Через много лет, когда смотритель кладбища умер, Кайто занял его место, став новым церемониймейстером города