БАЗАРОВ И НОВОЕ УГОЛОВНОЕ ДЕЛО (ЯКОБЫ ПО ДОНОСУ МАКАРЕНКО И АЛЛАМЖОНОВА) И МОИ ИТОГИ 6 ЛЕТ ИДИОТИЗМА: ПОЧЕМУ Я ОФИЦИАЛЬНО ПРИЗНАЮ СЕБЯ ЛОХОМ И ВЫХОЖУ ИЗ ИГРЫ (ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ТОВАРИЩУ МАЙОРУ)

Или очень долгий пост для тех немногих, кому интересна анатомия грантового лицемерия, европейской бюрократии и ташкентского реализма — ниже лонгрид. Читайте и никогда не повторяйте моих ошибок.

ДЛЯ ТЕХ, У КОГО НЕТ ВРЕМЕНИ ЧИТАТЬ 10 ТЫСЯЧ СЛОВ (EXECUTIVE SUMMARY):

Что происходит прямо сейчас: В Ташкенте против меня шьют очередное уголовное дело (снова по ст. 139 УК РУз «Клевета»), объявили в международный розыск и пытаются использовать оставшихся в Ташкенте пожилых родственников как инструмент психологического давления на меня.

В чем «преступление»: Дело сфабриковано за два коротких сатирических поста в моем Телеграме с пересказом открытых данных и ссылок на Lex.uz:

«Искусство автократии, гарвардские курсы и мои аниме-гей-парады» (где я разбирал софт «Soliq Info», монополию автошкол «Avtotest» и хвалил Комила Алламжонова за то, что в 2021 году меня руками СГБ всего лишь избили битами, но не убили);
«Искусство монархии 2044» (где через простую арифметику конституционных сроков показано, что Президент может спокойно править до 86 лет).

Кто потерпевшие: По информации от моих источников, процессуальными заявителями по делу пытаются выставить Комила Алламжонова и Никиту Макаренко. Если эти господа не писали заявлений и их имена силовики используют втемную — им достаточно сделать одно публичное заявление у себя на каналах, чтобы следствие развалилось по ст. 325 УПК. Но пока официальных бумаг моим адвокатам не дают.
Итог 6 лет борьбы: Я официально признаю свое полное жизненное банкротство. Заниматься независимым аудитом в Узбекистане и верить в защиту европейских фондов — клинический идиотизм. Никита Макаренко, монетизировавший лояльность — абсолютный красавчик. Я — круглый лох.
Мое официальное заявление: Я полностью и навсегда закрываю проект «борец Базаров». Я не пишу о распилах, застройках, семье президента и политических циклах. Я выхожу из игры.

Красная линия: Оставьте в покое мою семью и близких. Закройте сфабрикованное дело и снимите розыск. Если попытки давить на моих родственников продолжатся — я включу многолетний, монотонный комплаенс-измор по всем фигурантам через международные финансовые институты и банки. Вам это не нужно.

ПРЕАМБУЛА: ТАШКЕНТСКИЙ РЕАЛИЗМ, ДИОГЕН И БРАВЫЙ СОЛДАТ ШВЕЙК

Этот текст — результат полутора часов надиктованной хроники, которую современные нейросети помогли мне спрессовать, структурировать и вычистить до юридической и фактологической точности. За каждой частью стоят даты, протоколы, имена и события, через которые мне пришлось пройти.

Сегодня, после фантастического идиотизма в общении с арбитражем премьер-министра Франции; после того, как в Ташкенте завели новое уголовное дело за два поста; и на фоне непрекращающихся попыток силовиков использовать семью как заложников, — у меня окончательно лопнуло терпение.

Я перечитал всё, что произошло со мной за эти годы, и готов признать вещь, которую диссидентам признавать не принято. Я — неудачник, лох и клинический идеалист. Я шесть лет занимался абсолютным, бессмысленным бредом.

Всплеск технологий после 2023 года позволил мне делать вещи фантастической сложности: парсить терабайты слитых баз, сопоставлять госзакупки, оцифровывать архивы и за минуты составлять комплаенс-жалобы любого уровня. Но вместо того, чтобы зарабатывать на этом деньги для себя и своей семьи, я тратил эти инструменты на «спасение общества». Это был чистейший, дистиллированный идиотизм. А в это время взрослые, умные люди вроде Никиты Макаренко и Комила Алламжонова встраивались в систему, осваивали бюджеты и побеждали. Они молодцы. Я — нет.

То, что описано ниже в пяти частях — это лишь одна сотая того, что происходило на самом деле. За эти шесть лет накопились сотни историй в духе бравого солдата Швейка:

как мы на чистом кураже спасали ташкентских предпринимателей от наездов силовиков без единого удара кулаком;
как брали справку из УФСБ по Ленобласти о том, что «мы деда не ели»;
как переигрывали бандитов их же методами;
и как после одного точного поста ключевой сотрудник Администрации Президента в панике звонил мне через пять минут с мольбами всё снести (так я на практике выяснил скорость мониторинга на самом верху).
И очень, очень много других приколов и интересных и поучительных историй. В Узбекистане, в РФ, в Грузии и Армении.

Это тянет на приключенческий роман, но роман закончен.

Я прекрасно понимаю, что нормальные люди лонгрид на 10 тысяч слов читать не будут. Этот пост прочитаете только ВЫ — те, кому он адресован: аналитики АП, кураторы из СГБ, оперативная часть МВД, участковые, и лично Макаренко с Алламжоновым.

У меня нет политического веса. Мое влияние равно нулю. Ресурсы — в глубоком минусе. Вы победили, я сдаюсь. Я очень надеюсь, что вся эта нелепая суета со 139-й статьей рассосется так же тихо, как проверки СГБ в 2020-м. Я готов хоть тысячу раз повторить, какой я лох, и воспевать мудрость властей. Главное — отстаньте.

Но помните про красную линию: не трогайте моих близких. Закройте дело, снимите розыск — и мы навсегда забудем о существовании друг друга.

А для тех немногих, кому интересна анатомия грантового картеля в Батуми, ташкентского силового реализма и того, почему никогда в жизни нельзя лезть в активизм — ниже подробная хроника шести лет катастрофы в пяти частях. Читайте и никогда не повторяйте моих ошибок.

ЧАСТЬ 1. ТЕОРИЯ ЛОХА: ОТ ЕВРЕЙСКОЙ ШКОЛЫ И КУРСОВЫХ ДО КАБИНЕТОВ ВЕРХУШКИ
Взросление и крах романтического реализма

Человек становится по-настоящему взрослым не тогда, когда получает паспорт или начинает зарабатывать, а в тот момент, когда до него наконец доходит: мир вокруг устроен не по благородным книгам и не по университетским лекциям о справедливости. То, что пылкому юноше кажется «подлым лицемерием» и «беспринципностью», в реальной жизни оказывается просто трезвым, работающим социальным реализмом и адекватностью. А вот попытка переть на этот реализм с голой правдой, сарказмом и верой в институты — это не героизм. Это диагноз. Это чистейший, дистиллированный идеалистический идиотизм.

Я шел к этому пониманию целых тридцать пять лет. Чтобы эта простая истина наконец дошла до моей головы, мне потребовалось пройти через открытый перелом ноги от ударов бейсбольными битами у собственного подъезда, три года надзора с запретом на профессию, похищение силовиками, предательство международных правозащитников, потерю десятков тысяч долларов семейных сбережений и статус нелегала в Закавказье.

В 2021 узбекская пропаганда, в том числе под чутким руководством Алламжонова и Турсунова, лепила из меня образ «мифического ЛГБТ-активиста с аниме-парадами», «изощренного-провокатора» или «агента западных разведок». Это удобная сказка для масс. Но правда гораздо прозаичнее и жестче. Чтобы понять, как я докатился до этой точки и почему я сегодня открыто говорю каждому: «Учитесь у Макаренко и Алламжонова, встраивайтесь в систему, будьте циничными прагматиками и ни в коем случае не повторяйте моих ошибок», — нужно вернуться в Ташкент девяностых годов. В место, где всё это началось.

1. Ташкент 90-х: распад Вавилона и детство на сопротивлении
Я вырос в Ташкенте девяностых — в районе Ташсельмаша. До 1991 года это был, как и многие другие районы, сложный, интернациональный Вавилон. Дело было совершенно не в «русской национальности»: на одной лестничной клетке жили греки, армяне, крымские татары, евреи, узбеки, корейцы, немцы, украинцы. Общим языком был русский просто потому, что он был единственным универсальным интерфейсом для этого гигантского плавильного котла. Даже городские узбеки тогда часто говорили исключительно по-русски.

После 1991 года, уже под чутким руководством совкового упыря Каримова начинается стремительная экономическая деградация, закрытие производств и массовый, панический исход русскоязычного и европейского населения. Несмотря на все ограничения на прописку (а может именно из-за нее – русскоязычным образованным узбекам было легче переехать в Москву или на Запад, чем переехать в Ташкент) освободившееся место хлынула гигантская волна внутренней миграции из кишлаков и областей. Для ребенка, выросшего в старом городском Ташкенте, эта ломка воспринималась физически: привычный мир рушился, инфраструктура деградировала, а приходящая культура казалась чужой, архаичной и агрессивной.

Из-за этого у меня в детстве включилась жесточайшая психологическая отстройка. Когда меня отдали в узбекоязычный детский сад, чтобы я наконец освоил якобы «родной» язык, я не стал учить язык и адаптироваться. Со слов родителей, которые до сих пор со смехом вспоминают соседи, я просто орал на воспитателей и колотил детей до тех пор, пока со мной все — от нянечек до заведующей — не заговорили по-русски. Когда меня позже отправили к родственникам в Сурхандарью, повторилась ровно та же картина. Родители тогда развели руками: этот ребенок не умеет подстраиваться, он ломает среду под себя.

В детстве это казалось признаком сильного характера. В подростковом возрасте это превратилось в фатальную ошибку. Я окончательно замкнулся в критическом отчуждении. При этом я никогда не был адептом «русского мира»: постсоветская российская эстетика, совковый реваншизм и псевдоимперские нарративы вызывали у меня только саркастический смех. Я чувствовал себя человеком глобальной, западной интеллектуальной традиции. При этом с иронией смотреть и на «перегибы» на Западе мне помогал русский язык, который и был родным инструментом мышления.

И здесь захлопнулась первая ловушка. Если бы я относился к Узбекистану как настоящий иностранец или колониальный (даже русский, да хоть английский) экспат — вежливо, отстраненно, с легким снисхождением улыбаясь местным порядкам и используя среду исключительно для личной выгоды — моя жизнь сложилась бы великолепно. Но парадокс заключался в том, что я подсознательно ощущал эту землю своей. Для меня деградация Ташкента была личной болью. И вместо того чтобы вежливо кивать и приспосабливаться, я начал отвечать на окружающий абсурд жесткой, ранящей иронией.

2. Школа №50: мажоры, запрещенные лотереи и олимпиадный потолок
Моя 50-я школа считалась в Ташкенте элитной. Исторически, еще с советских времен, это была мощнейшая физмат-школа, которую негласно называли «еврейской». Там преподавали блестящие учителя, а костяк классов составляли дети интеллигенции — евреи, немцы, русские инженеры.

Но на моих глазах, с первого по десятый класс, эта школа стремительно мутировала. Интеллектуальный отбор уступил место ярмарке тщеславия. Если в первом классе у нас учились дети самых разных семей, то к старшим классам школа превратилась в полигон для детей крупных чиновников, силовиков и базарного бизнеса. Из пятидесяти человек в классе реальных носителей глубоких знаний оставались единицы, зато нормой стали понты: сколько денег тебе дают родители, на какой машине тебя привезли и какие шмотки на тебе надеты.

Моя семья была интеллигентной, но небогатой. В негласной иерархии класса по уровню карманных денег я стабильно болтался в нижней десятке. Интеллектуально я наголову превосходил большинство этих мажоров, но школьная среда быстро и безжалостно объяснила мне расклад: твой интеллект здесь никого не волнует. Тем более интеллект – это не айкью, а способность решать свои задачи в социальной среде – в том числе быть лицемерным и приспосабливаться. Особенно если за тобой нет родительских миллионов или связей в органах — в социальной пищевой цепочке ты стоишь внизу.

Драться я уже перестал примерно после четвертого класса. В раннем детстве я дрался свирепо, буквально до последнего вздоха, несмотря на щуплое телосложение, и меня откровенно боялись. Но потом меня постепенно «завоспитали», сделали интеллигентным мальчиком. Кулаки отобрали, а денег не появилось.

Тогда я впервые попытался включить предпринимательскую жилку. Раз мне не дают денег на роскошь, я сделаю их сам. В средних классах я придумал школьную печатную газету с острыми шутками и запустил лотерею. Продавал билетики одноклассникам за мелкие деньги, формировал призовой фонд, выплачивал выигрыши, а маржу забирал себе. Наконец начал получать деньги. Проект прожил недолго. Руководство школы и учителя быстро сообразили, что происходит, и с ужасом прикрыли и газету, и лотерею: «Мы детям даем деньги на булочки, а этот у них эти деньги выманивает!». Это был мой первый урок: любая независимая инициатива снизу вызывает у системы только панику и запрет.

В девятом классе нас распределили по профилям. Я выбрал и попал в экономический класс. Пока мажоры отбывали номер, я вгрызался в книги, штудируя по двадцать часов экономики в неделю. Дошел до городской олимпиады, блестяще написал задания и был готов забрать абсолютное первое место. Но когда вывесили результаты, я обнаружил себя на двадцатой строчке.

Я пошел разбираться в оргкомитет. Мне прямым текстом, глядя в глаза, сказали: «Парень, ты решил всё идеально. Мы можем поднять тебя с любого места в рейтинге, но максимум до четвертого. Первые три места забронированы для "своих" — они идут на республику и поступают в вузы без экзаменов. Смирись».

Там, в пыльных коридорах гороно, я окончательно понял суть системы среднего образования. За редчайшим исключением выдающихся педагогов-подвижников, подавляющее большинство школьных учителей были запуганными, бесправными бюджетными рабами. Они терпели унижения от районо, собирали хлопок, рисовали оценки детям начальников — и учили новое поколение быть такими же покорными рабами. Позже, в 2021 году, следователь ГУВД Ташкента подполковник Тажиев сошьет мне уголовное дело по 139-й статье, заявив, что мои слова о школьном образовании «оскорбили учителей из низменных побуждений». Но в 2021 году я просто повторил то, что своими глазами увидел в 50-й школе и других еще подростком.

3. Вестминстерский университет и фабрика заказных дипломов
Когда пришло время поступать в университет, единственным топовым окном в мир в Ташкенте был Международный Вестминстерский университет (WIUT). Британский диплом, обучение на английском, жесткие стандарты и главное – отсутствие совка и идиотизма узбекского патриархата и архаики.

Конкурс на бюджетные места был сумасшедшим: на весь Ташкент выделялось всего десять scholarship-мест, и еще десять — на области. Тысячи абитуриентов, элита города. Я подался сам, без копейки взяток и но с подготовкой репетиторов — и за счет своей базы и языка выбил одно из этих десяти бесплатных мест. Вместе со мной на грант поступили двое моих одноклассников.

Казалось бы: вот он, трамплин. Общайся, обрастай связями, строй карьеру в международных аудиторских компаниях или министерствах. Но внутри у меня сработал тот самый барьер отчуждения. Я презирал карьеризм, не хотел никому прислуживать и быстро отдалился от студенческой тусовки. Сейчас я понимаю — это были банальные психологические блокировки человека, который за все годы учебы в 50-й школе, пока она превращалась из «еврейской» в «блатную», все глубже понимал, что он недостоин быть рядом с колониальной узбекской элитой, чьи родители выкачивают деньги из страны в британские оффшоры. Бедь я бедняк и лошок.

Примерно на втором курсе мои отношения с отцом окончательно разладились, финансовая помощь прекратилась, и встал банальный вопрос физического выживания. И я нашел золотую жилу, которая кормила меня годами.

Я стал писать академические работы на заказ. Это сейчас с появлением нейросетей любой студент может наклепать курсовую за пятнадцать минут. В конце нулевых и начале десятых годов это был каторжный, штучный интеллектуальный труд. Нужно было вручную перелопачивать десятки англоязычных научных статей, сводить эконометрические модели, писать сложные кейс-стади по международному бизнесу, макроэкономике, социологии и корпоративному праву.

Клиентами были мажоры. Сначала ташкентские, потом через сарафанное радио пошли заказы из Казахстана, России, а затем — от богатеньких сынков из СНГ и арабских стран, которые числились в университетах Лондона, Дубая и Праги, но не могли связать двух слов по-английски. Я работал ночами напролет. Я писал бакалаврские дипломы, магистерские диссертации, курсовые, бизнес-планы. За несколько лет этого конвейера мой мозг привык поглощать, структурировать и выдавать гигантские объемы информации любой сложности за считанные часы. Я научился мгновенно видеть фальшь в цифрах, находить методологические дыры и упаковывать фактуру в безупречную форму.

Я зарабатывал своим умом, ни от кого не зависел, оплачивал счета и чувствовал себя абсолютно свободным. Но я не понимал, что этот навык скоро сыграет со мной злую шутку.

4. Психосоматический ад: 45 килограммов и Вильгельм Райх
К середине десятых годов в моей жизни случился личный кризис. Отношения с девушкой превратились в круглосуточный психологический триллер: дикая, патологическая ревность с ее стороны, манипуляции, скандалы — в которых, как я сейчас трезво понимаю, я и сам активно участвовал, провоцируя конфликты своим холодным высокомерием и одновременно поведением жертвы которая провоцирует и издевается как раз за счет иронии и сарказма. Опять же, как с отчуждением от якобы лживого и лицемерного окружения в вузе — это был самообман — это я издевался над ней, очень изощренно строя из себя жертву и не прекращая истерик адекватным разумом. В общем, два молодых дурачка испортили друг другу жизнь.

Но в итоге, психика не выдержала. Стресс ударил по телу. Началась тяжелейшая соматическая катастрофа: желудочно-кишечный тракт просто перестал принимать и усваивать пищу. Врачи разводили руками, пичкали меня таблетками, ставили неизлечимые диагнозы, а я буквально таял на глазах. При росте 185 сантиметров мой вес рухнул до сорока пяти килограммов. Я превратился в живой скелет, обтянутый кожей. Я с трудом доходил до туалета и всерьез готовился к смерти.

В этот момент я понял: официальная медицина меня не спасет. Если я хочу жить, мне придется разобраться в механике собственного тела самому.

Я закопался в литературу по психосоматике, нейробиологии и телесно-ориентированной психотерапии. Я открыл для себя труды Вильгельма Райха, Александра Лоуэна, теорию мышечного панциря и функционального единства психики и тела. Это сейчас, в 2020-х годах, ведущие мировые нейробиологи публикуют исследования о связи фасций, дефолт-системы мозга, блуждающего нерва и телесного познания (embodied cognition). Тогда на постсоветском пространстве всё это клеймили «шарлатанством».

Но мне было плевать на ярлыки — я боролся за жизнь. Я начал методично, миллиметр за миллиметром, снимать хронические мышечные зажимы, работать с дыханием, разблокировать вегетативную нервную систему и вытаскивать подавленные психотравмы через тело. За год упорной ежедневной работы произошло то, что врачи назвали «чудом»: неизлечимая болезнь отступила, вес вернулся в норму, пищеварение восстановилось, а я полностью слез со всех медикаментов.

Я на собственной шкуре доказал, что этот метод работает. И к 2018 году я решил сделать его своей профессией.

5. Частная практика: высокий прайс и исповеди элиты
В 2018 году я окончательно завязал с заказными курсовыми и открыл частный кабинет телесно-ориентированной терапии в Ташкенте.

Я никогда не строил из себя академического профессора. Наоборот, на первой же встрече я говорил клиентам с усмешкой: «Относитесь ко мне как к шарлатану. У меня нет диплома медицинского вуза, я не психолог из поликлиники. Максимум, что вы от меня получите — это пара синяков и понимание того, почему ваше тело сжато в тиски». Но за этой самоиронией стояли четыре года жесточайшей практики и доскональное понимание телесно-ориентированной терапии и психоанализа.

Метод выстрелил мгновенно. Сначала пошли знакомые, потом заработало сарафанное радио. Я быстро понял, что брать людей за копейки бессмысленно — терапия требует колоссальной отдачи, а пациенты ценят только то, за что дорого платят. Я начал резко поднимать ценник. К 2019–2020 годам стоимость моих консультаций стала одной из самых высоких в городе.

Мой ежемесячный доход в Ташкенте уверенно перешагнул планку в тысячи долларов. Для холостяка в Узбекистане тогда это были очень солидные деньги: я снимал отличное жилье, ни в чем себе не отказывал, помогал матери, откладывал сбережения и наслаждался абсолютной бытовой независимостью.

И вот здесь начался самый интересный но и опасный поворот.

Из-за высокого ценника и специфики телесной терапии моим основным контингентом стали состоятельные в итоге люди, в том числе: крупные бизнесмены, чиновники министерств, прокуроры, высокопоставленные силовики и их жены. На телесном сеансе человек не может врать. Когда ты снимаешь зажимы с диафрагмы и таза, у самых суровых мужиков в погонах слетает броня, они начинают рыдать как дети и вываливать всё, что годами носят в себе.

Они знали мое железное правило: профессиональная этика абсолютна. Всё, что сказано на кушетке — умирает на кушетке. Я никогда не шантажировал клиентов и не сливал их личные тайны. Но в перерывах между сеансами эти люди, видя мой аналитический ум, сами начинали делиться контекстом: «Слушай, Миразиз, а ты видел, что творится на этих тендерах? А обрати внимание вот на эту застройку... А посмотри, куда уходят бюджеты...».

Они делились со мной наводками, потому что видели во мне человека, способного сложить пазл. Я слушал эти исповеди и видел изнанку узбекской власти: чудовищный, первобытный распил, деградацию институтов, феодальные войны кланов и тотальное бесправие простых людей.

Сначала я начал писать посты в Facebook исключительно о психологии — о воспитании, неврозах, подавленной агрессии. Их читали сотни людей, в основном клиенты и друзья. Но постепенно я стал соединять психологию с социологией: показывать, как детские травмы, патриархальное насилие и восточное лицемерие формируют то общество, в котором мы живем. Аудитория стала расти.

А потом наступил 2020 год. Пришла пандемия. Власти объявили жесточайший карантин, заперли людей по домам, создали Антикризисный фонд на миллиард долларов — и я открыл сайт государственных закупок.

ЧАСТЬ 2. ОТКРЫТЫЙ ПЕРЕЛОМ: КОВИДНЫЙ МИЛЛИАРД, СЛЕЖКА СГБ И БЕЙСБОЛЬНАЯ БИТА У ПОДЪЕЗДА

1. Взлом тишины: ковидный миллиард и сцена в университетском кафе
Летом 2020 года весь мир замер в параличе, а в Ташкенте жизнь остановилась буквально. Людей заперли по домам, город опустел, на блокпостах стояли силовики, а власть под шумок создала Антикризисный фонд объемом в миллиард долларов, набрав сотни миллионов кредитов у Азиатского банка развития (АБР) и МВФ и других МФО.

В тот момент я сидел в своей квартире, и мой мозг просто не выдержал. Благодаря годам написания заказных дипломов и курсовых я умел вытаскивать суть из любых финансовых отчетов за пару часов. Я изучал порталы госзакупок, смотрел на косвенные признаки, смотрел файлы, которые мне присылали клиенты, свел цифры и обалдел: десятки-сотни миллионов долларов улетали в мутные прокладки по завышенным в десятки раз ценам, пока людям раздавали копеечные пайки и закупали бессмысленные маски и распылители.

Я взял и написал открытое письмо руководству Азиатского банка развития и МВФ с простым требованием: заморозить выдачу траншей до проведения независимого аудита и заставить Минфин Узбекистана публиковать каждую копейку онлайн. Плюс, пожаловался на блокировки соцсетей и очередной всплеск арестов и преследований журналистов и блогеров.

Эффект был мощным – накопился большой объем не только недовольства, но и фактов на местах. Пост разлетелся тысячами репостов. Управление по борьбе с коррупцией и целостности АБР (OAI) официально начало проверку. Министерство финансов Узбекистана, которое до этого никогда и ни перед кем не отчитывалось, в панике начало судорожно публиковать экселевские таблицы с расходами Антикризисного фонда. Это был первый случай в новейшей истории страны, когда один человек с клавиатурой заставил целое министерство публично оправдываться за 300 миллионов долларов.

Через пару дней после этой публикации я зашел выпить кофе в Bookcafe возле Вестминстерского университета. За соседним столиком сидели преподаватели нашего универа — узбеки и один иностранец, которые на русском и английском взахлеб обсуждали мой пост. Они говорили: «Вы видели, что сделал этот парень? Откуда у него эти цифры? Кто ему слил наводки? Какая смелость!».

И тут один из них вспоминает: «Слушайте, а ведь автор — Базаров! Это же наш Базаров?».

Дело в том, что в университете преподавал финансист М. Базаров. Его студенты постоянно путали наши почты: у него адрес был bazarovm@wiut.uz, а у меня со времен учебы — mbazarov@wiut.uz. Мне годами падали письма с просьбами о продлении дедлайна или вопросы с уточнениями по заданиями и предметам. И вот преподаватели сидят и всерьез гадают: неужели наш спокойный Базаров решил объявить войну Минфину?

Я не выдержал, повернулся к ним и говорю: «Вообще-то Базаров — это я».

Надо было видеть их лица. Они онемели. В их глазах читался первобытный ужас напополам с восторгом. В этот момент мой мозг получил смертельную дозу гордыни: мне показалось, что система уязвима, что сила открытых данных и иронии способна менять правила игры, а общество готово проснуться.

2. Потешная война: следователь Эргашев, сим-карта Beeline и «пескари» Спецслужбы отреагировали мгновенно, но сначала очень неуклюже.

Мне позвонил старший следователь следственного управления СГБ Эргашев и пригласил «на беседу». Я прекрасно понимал, что такое «беседа» в подвалах на Гвардейской, и устроил из этого публичный театр. После правильного и грамотного пиара в медиа и правильной работы с международными организациями, я приехал к зданию СГБ с адвокатом, включил сарказм и потребовал соблюдать карантинные протоколы. На проходной началась клоунада: у адвоката начали демонстративно мерить температуру сломанным градусником, путались в журналах, а сам Эргашев так и не соизволил спуститься.

Я развернулся, поехал домой и накатал открытую жалобу председателю СГБ генералу Абдусалому Азизову, где официальным юридическим языком потребовал «уволить старшего следователя Эргашева за лень и профессиональную непригодность», поскольку офицер государственной безопасности не способен организовать встречу в собственном ведомстве. Ташкент лежал от хохота. Никто никогда не разговаривал с чекистами в таком тоне. Кстати, это стало одной из причин почему текущий режим Мирзияева решил передать функции низового запугивания и работы с журналистами, активистами и правозащитниками на МВД с СГБ.

Следом начались чудеса со связью. Оператор Beeline Uzbekistan (холдинг VEON) внезапно в одностороннем порядке заблокировал мою сим-карту, перехватил доступ к личному кабинету и попытался слить мои авторизационные смс-коды третьим лицам. Техподдержка несла детский лепет о том, что «кто-то когда-то зашел с компьютера и забыл разлогиниться». Я проконсультировался с инженерами из телекома и выкатил фактуру: такую операцию внутри сети можно провернуть только с прямого ведома руководства компании по негласному запросу спецслужб. Скандал вышел на международный уровень, ударив по котировкам VEON, и вскоре генеральный директор компании покинул свой пост.

Тогда же я написал пост о «подконтрольных блогерах». Мне в личку тут же прибежал один из популярных ташкентских инфлюенсеров (сейчас уже носитель множества медалей и чуть ли не главный медиапродюссер) и взмолился: «Миразиз, убери упоминание, что мы подконтрольны ГБ! Ты что, не понимаешь, где мы живем? Нам всем звонят из МВД и СГБ. Мы все пишем объяснительные "осознал, больше не буду", потому что за нас никто не заступится! Народ недельку почирикает в заблокированном Фейсбуке и забудет, а нам здесь жить!».

Он был абсолютно, на сто процентов прав. Это был глас того самого социального реализма. Но я-то считал себя умнее всех! Я написал тогда ироничную колонку о «дереве вариантов»: объяснял, что большинство блогеров ловит мелких пескарей, а если ты метишь в крупную акулу, ты должен быть готов просчитывать ходы власти на десять шагов вперед.

Я не понимал одного: акула не играет в шахматы. Акула просто откусывает голову.

3. Реальная мишень: почему на самом деле взбесилась власть
В публичном пространстве узбекская пропаганда позже сделала всё, чтобы стереть память о моих антикоррупционных расследованиях. Но силовики взбесились вовсе не из-за постов о морали. И вероятно даже не за шутку про Службу Гей Безопасности, собравшей миллионы просмотров, и порадовавших “коллег” из МВД.

Осенью 2020 и зимой 2021 года мои клиенты по телесной терапии — среди которых были люди из аппарата правительства и крупного бизнеса — продолжали делиться со мной закрытой фактурой. Я стал вскрывать строительный беспредел в Ташкенте: точечную застройку, снос парков, уничтожение исторического центра и, главное, структуру собственности девелоперских картелей.

Нити вели напрямую к столичному градоначальнику Джахонгиру Артыкходжаеву и к строительным холдингам, аффилированным с зятьями президента Мирзиёева. В постах я часто называл конкретные адреса, фирмы-однодневки и суммы.

В авторитарном феодализме вы можете сколько угодно критиковать дороги или плохих учителей, и даже снос домов — власть это перетерпит. Но когда независимый человек, не встроенный ни в один клан, начинает лезть в кошельки «семьи» и обнародовать распределение земли под элитные ЖК — он подписывает себе приговор.

Ликвидировать меня открыто за расследования застроек было тактически невыгодно: это сделало бы из меня мученика антикоррупции и привлекло бы внимание западных кредиторов. Поэтому Служба государственной безопасности запустила классическую восточную спецоперацию: меня нужно было не просто уничтожить, меня нужно было предварительно измазать в дерьме так, чтобы всё общество рукоплескало моей расправе.

4. Технология демонизации: ИГИЛ, анимешники и клеймо «главного гея»
В начале 2021 года в одном из постов и подкастов я мимоходом затронул тему базовых прав человека, сказав простую мысль: наличие в Уголовном кодексе средневековой 120-й статьи («Мужеложство») — это позор для страны, претендующей на инвестиции, и этот закон используется ментами исключительно для шантажа и вымогательства взяток у сограждан.

Чекистская машина ждала именно этого триггера. Капкан захлопнулся мгновенно.

СГБ спустила с цепи пул своих штатных религиозно-националистических блогеров: Шухрата Мусаева, Аброра Абдуазимова (Аброр Мухтор Алий) и Абусалиха Салимова. Эти персонажи начали синхронно заливать в YouTube ролики, где мои слова были нарезаны и вывернуты наизнанку.

В ответ я решил еще больше троллить блогеров и их кураторов из СГБ и АП, что привело к еще больше реакции и многочисленным роликам ИГИЛ в YouTube (тогда на узбекском на платформе не было цензуры именно для узбекоязычного контента, чем они и воспользовались).

В этих видео профессионально использовалась стилистика и эстетика материалов ИГИЛ: тревожная музыка, нашиды, религиозные проклятия и открытые призывы к расправе. Они кричали, что Базаров «ненавидит узбекский народ», «оскорбляет матерей» и «хочет развратить молодежь». Мои аргументы о том, что у меня самого была узбекская девушка (а позже — узбекская жена Саида), никого не волновали, и как вообще я могу участвовать в мифических гей-аниме-парадах, если их нет (гей-парадов в центре Ташкента) и я в них (не в гей, а в аниме сборах) не участвую. Логика умерла.

Спецслужбы распространили слух: в воскресенье, 28 марта 2021 года, Базаров собирает «первый в истории Ташкента ЛГБТ-парад» на площади Амира Темура.

Что было на самом деле? По воскресеньям на сквере возле памятника традиционно собирались подростки — любители японского аниме и корейской поп-музыки (K-pop). Я сам в этот день собирался провести обычную встречу со своими читателями и поиграть в настольные игры, и не собирался на встречу анимешников, и предупреждал в своем канале что из-за моих “терок” с СГБ могут пострадать дети и лучше не встречаться в центре.

Но 28 марта на сквер свезли толпу агрессивных бородатых фанатиков. Они набросились на перепуганных детей-анимешников, избивали школьниц, кричали «Аллаху Акбар» и устраивали погромы в центре европейского Ташкента. Милиция стояла рядом и лениво наблюдала, а государственные каналы выдали картинку: «Народный гнев против провокации Базарова».

Они слепили образ: я — исчадие ада, главный гей страны, ненавистник узбекских женщин и матерей, осквернитель святынь. Темная, исламизированная масса искренне поверила в эту сказку. Я получал до тысячи сообщений с угрозами убийства в день. Почва была подготовлена: теперь со мной можно было делать всё, что угодно.

5. 28 марта 2021 года: три удара битой и перелом голени
Вечером того же дня, 28 марта, около шести часов, я подошел к подъезду дома, где жил.

Я не успел открыть дверь. У подъезда стояли трое рослых мужчин в черных масках и спортивной одежде. В руках у них одного была железная бита, у двух других – другие инструменты.

Они не задавали вопросов и ничего не кричали. Это была профессиональная, хладнокровная силовая зачистка. Один нанес резкий удар битой по голове, оглушив меня. Я упал на асфальт. Второй прицельно, со всего размаха ударил битой по моей левой ноге. Я услышал сухой, отчетливый хруст кости, похожий на звук ломающейся толстой ветки. Это был открытый многооскольчатый перелом большой берцовой кости со смещением. Дальше меня добивали ногами по ребрам и лицу, после чего нападавшие спокойно сели в машину и уехали.

Меня привезли в 16-ю городскую больницу (РНЦЭМП). Я лежал на каталке в приемном покое с хлещущей кровью, торчащей костью и тяжелейшим сотрясением мозга. И кто появился первым? Врачи?

Нет. Первыми в реанимационную палату ворвались сотрудники милиции и оперуполномоченные в штатском. Пока санитары готовили операционную, силовики окружили каталку, начали спрашивать меня про квартиру и где живу, совать мне в лицо бумаги. Кстати, “нападавшие” “игиловцы” из СГБ отняли у меня телефон в ходе нападения и “передали” их следователям (позже следователи изъяли и ноутбук, переписав все пароли). ЕЩЕ РАЗ! НАПАДАВШИЕ, КОТОРЫХ НЕ НАШЛИ (но их имена, звания, телефоны и адреса были позже известны и переданы следствию) ПЕРЕДАЛИ ТЕЛЕФОН СОТРУДНИКАМ ГУВД КОТОРЫЕ ИХ ИСКАЛИ В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР. Вот такой вот юмор, это просто один из многих вопиющих, но трагикомичных фактов вокруг травли меня, заказчиками которого я открыто указал в материалах дела Алламжонова и руководство СГБ (в том числе отца зятя президента Турсунва). С самого начала это был не следственный опрос пострадавшего — это была выемка доказательств у государственного преступника и “врага нации”.

Через пару месяцев, когда я уже мог что-то делать и связаться со знакомыми которые мне помогали, мы провели собственное расследование инцидента. Мы установили личности нападавших: это были действующие сотрудники спецподразделений, мы выяснили их имена, адреса и передали данные в следственный отдел.

Знаете, что ответил следователь? Он глянул на бумаги и спокойно сказал: «Нет, это не они. Мы не будем их вызывать, мы не будем проводить опознание и даже звонить им не станем». Дело о нападении на меня было технично похоронено. Зато против меня самого машина заработала на полных оборотах.

6. Предупреждение отца и судебный фарс подполковника Тажиева
Когда меня выписали из больницы на костылях, мой отец — человек, всю жизнь проработавший в структуре правоохранительных органов и сохранивший контакты на самом верху — попытался вмешаться.

Он поехал по старым связям: был в Администрации президента, в центральном аппарате СГБ и в руководстве МВД. Он сел передо мной, закрыл дверь и сказал тихо:

«Миразиз, ситуация на самом верху. Решение принималось лично. Они передали одно: скажи спасибо, что остался жив. В следующий раз битами бить не будут — уничтожат тебя и всю твою семью. Заткнись, сиди тихо под домашним арестом, не смей пикнуть в интернете и радуйся, что тебе вообще сохранили жизнь».

Я остался дома, раздавленный физически и морально. Моя нога держалась на металлических спицах, голова раскалывалась от малейшего звука, а под окнами круглосуточно дежурила наружка ГУВД Ташкента (потом за несколько месяцев сняли наблюдение).

А дальше начался юридический цирк под управлением старшего следователя по особо важным делам подполковника Тажиева. Меня обвинили по статье 139, часть 3, пункт «г» УК РУз («Клевета из корыстных или иных низменных побуждений»).

В чем же заключалась моя «клевета»?
1. Я назвал Шухрата Мусаева, Аброра Мухтора Алия и Салимова «агентами и сотрудниками СГБ». Суд на полном серьезе признал это клеветой, заявив, что утверждение о работе этих граждан на спецслужбу «порочит их честь и достоинство»!

2. К делу пришили донос некоего школьного учителя Расулова. Оказалось, что 29 марта — на следующий день после того, как мне сломали ногу — оперативники перерыли мой старый закрытый канал в Тиктоке, нашли архивное видео, где я критиковал методы советских школьных учителей, скачали его и принесли Расулову, сказав: «Подпиши, что ты смертельно оскорблен». И он подписал.

На заседаниях Мирабадского суда под председательством судьи Садыкова следователь Тажиев превзошел сам себя. Чтобы доказать признак «корыстных побуждений», он опросил моих реальных клиентов по терапии и лично подтвердил в протоколе: до начала ведения блога Базаров зарабатывал тысячи долларов в месяц, а начав публиковать расследования, потерял всех клиентов и остался без дохода! То есть следствие само документально доказало, что никакой корысти не было, а был чистый финансовый ущерб для меня самого. Но судью Садыкова это не смутило — 21 января 2022 года мне влепили 3 года ограничения свободы с жесточайшим надзором и полным запретом на использование интернета.

Когда мы подали городскую апелляцию, судья городского суда в кулуарах прямым текстом сказал мне: «Миразиз, мы в коллегии всё прекрасно понимаем. Дело заказное от первой до последней строчки. Но нам сверху четко спустили директиву: твоего лица не должно быть в публичном поле. Сиди тихо, отбывай свои три года надзора, не дергайся — и дай нам спокойно вытеснить тебя из страны».

7. Уроки разбитого корыта: почему Макаренко был прав
Когда меня избили, в узбекском сегменте интернета начался настоящий национальный праздник. Тысячи комментаторов ликовали: «Так ему и надо!», «Мало дали!», «Сломали ногу собаке!».

Люди, ради которых я вскрывал распил трехсот миллионов долларов ковидного фонда, люди, чьи больницы остались без аппаратов ИВЛ, а дети — без нормальных школ из-за воровства чиновников, искренне радовались тому, что мне перебили кости. Они с пеной у рта защищали режим, который их обворовывал, и проклинали человека, который пытался ткнуть их носом в документы.

И в этот момент до меня наконец дошло то, что умные прагматики понимали с самого начала.

Пока я с романтическим пафосом ломал себе жизнь и здоровье, успешные ташкентские блогеры вроде Никиты Макаренко прекрасно обустраивали свой быт. Они не лезли под бейсбольные биты. Они вовремя поняли правила игры: дружи с Комилом Алламжоновым, люби Мирзияева сильнее чем северокорейцы своего лидера, хвали «реформы Нового Узбекистана», критикуй по мелочам плохие автобусы или спиленные деревья, получай государственные рекламные контракты, гранты и катайся в заграничные пресс-туры. Они были частью витрины режима — сытые, довольные, уважаемые властью и принятые обществом.

Макаренко, комментируя разгром вокруг меня, тогда саркастически бросил: «Ну вот, Базаров сам виноват, доигрался со своим идиотизмом и радикализмом». Ну и призвал к преследованию меня со стороны властей у себя в блоге.

И знаете что? Никита был прав.

С точки зрения законов выживания в авторитарной Азии он поступил как мудрый, взрослый человек. Он сохранил здоровье, деньги и статус. А я поступил как клинический идиот: потерял заработок, остался калекой, получил судимость и подверг смертельному риску самых близких мне людей.

Я думал, что три года надзора сломают меня окончательно. Но во мне все еще теплился ядовитый огонек веры в то, что систему можно перехитрить из подполья.

Так в 2022 году родился проект Voilà Mahalla — и начался третий раунд моей войны с ветрянными мельницами и разумом, закончившийся похищением и общением с кабинетом будущего министра внутренних дел.

ЧАСТЬ 3. VOILÀ MAHALLA, СЕРЫЙ «МАТИЗ» И СВАДЬБА ПОД НАРУЖКОЙ: КАК РАБОТАЕТ ТАШКЕНТСКИЙ РЕАЛИЗМ

1. Жизнь под надзором: почему сидеть овощем не получилось
После приговора Мирабадского суда в январе 2022 года я получил три года ограничения свободы. Формально мне запретили всё: интернет, публичные высказывания, выход из дома с девяти вечера до семи утра и выезд из Ташкента.

Система искренне верила, что вопрос со мной закрыт. Логика силовиков была проста: ногу сломали, уголовку навесили, доходы обнулили, страхом обложили — теперь парень будет сидеть тихо, трястись от каждого стука и дожидаться, пока его тихо выдавят из страны.

Но проблема любого авторитарного режима в том, что он мыслит шаблонами. Если закрыть человеку рот официально, он не перестает думать. А сидеть три года на диване, глядя в стену и слушая, как у подъезда урчит мотор дежурного милицейского «Кобальта», — это верный способ сойти с ума.

Поэтому я сделал то, что умел лучше всего: ушел в глубокое, анонимное цифровое подполье.

2. Voilà Mahalla: анонимная редакция и 3-е место Алламжонова
В 2022 году я запустил независимое молодежное медиа Voilà Mahalla (Mahalla Media).

Это не был личный блог Базарова. Я выстроил совершенно уникальную для Узбекистана горизонтальную структуру: в закрытом чате авторов собралось около ста человек — студенты ташкентских вузов, молодые городские активисты и даже рядовые сотрудники районных госорганов, которым осточертел цирк на местах. Люди присылали инсайды прямо со строек, из министерских коридоров и университетских аудиторий.

Проект рос как на дрожжах: суммарно мы собрали больше 25 000 подписчиков. Мы делали то, о чем официальные СМИ боялись даже заикнуться:

• делали глубокую экономическую аналитику взлета цен на аренду жилья в Ташкенте после наплыва релокантов в 2022 году;

• вскрывали коррупционную изнанку катастрофического энергетического коллапса в Узбекистане зимой 2022–2023 годов;

• провели единственный в стране независимый социологический опрос об отношении граждан к конституционному референдуму 2023 года;

• первыми опубликовали расследование о массовых незаконных облавах милиции на подростков (по следам истерии вокруг «ЧВК Рёдан» весной 2023 года) и вскрыли факты сексуальных домогательств к задержанным несовершеннолетним в районных отделах милиции.

Мы не были унылыми морализаторами. Мы говорили на языке мемов, городского сарказма и иронии.

Один из материалов Mahalla Media был наш шуточный рейтинг «Самых хитрых чиновников Узбекистана». Почетное третье место в этом хит-параде у нас заслуженно занял Комил Исмаилович Алламжонов. Мы подробно и с юмором разобрали его феноменальную способность капитализировать аппаратный ресурс: от принудительной подсадки всего бизнеса страны на бухгалтерский софт «Soliq Info» и «BEM» до создания монополии для автошкол «Avtotest» и прохождения онлайн-курсов в Гарварде, которые местный пиар подал как «окончание Гарвардского университета».

Норвежский Хельсинкский комитет (NHC) выделил нам два небольших пилотных гранта на операционку, а американский National Endowment for Democracy (NED) провел институциональный аудит проекта и готовился утвердить грант на его масштабирование.

Всё это делалось прямо под носом у службы пробации. Но перед референдумом в мае 2023 года зачистка информационного поля в Ташкенте перешла в терминальную стадию.

3. 19 мая 2023 года: серый Matiz, драка до крови и явление участкового 19 мая 2023 года, около пяти вечера, я вышел из дома.

Ко мне подошли двое рослых мужчин в гражданской одежде. Без формы, без жетонов, без удостоверений. Они молча схватили меня под руки и начали заталкивать в припаркованный серый Daewoo Matiz без номеров, где за рулем сидел третий.

И тут у меня сорвало планку.

В марте 2021 года меня уже избивали у подъезда трое громил с битами. Память о раздробленной кости и костылях включила чистый животный страх: я был на сто процентов уверен, что это опять оперативники СГБ приехали меня ликвидировать или калечить, а нападение снова спишут на «неизвестных хулиганов».

Я не стал покорно садиться в машину. Я начал драться так, как не дрался даже в детстве на Ташсельмаше.

Это была дикая, ожесточенная бойня на заднем сиденье и возле машины. Трое здоровых оперативников явно рассчитывали, что перед ними интеллигентный очкарик-блогер, который обмочится от страха. В итоге через пару минут драки салон Матиза был залит кровью, на операх висели клочья разорванной одежды, а одному из них я от панического ужаса за свою жизнь буквально чуть не перегрыз горло зубами.

Я орал на всю улицу, отбиваясь ногами и руками. На шум из окон и подъездов выскочили соседи со всего двора и начали отбивать меня от нападавших, думая, что средь бела дня бандиты средь бела дня убивают человека.

Драка продолжалась до тех пор, пока во двор в мыле не прибежал наш районный участковый милиционер. Увидев побоище, он в дикой панике замахал руками и закричал на весь двор:

«Миразиз, стой! Стой, не бей их! Это не СГБшники тебя убивать приехали! Это реальные опера МВД, они тебя просто в ГУВД увозят!».

Только в этот момент я разжал зубы.

Позже адвокат Сергей Майоров подал официальную жалобу на имя руководства ГУВД по факту незаконного силового захвата и удержания человека, о чем даже написало ташкентское издание Podrobno.uz. Но 19 мая меня в наручниках доставили на улицу Мовароуннахр — в главное здание ташкентской милиции.

4. Допрос в ГУВД: 10 часов саркастичного психоанализа
Меня продержали в здании ГУВД больше восьми часов. Это был не стандартный процессуальный допрос с протоколом, а изматывающая психологическая дуэль.

Следователи пытались давить, орать, применять физические методы воздействия, запугивать реальным сроком. Но после открытого перелома и пережитого кошмара 2021 года угрозы тюрьмы на меня не действовали. Страх отключился, включилась холодная защитная реакция.

В ответ на их попытки прессовать я включил непрерывный, саркастичный психоанализ.

Я методично, на протяжении почти десяти часов, разбирал по косточкам личности сидевших передо мной следователей. Я начинал с гомо-шуток, препарировал их скрытые латентные комплексы, детские травмы, страх перед начальством и экзистенциальную нищету их службы. Я бил по их патриархальной картине мира с такой хирургической точностью, что у бедных оперов начинали трястись руки.

В какой-то момент один из следователей сорвался в настоящую истерику, начал орать и угрожать, что пристрелит меня прямо в кабинете. (И избил конечно). Слух о происходящем разнесся по этажам: в кабинет начали заглядывать другие сотрудники ГУВД просто для того, чтобы посмотреть на меня как на неведомую диковинку — человека, который, сидя в наручниках, доводит следственную группу до нервного срыва.

Но цирк закончился, когда на стол лег главный козырь.

5. Ликвидация Mahalla: ультиматум генерала Ташпулатова
Приказ о нейтрализации медиа исходил лично от тогдашнего начальника ГУВД Ташкента генерал-майора Азиза Ташпулатова (сейчас министра внутренних дел Узбекистана).

Следователи положили передо мной материалы оперативной разработки. Они вычислили авторов чата. Около ста человек — студенты, молодые девчонки и парни, писавшие для Voilà Mahalla.

Ультиматум был сформулирован предельно просто и без сантиментов:

«Нам на тебя плевать, Базаров. Мы знаем, что ты отбитый наглухо. Но вот списки твоих авторов. Если ты прямо сейчас при нас не удалишь проект полностью — сегодня же ночью на авторов открываются уголовные дела. Мы сломаем судьбы этим детям, выгоним из институтов и пустим по этапу. Выбирай: твой паблик или их жизни».

Это был классический захват заложников. Я мог рисковать собой сколько угодно, но делать из доверившихся мне ребят лагерную пыль ради сохранения анонимного канала и нескольких инстаграм-аккаунтов я не имел права.

Я зашел в панель администратора и собственными руками удалил канал Voilà Mahalla, уничтожив базу данных и архив. Проект, в который были вложены тысячи часов работы, прекратил свое существование.

Ночью меня выставили из ГУВД. Я вернулся домой хромая и с синяками от избиений, без канала, с разодранными в кровь руками.

А провластные медиа-обслуги и блогеры привычно злорадствовали в соцсетях: «Ну и поделом этой Махалле, Базаров снова получил по заслугам». Они искренне радовались победе дубинки над текстом.

6. Свадьба под наружкой: «Главный гей женится!»
После уничтожения Voilà Mahalla мне оставалось досидеть под надзором около года. Я не лез в бутылку, соблюдал предписания инспекции пробации и жил максимально закрыто.

И именно в этот период фарс узбекской государственной пропаганды достиг своего апогея.

Мы с Саидой Джумановой решили расписаться.

Пикантность ситуации понимал весь Ташкент. Узбекские провластные блогеры, пропагандисты и имамы накручивали узбекоязычную аудиторию тем, что Миразиз Базаров — это «лидер гей-движения», «организатор гей-парадов на сквере Амира Темура» и главный враг традиционных ценностей. Государственное ТВ и ролики МВД без зазрения совести монтировали кадры с фанатами аниме и нарезки с каналов ИГИЛ, внушая населению, что Базаров призывает к содомии и называет всех узбечек проститутками (или призывает к содомии и проституции).

И тут «главный гей республики» идет в обычный ташкентский ЗАГС жениться на узбекской девушке!

В день свадьбы силовики устроили форменную комедию. Территорию вокруг банкетного зала и ресторана оцепили сотрудники наружного наблюдения ГУВД. Я это четко зафиксировал, как и некоторые мои товарищи, но в целом, никто из гостей не понял, что происходит. Некоторые сидели с камерами и фотоаппаратами с телеобъективами, фиксируя происходящее. Видимо, генерал Ташпулатов всерьез опасался, что свадьба — это хитроумная провокация, и прямо на выходе из ЗАГСа или позже ресторана начнется шествие анимешников.

Мы же в ответ в прикол, с друзьями спели «Я начал жить в трущобах городских», отсылая на то, что мы Бригада (преступников, ведь некоторые мне помогали делать Mahalla Media).

Когда мы с другом вышли покурить на крыльце ресторана, я увидел в двадцати метрах припаркованный автомобиль с тонированными стеклами, откуда в торчал объектив милицейской камеры.

Я не сдержался: поднял руку, широко заулыбался и громко помахал оперативникам:

«Привет, друзья! Снимайте внимательнее: главный гей Узбекистана женится! Покажите запись руководству, пусть порадуются за молодую узбекскую семью!».

7. Билет в Батуми и иллюзия финала
В июле 2024 года трехлетний срок ограничения свободы подошел к концу.

Оставаться в Узбекистане дальше было равносильно самоубийству. Государство ясно дало понять: любой новый неосторожный вздох — и мне не просто нарисуют реальный срок, а упакуют на десятку в колонию строгого режима.

Мы собрали все наши сбережения, упаковали вещи, взяли семью, жену Саиду и вылетели из Ташкента в Грузию.

В сентябре же 2024 года, не без помощи (о ирония!), ГУВД и лично Ташпулатова, получив и восстановив все документы после отбытия срока, и свадьбы, мы приземлились в Батуми.

Мне казалось, что самое страшное позади. Я выжил под ударами бит, выстоял перед генералом Ташпулатовым, сохранил жизнь и вывез семью в безопасное пространство.

На связи уже была Надежда Атаева — президент французской правозащитной ассоциации AHRCA. Она ласково успокаивала мою мать, уверяла, что «дело чести европейского сообщества — защитить героя», и обещала оформить французские гуманитарные визы буквально за пару недель.

Я еще не знал, что впереди меня ждал новый круг ада — не с сапогами узбекских оперов, а с циничным, сытым, грантовым лицемерием европейских институтов, которое обойдется моей семье в десятки тысяч долларов и сломает здоровье моей матери.

ЧАСТЬ 4. БАТУМИ, ТБИЛИСИ И ГРАНТОВЫЙ КАРТЕЛЬ: КАК МЕНЯ УЧИЛИ ЛЮБИТЬ ЕВРОПЕЙСКИЕ ЦЕННОСТИ

1. Кавказский берег и иллюзия спасения
Когда в сентябре 2024 года мы сошли с трапа самолета в Батуми, мне казалось, что самое страшное позади. После трех лет надзора, ментовских шагов в прихожей и сломанной берцовой кости влажный аджарский воздух казался воздухом абсолютной свободы.

Мы сняли квартиру у моря. Рядом была мама, рядом была Саида. Я наивно полагал, что авторитарный ад закончился, а впереди — нормальная цивилизованная жизнь под защитой международного права.

Ведь на прямой связи с нами почти круглосуточно находилась Надежда Атаева — президент французской ассоциации «Права человека в Центральной Азии» (AHRCA), признанная в Брюсселе и Париже фигура, рукопожатный партнер крупнейших европейских фондов. Она буквально пела в трубку моей матери:

«Успокойтесь, всё под контролем! Вы заслужили покой. Миразиз — герой, которого знают по всему миру. У меня прямые выходы на МИД Франции, всё уже на мази. Сидите спокойно у моря, максимум две недели, ну от силы месяц — и вам вклеят гуманитарные визы. Франция ждет!»

Это звучало настолько убедительно и уверенно, что мы поверили. Нам и в голову не могло прийти, что за этими медовыми речами опытной диссидентки стояла отработанная годами хищническая схема.

2. Два месяца в Батуми, переезд в Тбилиси и экономика выкачивания
В Батуми мы провели около полутора месяцев. Море, солнце, иллюзия передышки. Но две недели прошли, потом месяц, а из Парижа не поступало ни одного официального документа.

Начались первые тревожные звоночки. Как только я заикался: «Надежда, может, мне самому написать в консульство? Может, связаться с другими фондами?» — в ответ немедленно включалась истерика:

«Ты что! Ни в коем случае! Никуда сам не пиши, ни с кем не говори, посты в фейсбуке не смей выкладывать! Ты всё испортишь! Французская бюрократия очень нежная, они обидятся. Сиди тихо, я сама всё веду!»

К концу осени курортный Батуми опустел, начались дожди, и мы перебрались в Тбилиси, где нам предстояло провести долгие месяцы в подвешенном состоянии. И вот тут «две недели» окончательно превратились в бесконечный день сурка.

Мы попали в классический капкан, который в закрытых отчетах стыдливо называют Predatory Gatekeeping (хищнический гейткипинг). Его суть примитивна: грантовая организация полностью изолирует беженца от внешнего мира, отрезает от прямых контактов с донорами и посольствами, создавая иллюзию, что без ее монопольного посредничества человек пропадет.

А параллельно шла тихая, методичная финансовая утилизация нашей семьи.

Поверив обещаниям Атаевой о быстрой эвакуации, мы перед отъездом спешно, по бросовой цене ликвидировали нашу единственную квартиру в Ташкенте. Это была наша подушка безопасности, семейный капитал, накопленный годами. И эти деньги начали таять с катастрофической скоростью.

Жизнь в Тбилиси втроем, аренда квартир по взвинченным ценам, бесконечные покупки дорогостоящих лекарств для мамы, переводы справок, нотариусы, пошлины. За восемь месяцев искусственно затянутого ожидания, непредвиденных трат из-за здоровья и переездов, мы сожгли на простое физическое выживание от 25 до 30 тысяч долларов из тех самых квартирных денег.

Но Атаевой этого было мало.

3. Наличные без расписок: $6 000 и заложнический капитал
Узнав, что у нас на руках есть живой кэш от продажи ташкентской недвижимости, Надежда включила тяжелую психологическую артиллерию.

Она заявила:

«Если французские социальные службы увидят, что у вас есть сбережения, вам откажут во всех пособиях и жилье! Вы должны выглядеть абсолютно нищими. Передайте мне шесть тысяч долларов наличными без всяких расписок. Я их сохраню, а когда вы прилетите в Париж к концу 2024 года, я вам до цента всё верну прямо в аэропорту».

Мама, воспитанная в советском безоговорочном доверии к «уважаемым людям», отдала эти $6 000 через посредников еще в Ташкенте. Никаких приходных ордеров, никаких целевых счетов. Деньги просто растворились в ее личном кармане.

Позже, когда обман вскрылся и я стал требовать средства назад (потому что мама слегла с гипертоническим кризом за двести и не на что было покупать препараты), Атаева начала кормить нас баснями: то у нее «взломали телеграм», то заболел муж, то YouTube удалил канал ассоциации.

С дикими боями, кусками через систему RIA и каких-то мутных курьеров в Ташкенте удалось вернуть часть суммы. Но $3 300 так и остались у нее — как классический «заложнический капитал», удерживаемый для того, чтобы заткнуть мне рот. Позже мы и их вернули, через заведение дела в Европрокуратуре и OLAF.

4. Бесплатный рабский труд и визовое надувательство
Но самое отвратительное во всей этой истории — даже не деньги. Самое смешное — это то, как из меня сделали бесплатного литературного раба.

Ассоциация AHRCA годами выигрывает европейские гранты на мониторинг прав человека в Центральной Азии (в том числефинансируемые структурами ЕС вроде NDICI и шведским агентством SIDA). Но чтобы отчитываться перед Брюсселем и Стокгольмом, нужны сложные аналитические тексты, написанные хорошим академическим языком. Сама Надежда писать такие тексты не хотела, ей важно было встречаться в Европарламенте на многочисленных официальных говорильнях и постоянно быть на связи с очередным бедолагой из Центральной Азии, чтобы использовать и его для освоения грантов.

И она нашла идеальный выход. Пока я сидел сначала в Ташкенте на иголках, боясь лишний раз выйти на улицу, потом уже в Тбилиси, Атаева регулярно сгружала на меня работу. Она делала это с потрясающим цинизмом: стоило мне заикнуться о визах или здоровье, как через десять минут прилетало сообщение: «Миразиз, срочно нужна твоя помощь! Надо написать концепты отчетов: ранние браки, многоженство, пытки...».

Понимая, что моя семья находится у нее на крючке, я садился за стол.

Например, написал для нее два фундаментальных аналитических отчета по Центральной Азии и кучу сопроводительных материалов. С глубокой фактурой, социологией, юридическими выкладками. Она забирала эти тексты, ставила свою подпись, отправляла европейским донорам, успешно закрывала многотысячные бюджеты — а мне не заплатила за эту работу ни единого цента. В их внутренней номенклатуре это цинично называлось «волонтерской помощью».

А что же происходило с обещанной французской визой?

К маю 2025 года, когда прошло уже восемь месяцев ожидания, у меня лопнуло терпение. Я потребовал показать переписку с посольством и выписку из личного кабинета France-Visas.

И тут открылась правда, от которой у меня перехватило дыхание: за эти восемь месяцев Надежда Атаева не сделала вообще ничего. Там был драфт подачи, куда она просто загрузила мои же файлы.

Всё визовое досье — все биографические справки, юридические обоснования, переводы документов, хронологию нападения 2021 года, ссылки на мандаты ООН — от первой до последней строчки готовил и писал я сам. Она была просто пустой прокладкой, которая держала нас в заложниках, чтобы бесплатно доить мои мозги и прикрывать свое безделье перед европейцами.

5. Май 2025: разрыв и удар по брюссельскому узлу
23 мая 2025 года я официально и бесповоротно разорвал все отношения с AHRCA.

Я понял: если сидеть дальше и молчать, мы просто сгнием в Тбилиси без денег, без документов и с больной матерью на руках. Я сел за компьютер и составил жесткий, юридически выверенный меморандум о фактах вымогательства, незаконного удержания средств и принудительного труда.

Я не стал устраивать базарную ругань в соцсетях. Я нанес удар точно по тому месту, которое эти организации боятся больше всего на свете — по донорскому комплаенсу.

Я вышел напрямую на головную организацию в Брюсселе — IPHR (International Partnership for Human Rights) и лично на ее программного директора Рэйчел Газовски (Rachel Gasowski). Я положил перед ними факты: AHRCA является вашим суб-грантополучателем. Вы закрываете глаза на то, как у беженцев выманивают кэш и заставляют пахать без договоров, прикрываясь европейскими программами. Если эти данные уйдут в Европейское бюро по борьбе с мошенничеством (OLAF) и налоговые службы Бельгии и Франции — под аудит и заморозку бюджетов попадет вся цепочка, включая саму IPHR.

Эффект был мгновенным. Брюссельские боссы оценили масштаб токсичности. Рэйчел тут же надавила на Атаеву сверху, заставив ее прекратить саботаж и начать судорожно возвращать украденные деньги.

Мы начали экстренно пытаться переподать документы на визу самостоятельно, привлекая ребят из Сахаровского центра. Но драгоценное время было упущено: европейская правозащитная мафия своих не сдает. Как только я пошел против Атаевой, перед нами включился глухой бойкот большинства европейских фондов и НКО.

6. Тбилисский феномен: как шутка «ФБК 2.0» помогла 50 людям
Параллельно со всей этой грязной визовой возней жизнь в Тбилиси требовала какого-то выхода.

После начала войны в Украину и мобилизации Грузия была буквально наводнена тысячами российских политических эмигрантов, активистов и журналистов. Я смотрел на этих людей и видел в них себя образца 2021 года: сломанные, дезориентированные, загнанные в угол, с тяжелейшим посттравматическим синдромом (ПТСР), парализованные паническими атаками и не понимающие, как жить дальше.

В то же время официальная оппозиционная эмиграция — все эти сытые «лидеры демократии» из ФБК и прикормленные фонды — занимались привычным делом: делили донаты, устраивали грызню за белые пальто и крутили ботофермы (позже по одной из них мы делали расследование с Сергеем Носовым, тоже с нулевым результатом – шум никому не нужен).

И тогда я решил над ними зло пошутить.

Мы запустили проект под провокационным названием «ФБК 2.0» (в шутку расшифровывая его как «Феминистско-большевистский комитет»). Это начиналось как чистый троллинг зажравшейся оппозиционной номенклатуры. Но внутри этой оболочки мы развернули реальный, живой проект — Psy Week («Пси-неделя»). Проект завирусился как прикол и широко известен среди русскоязычного Тбилиси, но сначала мало кто приходил — было непонятно, это такая шутка для привлечения людей или это просто мем не связанный с реальностью.

Я жк вспомнил свои четыре года практики телесно-ориентированной терапии в Ташкенте и групповые встречи. Мы начали проводить регулярные, абсолютно бесплатные группы психологической саморегуляции и взаимной поддержки для беженцев с ПТСР. Сначала никто не шел — люди боялись. Потом мы стали звать друзей, знакомых, заработало сарафанное радио.

В итоге через нашу «Пси-неделю» прошло более 50 человек. Мы учили людей элементарным, спасительным вещам: как снимать мышечные зажимы при панике, как дышать при наплыве страха, как заземляться и не сходить с ума в эмиграции без копейки денег. Это была самая чистая, честная и полезная работа за все последние годы — безо всяких грантов, отчетов и лицемерия.

Но самое смешное — как на это отреагировала российская государственная машина!

Пока российские оппозиционеры в твиттере спорили о форме прекрасной России будущего, Министерство юстиции РФ прислало мне официальное предостережение! Российские силовики на полном серьезе усмотрели в нашей бесплатной психологической помощи политбеженцам «потенциальную экстремистскую деятельность» и начали готовить на меня материалы для признания иноагентом. Я хохотал: узбекские спецслужбы сделали из меня «организатора гей-парадов», а российские чекисты решили записать в «опасные экстремисты» за упражнения по снятию диафрагмальных зажимов!

А параллельно мы с коллегами запустили инструмент CAT AGI и начали независимый аналитический мониторинг подготовки к парламентским и муниципальным выборам в Грузии, вскрывая аномалии и теневые сетки влияния.

Шутки закончились в августе 2025 года.

7. КПП Садахло: удар под дых на границе
В августе 2025 года у нас подошел к концу стандартный срок законного пребывания в Грузии.

Для всех русскоязычных мигрантов в Тбилиси процедура «визарана» была рутиной: садишься на маршрутку, доезжаешь до границы с Арменией, переходишь нейтральную полосу, ставишь штамп и возвращаешься обратно еще на год.

Мы собрались всей семьей. Доехали до КПП «Садахло». Перешли армянскую сторону, развернулись и пошли на грузинский паспортный контроль.

Пограничник взял наши паспорта, долго вглядывался в монитор, затем куда-то позвонил. Через несколько часов ожидания, совещаний и звонков, к нам вышел офицер и с каменным лицом протянул бланки отказов:

«Во въезде в Грузию отказано. Пункт "Иные причины, предусмотренные законодательством Грузии"».

Без объяснений.

В Тбилиси осталась арендованная квартира со всеми нашими вещами, одеждой и архивами. Грузинские власти просто и технично выставили нас вон. Возвращаться назад было некуда.

Мы развернулись и поехали в Ереван.

Так начался наш финальный, армянский тупик — где мне предстояло столкнуться с полным отказом 18 международных фондов, написать научный аудит на 98 страниц, выиграть и закрыть контракт FIDH, окончательно похоронить иллюзию французской визы и наконец понять, почему во всей этой истории победили Алламжонов и Макаренко.

ЧАСТЬ 5. МАНИФЕСТ ДИОГЕНА: ОДА ГЕНИЮ НИКИТЫ МАКАРЕНКО, ТАШКЕНТСКИЙ РЕАЛИЗМ И МОЙ ВЕЖЛИВЫЙ УЛЬТИМАТУМ
1. Ереванский тупик, сэкономленные миллионы ЕС и научный аудит в никуда
В августе 2025 года, когда грузинские пограничники на КПП «Садахло» развернули нас без объяснения причин по дежурной графе «иные основания», мы оказались в Ереване.

Семейные сбережения от проданной ташкентской квартиры таяли на глазах. Я по старой памяти попытался обратиться к международной сети солидарности, разослав сигналы бедствия почти в два десятка профильных фондов. Ответ европейской бюрократии был образцовым: семнадцать организаций либо отделались отписками про «ограниченные мощности и несоответствие мандатам», либо ушли в глухой игнор. Единственное, что тогда удалось получить — это разовый экстренный грант от европейского фонда на жизнеобеспечение, которого хватило ровно на то, чтобы снять угол в Ереване, купить маме лекарства и продержаться шесть месяцев. Мы отчитались за каждый цент, отчет официально закрыли без замечаний — и на этом институциональная щедрость закончилась.

Тогда я наивно решил, что смогу пробиться головой. Мы с коллегами подняли открытые базы данных и выдали фундаментальный 98-страничный аналитический аудит «The Implementation Gap» по системным рискам в банковском секторе и госуправлении Армении. Еврокомиссия даже официально зарегистрировала его под входящим номером Ares(2026)1791093, а препринт был задепонирован в SSRN и CERN/Zenodo.

Более того, если открыть официальные реестры, то формально по моим материалам и обращениям запущен целый веер процедур:

• открыто официальное расследование в Европейском бюро по борьбе с мошенничеством (OLAF, дело OC/2026/0402);

• зарегистрирован трек в Европейской счетной палате;

• открыты комплаенс-кейсы во Всемирном банке (Case FY26-GRS-4755) и Азиатском банке развития (ADB OAI Case C 26 0031).

Формально я спас европейским налогоплательщикам как минимум несколько миллионов евро, вскрыв схематозы и заблокировав распилы. В Брюсселе чиновники поставили галочки, отчитались об успешном аудите, получили премии.

А мне лично какой с этого толк?

В реальности — ноль цитирований. Ноль откликов. Ноль влияния на мою жизнь и ровно ноль драмов в кармане. При этом все профильные сети НКО и грантовые кормушки внесли меня в негласный блэклист за токсичность и излишнее копание в их карманах. Вся эта гора бумаг и формальных проверок не решила ни одной практической проблемы, не принесла семье ни безопасности, ни копейки денег, а мне лично сделала только хуже. Я сидел ночами над терабайтами цифр, пока нормальные люди крутили коммерцию.

2. Финальный триггер: чистый паспорт, «помощь» Атаевой и точка от SOLVIT
Параллельно развивалась эпопея с французской гуманитарной визой. Досье было железобетонным: мандат спецпроцедур ООН (AL UZB 3/2021), сломанная кость, приговор суда, предупреждение Минюста РФ.

Консульство мариновало нас полгода. И здесь свою неоценимую кулуарную «помощь», судя по всему, снова оказала Надежда Атаева со своей французской ассоциацией: ведь для грантовых монополистов независимый расследователь, подающий документы напрямую и задающий неудобные вопросы про финансы, — это кость в горле. 12 мая 2026 года мне вернули паспорт без визы и штампа, наотрез отказавшись выдать официальный мотивированный бланк отказа («Annexe VI»), обязательный по 32-й статье Визового кодекса ЕС, тем самым заблокировав апелляцию в комиссию в Нанте (CRRV) или во французский суд. Государственный совет Франции (Conseil d'État, решение № 2215/2026) развел руками: обжаловать нечего, бумаги нет.

И вот сегодня, 2 сентября 2026 года, после месяцев консультаций, десятков писем и попыток пробить стену, арбитражный центр SOLVIT France при аппарате Премьер-министра Франции прислал мне свой вердикт. Юрист правительственной службы на полном серьезе советует мне пойти в комиссию CRRV, доступ в которую заблокирован ее же коллегами, и оспорить решение по заявлению, которое я сам официально отозвал еще в июле!

Сегодняшнее письмо из Парижа стало последней каплей. Накопилось всё: предательство Атаевой, издевательства французских консулов, восемнадцать фондов с их трусливыми автоответчиками, ноющие сломанные кости, пустые карманы и осознание полного тупика на фоне международного розыска.

В этот момент я вспомнил Вадима Зубанова. Это известный ташкентский тролль, который ходит по всем веткам комментариев и целенаправленно пишет провокации. Но мне он по-своему даже нравится: пытаясь задеть людей за живое, он виртуозно вскрывает глубинные пласты человеческой психики и обнажает то, во что люди на самом деле верят. Под моим постом про европейские суды Вадим язвительно бросил: «А если вы не отзоветесь, мы напишем в Спортлото!».

И сегодня, прочитав письмо от французского правительства, я от души рассмеялся. Вадим был прав на сто процентов. Я годами писал в европейское Спортлото. Это стало финальным триггером: хватит. Занавес.

3. Возвращение матери в Ташкент и уголовное дело за пересказ открытых данных
Моя семья сломалась намного раньше меня. Еще в декабре, когда мы сидели в холодной неизвестности, последней каплей стало крушение любых иллюзий: изнанка «правозащиты», бесконечное вранье Атаевой, выкачивание семейных накоплений и полное равнодушие европейской грантовой тусовки. Мои близкие не выдержали этого лицемерия и еще в декабре вернулись обратно в Ташкент: просто чтобы жить тихо, забившись в угол и не имея никакого отношения к политике и активизму. И вот теперь выясняется (хотя процессуальные документы защите до сих пор официально не вручены), что на меня в Ташкенте шьют новое уголовное дело по дежурной 139-й статье УК («Клевета») и объявили в межгосударственный розыск!

Повод — два маленьких, совершенно незаметных аналитических текста, которые просто скомпилировали то, что годами висит в открытом доступе, в моих судебных речах 2022–2023 годов и отчетах спецпроцедур ООН (AL UZB 3/2021). В Фейсбуке они давно утонули в ленте, поэтому я продублировал их в Телеграм:

• «Искусство автократии, гарвардские курсы и мои аниме-гей-парады»: https://t.me/bazarov_global/795

• «Искусство монархии 2044»: https://t.me/bazarov_global/798

В первом тексте я с искренним восторгом разбирал гений Комила Алламжонова: как налоговая пересаживала бизнес на его софт «Soliq Info» и «BEM», как строилась монополия автошкол «Avtotest», и как дистанционные курсы английского языка были проданы публике под видом «окончания Гарварда»! А во втором — через простую арифметику конституционных циклов показал, что наш Президент может спокойно править до 86 лет.

И вот за этот невинный короткий политологический постмодернизм узбекское следствие, ссылаясь на то, что Алламжонов и Макаренко якобы смертельно оскорбились, заводит дело и начинает кошмарить визитами мою мать!

4. Ода Никите Макаренко: абсолютная вершина прогрессивного сервилизма
Когда спадает романтическая шелуха, начинаешь трезво оценивать реальность. Кто в этой партии оказался великим гроссмейстером, а кто — круглым, клиническим идиотом?

Посмотрите на Никиту Анатольевича Макаренко. Я говорю это абсолютно серьезно, без тени сарказма: этот человек заслуживает изучения на профильных факультетах. Никита понял законы постсоветской автократии на тысячу голов глубже, чем вся наша наивная диссидентская тусовка вместе взятая.

Пока Базаров ломал ноги об бейсбольные биты, сидел под надзором и нищал в эмиграции, Никита Анатольевич построил безупречную, монументальную бизнес-империю институционального консьержа. Он изобрел и виртуозно внедрил то, что называется «налогом на лояльность ESG».

Вы только оцените масштабы его гения по открытым фактам:

• Индульгенция для монополий: В 2020–2021 годах Никита вел яростную войну против государственного автогиганта под хэштегом #stopuzauto, клеймя их машины как «ведра с болтами». Но стоило UzAuto Motors стать титульным генеральным спонсором глянцевого журнала «Uzbekistan’s Club», как критика мгновенно испарилась! А чтобы корпорациям (Uzum, Kapitalbank, Agrobank) было удобно списывать миллионы долларов на карманное медиа, синдикат учредил национальную премию «Олтин Чинор» по корпоративной социальной ответственности — и торжественно вручает награды тем самым спонсорам, которые оплачивают этот банкет!

• Приватизация дипломатического ресурса: Зачем тратить бюджеты на аренду залов в Лондоне и Париже, если можно открыть ногой дверь в посольство Узбекистана? Никита проводит коммерческие презентации для брендов уровня PepsiCo и Uzum прямо в суверенных залах дипмиссий под прикрытием Венской конвенции, оптимизируя европейский 20% НДС и обходя законы об иностранных агентах (FIRS в Британии и HATVP во Франции)!

• Авиапарк на побегушках: Государственный монополист Uzbekistan Airways, который Никита в 2019 году называл «самой убогой и недружелюбной компанией», к 2023 году внезапно превратился в «наши крылья», где работают «лапочки» и «лучшие пилоты в мире» — потому что государственная авиакомпания совершенно бесплатно или с гигантскими теневыми скидками возит съемочные группы и тяжелые грузы его синдиката в Канны, Париж и Берлин!

• Западный академический щит: Никита — не просто местный блогер. Он стипендиат программы Draper Hills Summer Fellows в Стэнфордском университете (CDDRL, 2021), выпускник McCain Global Leaders (Институт Маккейна, 2023) и бывший преподаватель Webster University! На Западе он выступает как рафинированный европейский урбанист, борец за велодорожки, мозаики и чинары. А когда в феврале 2020 года выселяли театр «Ильхом», Никита гениальным медийным мазком провозгласил Саиду Шавкатовну «Лучом Света», открыв ей триумфальную дорогу на выставки в Лувр и залы ООН в Женеве в обмен на вечный административный иммунитет для своего бизнеса! Нет человека, который может сравниться в искусстве лизоблюдства и превозношения будущей Президентки Страны, ради своей выгоды и общего блага!

• Внутренняя дубинка и виртуозный Lawfare: При этом внутри страны от стэнфордского либерализма не остается и следа. Позавчера Никита смог через суд впаять штраф религиозному блогеру Аброру Абдуазимову, наглядно показав, что своевременное подлизывание Саиде Мирзиёевой ценится аппаратом куда выше, чем связи с СГБ и заигрывание с мракобесной публикой. А вчера он радостно отправил в колонию на 4 года и 2 месяца блогера Азиза Хакимова («Comrade Aziz»).

Азиз, при том что мы очень поверхностно, но доброжелательно знакомы и никак не критиковали друг друга, мне совершенно не «комрад» — он умудрился в своей голове шизофренически соединить ностальгию по совку, реальные проблемы давления на русскую культуру и язык в Ташкенте и ярую поддержку крысеныша Путина (который своим идиотским вторжением в Украину этот самый русский мир как раз под корень и уничтожает). Но сажать человека на четыре года в лагерь за слова в Телеграме — это дикость. И за него стоит вступиться хотя бы из базовой брезгливости к репрессиям. А Никита после приговора открыто ликует, благодарит суд за расправу и на своем канале называет оппонентов «генетической ошибкой», «биологическим мусором», призывая «отправлять ОМОН с дубинками, конфисковывать имущество и вернуть смертную казнь»!

Это же восторг! Это высший пилотаж адаптации! Никита имеет всё: государственную медаль «Шухрат», миллионные бюджеты, дипломатический сервис, почет в Стэнфорде и неприкосновенность.

А что получил Миразиз Базаров? Разбитые кости, три года надзора, уничтоженное медиа, минус десятки тысяч долларов семейных денег, статус бесправного нелегала в Ереване, постоянный страх за оставшихся в Ташкенте близких и клеймо «сумасшедшего гея с аниме-парадами» от толпы, ради которой я лез под каток!

Ну и кто здесь лох? Ответ очевиден. Никита — абсолютный красавчик. А я — набитый дурак.

Поэтому я обращаюсь к молодежи Узбекистана: берите пример с Никиты Макаренко! Будьте гибкими, пойте осанны начальству, берите под козырек, осваивайте бюджеты, стройте дома, пейте раф в кофейнях и благодарите систему. Вы сохраните здоровье, будете уважаемыми людьми и проживете счастливую жизнь. А полезете в правдорубы — система сломает вам ноги, толпа станцует на вашей могиле, а западные фонды вытрут об вас ноги.

5. Точка: я окончательно выхожу из игры
Я отдаю себе отчет в реальности. Мои тексты не собирают стадионов — от силы пару тысяч просмотров. Широкой публике абсолютно плевать.

Но я прекрасно знаю, КТО читает каждую мою строчку. Ее внимательно конспектируют аналитики Администрации президента, кураторы в СГБ и оперативная служба МВД во главе с генералом Азизом Ташпулатовым.

И у меня есть прямое обращение к ташкентским товарищам майорам: прекратите преувеличивать угрозу от Базарова перед условным Мирзиёевым ради того, чтобы повесить себе очередные погонные звездочки за «успешное подавление опасного смутьяна»! Я никогда не был политической угрозой. Всё, что я делал — ковырялся в открытых базах данных, вытаскивал госзакупки и отправлял жалобы в международные банки. Вы меня уже угомонили. Вы выбили меня из страны, обнулили мои деньги, лишили медиа и загнали в тупик. Вы победили, слышите? Не надо продавать наверх фальшивые отчеты о «победе над врагом государства».

Мы до конца даже не знаем, есть ли реальные заявления от Алламжонова и Макаренко, или следователи потом просто сунут им под нос готовые бланки, чтобы те подписали их в качестве «потерпевших» — точно так же, как в 2021 году они подсунули заявление учителю Расулову на следующий день после того, как мне сломали ногу битами.

Я уже направил официальные адвокатские запросы лично Алламжонову и Макаренко, а также в Стэнфорд, Институт Маккейна и Вебстер. Если эти господа утверждают, что они здесь ни при чем и силовики действуют за их спинами — пусть публично и процессуально отмежуются от этого дела. А если подпишут — что ж, это будет достойным венцом их «стэнфордской школы прав человека».

Я сознательно опускаю здесь сотни деталей, фактов и закулисных историй. Если бы я захотел расписать всё подробно — получилась бы книга на сто тысяч слов. И я намеренно не называю многих фамилий, чтобы не подставлять адекватных людей, которые всё еще остаются внутри институтов.

Я пишу это для того, чтобы официально зафиксировать: я полностью, окончательно и бесповоротно прекращаю любую гражданскую, правозащитную, расследовательскую и антикоррупционную деятельность.

Тема закрыта навсегда. Проект «борец Базаров» сдан в утиль.

• Я больше не напишу ни слова о распиле госбюджетов, ковидных фондах или кредитах АБР.

• Я не буду анализировать строительные схемы хокимов и активы высокопоставленных семей.

• Я не буду считать циклы власти до 2044 года.

• Я не претендую ни на чье влияние, кресла или деньги.

Я признаю свое полное социальное и экономическое поражение. Откупоривайте шампанское.

6. Вежливый Диоген: красная линия по матери и условия Мира

Я вышел из игры, но я не позволю отыгрываться на моих близких. Моя семья — это абсолютная красная линия. Мои родственники живут в Ташкенте частной жизнью, они тяжело больны, они не читают соцсети и не имеют никакого отношения к моим текстам, моим исследованиям и моим прошлым ошибкам. Мои условия к руководству МВД и СГБ предельно просты и прагматичны:

Полностью исключить любые формы давления, проверок и создания проблем для моих родственников в Ташкенте.
Окончательно закрыть мертворожденное уголовное дело по статье 139 УК и любым другим статьям, которые следствие пытается пришить к моим аналитическим публикациям.
Снять меня со всех баз межгосударственного розыска.

Если эти условия соблюдаются — мы забываем о взаимном существовании навсегда. Я спокойно живу своей частной жизнью в Ереване, зарабатываю на жизнь коммерцией и исследованиями, и больше никогда не пересекаюсь с узбекским государством. Для системы закрыть это копеечное дело — вопрос пяти минут и одного росчерка пера. Но если попытки использовать семью как заложников продолжатся: Не ждите от меня шумных уличных истерик или пафосных митингов. Я выберу совершенно другую тактику — холодную, монотонную и методичную. Я отлично научился создавать формальные институциональные механизмы. У меня сохранились ясная голова, руки и весь массив задокументированных фактов. Я буду просто долго, монотонно и не спеша, шаг за шагом, цеплять новые и новые юридические крючки: передавать фактуру по каждому причастному лицу — от оперативников СГБ, нападавших в 2021 году, до следователей и генералов, фабриковавших протоколы и захватывавших заложников в мае 2023-го — в международные комплаенс-реестры, контрольные органы зарубежных финансовых институтов и надзорные структуры. Медленно. Скучно. Неумолимо. Я создам системе постоянную, тягучую внешнюю бюрократическую головную боль, которая совершенно точно не стоит того, чтобы продолжать эту бессмысленную вендетту. Оставьте моих близких в покое. Закройте дело. Снимите розыск.

Диоген окончательно закрывает свою бочку. Мне не нужны ваши ~~(тачки, телки, яхты)~~ миллионы (хотя и их хочу, как и любой человек, не ваши, но абстрактные и конкретно мне), мне не нужны европейские гранты (хотя они мне не помешали бы, но своими расследованиями я уже закрыл все дороги до них), и я больше никого не спасаю, кроме себя и близких. Делите пирог, стройте карьеры, процветайте. Я тоже постараюсь учиться у всех вас. Макаренко, Алламжонов и другие потерпевшие по моему, надеюсь, очередному мертворожденному уголовному делу. Вы мне настоящие учителя.

Весь мир театр, (с перерывами на ваш и наш цирк), а я хочу жить. Так что берегите меня, себя, свое и мое тело. Peace!