Возвышенный город — Доктор Герцберг оказывается похитителем мальчика
В те дни по улицам Старого Иерусалима бродил еврей особого склада, звали его Айзик Брекслер. Его профессия заключалась в том, что он должен был следить за чистотой рынка «батрак» — убирать остатки овощей и фруктов. Этим он и зарабатывал на жизнь.
Внешность Айзика была весьма странной: тело его худощавое и длинное, словно тростинка, голова лысая, борода жидкая, губы толстые, а по бокам лица красовались глаза с прищуренным и лукавым взглядом. Его одеяние составляли: длинный шелковый кафтан, ниспадавший до самых лодыжек, а голова была обмотана красноватым шелковым платком и летом, и зимой, по обычаю сефардских мудрецов — и это несмотря на то, что по происхождению Айзик был наполовину ашкенази, наполовину сефард.
Весь мир Айзика и всё его удовольствие в жизни заключались в беспрестанной болтовне и рассказывании своих удивительных историй каждому встречному. Едва ли нашёлся бы человек в тогдашнем Иерусалиме, который не знал бы Айзика, и не случилось ни одного происшествия в иерусалимской жизни тех дней, в которое Айзик не был бы так или иначе вовлечён. Он умел рассказывать о сватовстве, которое ещё не завершилось, о решениях, принятых на тайных собраниях, и о том, что происходило, якобы, при дворах царей и во дворцах князей и министров. Айзик также был сведущ в «высокой политике»: он точно знал, когда русский царь объявит войну Японии, и когда турецкий флот потопит корабли в Дарданелльском проливе. Короче говоря, вся мировая политика была открыта перед тем самым Айзиком, уборщиком рынка с Еврейской улицы.
А уж тем более он знал политику самого Иерусалима! Вот около трех месяцев назад кайзер Вильгельм, император Германии, посетил Землю Израиля. Вся страна, и Иерусалим в особенности, энергично и продуманно готовились к этому визиту. Страх перед Германией владел сердцами турок в полной силе. Городские власти пробили тогда часть древней стены у Яффских ворот, чтобы обеспечить проезд императорских карет со свитой, и весь город жужжал.
Иерусалимские евреи жаждали услышать подробности о визите, и снова именно Айзик разносил и приносил все новости. Он умел, к примеру, рассказать, что вся эта встреча — о которой светская пресса во всем мире трубила на весь свет — якобы состоявшаяся между кайзером Вильгельмом и главой сионистов доктором Герцлем близ «Миква-Исраэль» по вопросу передачи Земли Израиля в руки евреев, — никогда не происходила и не существовала, и что все дело было лишь спектаклем со стороны главы сионистов, который встал на пути, по которому должен был пройти кайзер и протянул ему руку, дабы предоставить материал фотографам и затем опубликовать то, что было опубликовано.
Айзик также рассказал, что все великие мужи Иерусалима противятся тому, чтобы Эфраим Коэн Райс, секретарь общества «Все евреи братья» (КИХ), служил переводчиком у императора у «Врат Славы», которые воздвигли жители Иерусалима у входа в Еврейский квартал, утверждая, что тот способствует созданию светских школ в Святом городе. Он также рассказывал, что сам слышал, как рабби Йосеф Хаим Зоннфельд открыто говорил, что не следует произносить благословение «Благословен Тот, кто наделил Своей славой плоть и кровь», установленное мудрецами, при виде германского кайзера, поскольку немцы происходят от племени Амалека, о котором сказано «истреблю дотла», и потому запрещено благословлять их этим благословением.
Многие похвалы рассказывали знакомые Айзика о нём: он не выходит на свою работу по уборке улиц, пока не сходит окунуться в микву, пока не помолится самую раннию молитву и пока не закончит часть книги «Хок ле-Исраэль», относящуюся к тому дню. Он готов простить и отказаться от всего — от насмешек грузчиков, которые сыплются на его счёт, и от разных прозвищ, которыми дразнят его мальчики — но только не от миквы, молитвы и «Хок». С невероятным упрямством он оберегает эти праведные действия. Близкие ему люди также знали и рассказывали, что каждый вечер он раздавал десятину со своих доходов беднякам, сидевшим у Стены Плача, и многое другое.
Нетрудно представить, что во времена бурных страстей вокруг пропавшего мальчика нашему Айзику хватало «работы», и на каждом собрании, где обсуждалось это дело, Айзик словно появлялся из-под земли. Едва появившись, он тут же становился главным оратором и все внимательно прислушивались к его словам. Ведь Айзик мастерски умел пробуждать живой интерес своими речами, и хотя он часто заикался во время разговора, был настоящим «экспертом» в искусстве ведения беседы. Более того, можно сказать, что его заикание придавало особое очарование его неповторимому образу.
Большую часть года никто не находил времени слушать ежедневные «проповеди» Айзика, но именно теперь рабби Симха Полна ходил за ним и внимательно выслушивал его рассказы о мальчике.
«Говорю вам», — заикаясь с чрезмерной важностью, произнес Айзик после того, как рабби Симха поговорил с ним на рынке, — «что мальчик, которого вы все ищете, находится в доме доктора Герцберга». Он снова утащил его в свою проклятую школу».
— «А откуда ты знаешь?» — спрашивает рабби Симха.
— «Ну, ну, а чего же я не знаю?»
— «И все же…» — пытается рабби Симха снова разговорить его.
— «Ха… ха… ха… » — громко хохочет Айзик, и его большие зубы выпирают наружу. «Что за вопрос — откуда Айзик знает, когда доктор Герцберг ни один вечер провёл в доме водовоза?!…»
Зачем доктору Герцбергу сидеть у водоноса — никто не знает. Возможно, ему понадобилась вода посреди ночи? А может, он просто хотел посидеть один у них в подвале?
Но Айзик настаивает на своём: «Я снова говорю вам, рабби Симха, что именно этот выкрест украл мальчика».
«Ой, ой!» — стонет Айзик — «Вы ещё признаете, реббе, что Айзик был прав». И тут Айзик исчез — он отправился искать другое сборище.
На этот раз слова дворника проникли в сердце рабби Симхи. Он поспешил позавтракать и быстро направился к рабби Тувии.
«Послушай, друг мой», — прошептал рабби Симха на ухо рабби Тувии, — «Сердце подсказывает мне, что мальчик снова у доктора Герцберга. Я хочу немедленно пойти искать его там, чтобы мы не опоздали».
«Кто осмелится войти в дом доктора Герцберга?» — спрашивает рабби Тувия. Страх и надежда одновременно гнездятся у него в сердце. «Ведь он австрийский гражданин, а австрийский посол известен своей непреклонностью из-за политических связей между его страной и турками. Он определенно не позволит тронуть и волоска с головы одного из своих подданных. И тем более, поскольку доктор Герцберг и посол поддерживают тесные дружеские отношения уже долгое время. Нужно хорошо подумать, прежде чем начинать что-то делать».
Рабби Симха немного помолчал, и в его голове промелькнула мысль: «Пойдём к рабби Хаиму — он своей мудростью наверняка укажет нам правильный путь».
По дороге к дому великого мудреца рабби Хаима Зонненфельда, проходя по Еврейской улице, рабби Тувия и рабби Симха внезапно остановились. Рядом с синагогой «Хурба» они заметили большое скопление людей и суматоху, ссору и крики. Обоим было интересно узнать, что там происходит. И вдруг к ним подскочил тот самый известный Айзик Брекслер и в сильном волнении, которое усилило его заикание, начал рассказывать о том, что случилось. Но сколько рабби Тувия и рабби Симха ни пытались выдавить из него подробности — им это не удалось. Когда они подошли ближе, то увидели издалека праведника рабби Лейба Хафеца, который стоял и кричал о беззаконии, обращаясь к доктору Герцбергу, только что прошедшему по Еврейской улице.
Рабби Лейб кричал от всего сердца вслед доктору Герцбергу: «Ты навлекаешь бедствие и разрушение на Иерусалим! Неужели для этого ты поднялся в Иерусалим — чтобы основывать проклятые школы, ведущие детей Израиля к погибели?! Что тебе до их чистых душ, до детей Израиля, которые не грешили, что ты навеки отрываешь их от их источника?!»
Большая толпа собралась на крики рабби Лейба и перекрыла проход по улице. Герцберг стоял в центре, а вокруг него всё плотнее сжимался круг людей, не позволявший ему ускользнуть. Его друзьям пришлось вызвать турецких городских стражников, которые проложили ему путь и разогнали собравшихся. Тогда «люди Герцберга» указали на рабби Лейба как на того, кто напал и унизил Герцберга, обладателя австрийского гражданства. Он зачинщик беспорядка на городской улице! И рабби Лейба тут же арестовали.
Рабби Тувия и рабби Симха — которые еще успели увидеть развязку истории — почти что забыли о цели своего визита к рабби Хаиму Зонненфельду. Они немедленно повернули назад, вошли к рабби Шмуэлю Саланту, рассказали ему о том, что произошло, и попросили его сделать что-нибудь для скорейшего освобождения рабби Лейба из заключения. Тут же рабби Шмуэль сел и написал короткое и резкое письмо начальнику полиции, передал его им, и оба поспешили к «кишле» в армянском квартале, рядом со стеной Старого города. Судьба распорядилась так, что начальника стражи не оказалось в комнате, и им пришлось ждать его до самого вечера.
На этот раз им обоим пришлось повторять своё учение наизусть — и они долго спорили между собой. Затем они повторили несколько глав Мишны, читали главы Псалмов и снова и снова повторяли главу «Счастливы непорочные в пути», упоминая в стихах буквы имени рабби Лейба как сгулу для его освобождения.
После трех долгих часов ожидания появился начальник стражи, и оба протянули ему письмо рабби Шмуэля. Начальник стражи вошел в свой кабинет, пробыл там около получаса, и когда вышел, сообщил им об освобождении узника, а час спустя рабби Лейб Хафец был освобожден из тюрьмы.
«Счастлив ты, что был арестован за слова Торы!» — оба пожали руку рабби Лейба, чье лицо сияло оттого, что он пострадал во славу Небес.
По дороге на Еврейскую улицу рабби Лейб рассказал им всё, что с ним приключилось:
Рабби Мешулам а-Рокеах, сосед Герцберга — почтенный еврей из старой иерусалимской семьи — поведал ему, что несколько дней назад, глубокой ночью, собственными глазами видел того самого разыскиваемого мальчика, сына Ице водоноса: тот расхаживал по дому Герцберга с обрезанными пейсами. «Это обстоятельство, — заключил рабби Лейб, — пробудило во мне дух ревности. Человек, который претендует быть просвещенным, станет заниматься похищением детей, в буквальном смысле?! А поскольку я видел его сегодня на Еврейской улице, не смог сдержаться…» Рабби Лейб не успокоился и сейчас, предложив своим спутникам взять с собой нескольких учеников из ешивы и внезапно напасть на дом доктора Герцберга, чтобы силой забрать мальчика. Но тотчас же оба обратили внимание рабби Лейба на то обстоятельство, что Герцберг — австрийский гражданин, и существует опасность осложнений с австрийским послом — дело, которое лишь поможет Герцбергу забрать ребенка. «Единственный способ, который мы нашли», — объяснили ему двое, — «это передать дело на рассмотрение рабби Хаима Зонненфельда, который не отступает ни перед чем на свете. Он укажет нам, как справиться с этой трудностью».
Предложение понравилось рабби Лейбу, который теперь решил присоединиться к ним в пути к рабби Хаиму, чтобы обсудить с ним это дело.
Полночь. Небеса Иерусалима ясны и усыпаны звездами. Ночная тишина окутывает квартал «Батей Махасе». Не слышно ни шороха, лишь тихое рыдание доносится издалека — это голос иерусалимского праведника рабби Герша Михла Геллера, который сейчас совершает «Тикун Хацот».
Наши герои втроём пробираются ощупью в темноте по ступеням старого квартала. Лишь после долгих усилий им удаётся найти жилище рабби Хаима Зоненфельда — дом, стоявший на склоне горы и похожий на подвал, высеченном в скале. Рабби Лейб тихонько стучит в дверь — но никто не отвечает. Где же находится рабби Хаим в такой час? — недоумевают все трое. Они не знали, что им делать, когда из окна вдруг донёсся голос соседа: «Вы ищете рабби Хаима? Он только что пошёл к Стене Плача!»
В мгновение друзья направились к Стене Плача.
Площадь у Стены Плача была пуста. Словно древняя грозная крепость выглядела она в этот час. Девять рядов его огромных каменных блоков, которые заложил царь Давид как основание для Храма, словно перешёптываются теперь друг с другом. В течение дня сюда приходят разные евреи, каждый со своей «ношей», и изливают горечь сердца. На молитвы минха и маарив здесь собираются люди, большей частью из учащихся ешив Старого города. После молитвы каждый завершает свои «дополнения» — то, что оставил недочитанным в псалмах или молитвах-просьбах. С наступлением темноты люди начинают расходиться. Один за другим они уходят, удовлетворившись молитвой к своему Творцу. Молящиеся разошлись — служка собирает книги псалмов, убирает их в маленький ящик, целует камни Стены и уходит последним.
Именно в полночь, в ночной тишине, имеет обыкновение рабби Хаим Зонненфельд спускаться к Стене Плача. В этот час можно молиться от всего сердца о бедах общины и о Храме, что стоит в развалинах прямо у нас перед глазами. В углу рабби Хаим устроил себе место для молитвы. Там он стоял, прижавшись к стене, и беззвучно молился об изгнании Шхины, и словно сын перед отцом, он каялся и взывал ко Всевышнему. Сияние святости окутывало его.
Трое друзей не осмеливались его потревожить. Они встали поодаль и ждали с благоговейным трепетом. Прошел час, и ещё час, и рабби Тувия, рабби Симха и рабби Лейб уже устали ждать, когда закончится молитва рабби Хаима.
Поначалу они думали, что он совершает «Тикун Хацот», однако полночь уже давно миновала, а рабби Хаим всё ещё не двигался с места и не шевелился.
Усталые и измученные, они расположились на каменных плитах, покрытых каплями росы. Что за тайна скрывалась в его столь долгой молитве посреди ночи — никто из них не осмелился подойти и спросить его. Его жена, реббецин, рассказывает, что почти каждую ночь он покидает дом в полночь и возвращается только к молитве на рассвете. Она хорошо знала, что идет он к Стене Плача — месту, где изливает свое сердце как воду пред ликом Всевышнего. Но с какой целью он это делает — ей это было неясно.
Тем временем занялась заря. Звезды постепенно исчезли и уступили место солнцу, пробивающемуся сквозь облака за горами. Рабби Хаим закончил молитву. Только теперь покидает он свой угол и поворачивается, чтобы вернуться домой — и к его изумлению, у него перед глазами предстают трое друзей. Те поднимаются со своих мест, где они сидели в полудреме с псалмами на устах. В мгновение ока подошли они все вместе к рабби Хаиму и начали рассказывать ему обо всем, что случилось с мальчиком. Они провожали его к дому, и пока шли, рассказывали ему всю историю с начала и до конца. Рабби Лейб также хотел добавить, что он ясно понимает: мальчик находится в «плену» у доктора Герцберга, и нужно сделать всё возможное для скорейшего освобождения мальчика из его лап. Он также взволнованно подчёркивает, что есть опасение — если затянуть, мальчик уже не захочет возвращаться домой.
Рабби Хаим выслушал слова своих спутников и попросил их снова рассказать ему все дело до мельчайших подробностей. Рабби Тувия не забыл упомянуть, что Герцберг — австрийский гражданин, и надо знать, как с этим быть. Трое проводили рабби Хаима до малых ворот, что смотрят на Храмовую гору и ведут к его жилищу в «Батей Махасе», и там с ним расстались. Конечно, он идёт на молитву на рассвете, и не стоит его беспокоить, — намекнули они друг другу. Но друзья были уверены и убеждены, что в течение дня рабби Хаим не будет сидеть сложа руки. Им не требовалось знать, как и что он будет делать в этом деле. Они прекрасно знали, что рабби Хаим Зонненфельд максимально серьёзно отнесётся к вопросу спасения еврейского ребёнка из жестоких когтей светского образования. Удовлетворенные тем, что передали заботу об этом деле в надежные руки, трое друзей разошлись каждый по своим делам. Их сердца их шептали им, что они наверняка уже стоят на пороге спасения мальчика.
Но стоило троим скрыться за горизонтом, как рабби Хаим развернулся и пошел обратно, откуда только что вернулся. Он прекрасно понимал, что заповедь спасения душ превыше всего. Воодушевленный возможностью выполнить столь важную заповедь, он поспешил к дому посла Австрии, который жил за стенами старого города, возле Дамасских ворот.
В синагоге в районе «Батей Махасе» сидят молящиеся и уже полчаса ожидают рабби Хаима, который должен прийти и помолиться с ними, как делает это уже много лет. До восхода солнца оставалось лишь четверть часа, а рабби Хаим так и не появился. Молящиеся, конечно, удивились этому, но подумали, что наверное происходит что-то очень важное и неотложное, поскольку никакая обычная причина — ни холод, ни жара, ни слабость, ни болезнь — никогда прежде не удерживала рабби Хаима от молитвы на рассвете в синагоге, расположенной на верхнем этаже его дома.
Поскольку было уже поздно, община начала молиться. Когда кантор громко повторял молитву Восемнадцати благословений и дошел до слов «И о праведниках… и никогда не будем посрамлены, ибо на Тебя уповаем…» — рабби Хаим уже стоял у закрытых железных ворот дома австрийского посла, а в Иерусалиме никто не знал об этом.
Турецкие жандармы, столпившиеся у входа в усадьбу австрийского посла, не успели объяснить рабби Хаиму, что посол не принимает гостей в это время, и что вообще-то требуется подать заявку как минимум за день, чтобы получить аудиенцию, — и вот, к их изумлению, пожилой посол собственной персоной спускается по мраморным ступеням, все еще одетый в утренний халат, с непричесанными густыми усами. Он поспешно направляется к большим воротам и принимает рабби Хаима с поразительной сердечностью, а затем даже с теплотой провожает его вверх по ступеням в свой кабинет, предлагает кресло и приглашает сесть.
Огромное изумление вызвало это происшествие среди стражников и прочей прислуги. Любезное и необычайное отношение строгого посла к еврейскому раввину, который явился рано утром к его дверям без всякого предварительного извещения, пробудило в них восхищение и различные догадки. Однако в этом событии не было ничего такого, что могло бы вызвать малейшее удивление среди приближенных и домочадцев рабби Хаима Зонненфельда. Они давно знали, с какой учтивостью посол относится к рабби Хаиму и как высоко ценит его личность. Это уважение коренилось в одном характерном случае с рабби Хаимом, который произошел за два года до встречи с послом. Тот случай приоткрыл иностранному послу малую толику личного величия рабби Хаима, и потому на этот раз он сам вышел ему навстречу.
А история произошла следующая: случилось это в Венгрии. В городе Гроссвардейн жила супружеская пара, которая вела разветвленные торговые дела. По правде говоря, именно жена управляла всеми делами, тогда как муж сидел и изучал Тору, почти не проявляя никакого интереса к её занятиям. Их доходы росли день ото дня, пока они не стали чрезвычайно богатыми. Но вот беда: прошло уже около десяти лет с момента их свадьбы, а Святой, благословен Он, не даровал им детей. Они оставались бездетными, и отчаяние грызло их сердца.
Однажды жена вошла в дом городского раввина, держа в руках четыреста золотых монет — огромную по тем временам сумму. Она протянула раввину узелок с деньгами и сказала, что хочет послать эти деньги как «выкуп души» одному из великих мудрецов поколения, чтобы он молился за неё, чтобы она удостоилась детей. «Если вы действительно хотите послать деньги одному из истинных великих мудрецов Израиля, — посоветовал ей раввин, — пожалуйста, отправьте деньги рабби Хаим Зонненфельду из Иерусалима. Это правильный адрес. Он определенно сможет вам помочь». Женщина передала раввину деньги, и тот отправил их в тот же день рабби Хаиму.
В те дни отношения между Австрией и Турцией были далеко не идеальными. Между ними царила довольно напряженная атмосфера. Львиная доля почты терялась, и потому раввин предпочел отправить деньги по адресу австрийского посла, находившегося в Иерусалиме, чтобы тот передал их рабби Хаиму. Когда посол получил эту огромную сумму, это привлекло его внимание, и он заинтересовался, с какой целью отправляются деньги раввину, живущему в стесненных обстоятельствах за стенами Старого Города Иерусалима. Он прочел приложенное письмо и отправил через одного из своих посланцев сумму в четыреста золотых монет по указанному адресу, следя за тем, что дальше будет происходить.
Прошло две недели с тех пор, и муж той женщины узнал о четырехстах золотых монетах, которые его жена отправила «какому-то раввину» в Иерусалим. Тот тотчас же отправился к городскому раввину и упрекнул его за то, что принял такую крупную сумму без его ведома — только лишь по решению жены. Раввин оправдывался перед ним, объясняя, что думал, будто он — муж — знает об этом, и ему в голову не приходило, что женщина возьмет из торговой кассы столь крупную сумму по собственной воле. Муж действительно успокоился, но настойчиво потребовал, чтобы раввин отправил срочное письмо тому раввину в Иерусалиме и потребовал от него вернуть деньги, которые были посланы ему «по ошибке».
Требование этого человека причинило раввину глубокое смущение и неудобство, но поскольку тот настаивал на своем требовании, раввин предложил погасить долг из собственного кармана в рассрочку.
Пока они еще стояли в доме раввина — муж и его жена — обдумывая и взвешивая дело, вошел почтальон и протянул раввину письмо из Иерусалима. Это было письмо от рабби Йосефа Хаима Зонненфельда с приложенным векселем на сумму четыреста золотых монет. Муж с женой были потрясены и вместе нетерпеливо попросили раввина прочитать им содержание письма вслух. Раввин прочел его перед ними громким взволнованным голосом:
«Получил Ваше драгоценное письмо, в котором вы пишете мне, что деньги были переданы вам самой женщиной. Поэтому я боюсь, не поступила ли эта женщина так без позволения мужа. Вследствие этого, я возвращаю вам эти деньги и прошу немедленно вернуть их обратно отправителю».
«Хочу добавить», — завершает рабби Хаим свое письмо, — «что, конечно же, я ни на йоту не уменьшил свои молитвы о скорейшем избавлении этой женщины, а спасение Всевышнего приходит в одно мгновение».
Из глаз мужчины и его жены текли слезы.
Такой чувствительности и святости они никогда себе не представляли. О столь великой личности они никогда не слышали. Теперь мужчина просит раввина немедленно послать вексель обратно в Иерусалим и передать его рабби Хаиму Зонненфельду. Он говорит: «Какая великая честь, что этот праведник получит приличную сумму из моих денег…». Раввин с большим удовлетворением исполнил его просьбу и отправил деньги по назначению в Иерусалим, и на этот раз — вместе с подтверждением и просьбой самого владельца и хозяина.
Посол Австрии знал всю эту историю, поэтому он с особой бдительностью следил за перепиской по этому делу, которая произвела на него неизгладимое впечатление. С тех пор он очень хотел познакомиться с иерусалимским раввином и подружиться с ним. Через несколько дней, под покровом ночи, посол пришел к дому рабби Хаима Зонненфельда в Батей Махасе и долго беседовал с ним, что ещё больше усилила его уважение к рабби Хаиму.
Поэтому теперь не было ничего удивительного в том, что, увидев рабби Хаима из окна своего дома, он поспешил спуститься ему навстречу и встретить его.
Рабби Хаим уселся в предложенное ему кресло и тут же начал рассказывать о цели своего прихода в столь ранний час. Посол сидел перед ним в почтительном трепете, наслаждаясь видом сверкающих глаз раввина.
«Цель моего визита — передать просьбу тысяч ортодоксальных евреев в Иерусалиме, чтобы посол недвусмысленно приказал австрийскому гражданину доктору Герцбергу немедленно вернуть мальчика».
— «Что имеет в виду его преподобие раввин?» — прерывает его посол на полуслове.
«Около двух недель назад пропал мальчик из Еврейского квартала в Иерусалиме. Он был сыном бедных родителей, которого усыновил еврей по имени Тувия. Все поиски многочисленных знакомых семьи совместно с городской полицией оказались безуспешными, и они почти потеряли надежду когда-либо найти мальчика. И вот недавно стало известно, что посланцы, действовавшие по инициативе доктора Герцберга, похитили его с явной целью оторвать мальчика от традиционного воспитания, которое он получал, находясь у своего приемного отца Тувии, и дать ему светское образование у доктора Герцберга».
— «Что? Светское образование у доктора Герцберга?» — снова переспросил посол, устремив на раввина недоумевающий взгляд — «Но ведь я знаю доктора Герцберга лично, и он религиозный еврей! Иногда, когда он навещает меня, он рассказывает мне главным образом о своих различных планах в области образования. Так, например, он рассказывает, что религиозное образование в Иерусалиме пока ещё не достигло подобающего уровня, и он желает усовершенствовать и обновить его в соответствии с духом времени, добавив немного новых просвещенческих идей из Европы».
У посла-нееврея была даже была припасена интересная история на эту тему, которую он теперь с торжеством рассказал рабби Хаиму: «Около месяца назад» — начинает посол рассказывать своей медленной речью — «Доктор Герцберг пригласил меня посетить основанную им школу. Но, поскольку в назначенный день я был занят неожиданными делами, я смог прийти туда только вечером. Прибыв во двор школы, я воспрял духом. Я увидел как все дети этого учебного заведения выстроились рядами под куполом небес и читали молитвенники при свете луны. Когда я спросил доктора, что это такое, тот объяснил мне, что дети проводят «обряд лунной молитвы», который произносят каждое новолуние.
— «Когда они закончили молитву» — продолжает посол рассказывать с воодушевлением, — «доктор Герцберг повёл меня на экскурсию по столовой учреждения, и я увидел, как все мальчики омывают руки перед едой и произносят благословение, а после еды снова все вместе благословляют Всевышнего. Насколько мне известно, эти обычаи соблюдают только религиозные евреи».
— «Как же вы можете утверждать, что это светское учебное заведение?» — торжествующе воскликнул посол, словно открыл рабби Хаиму нечто ему неизвестное. — «Разве можно сказать о школе, которая следует всем религиозным предписаниям, что она светская?»
Рабби Хаим спокойно сидел и внимательно слушал слова посла, пока тот не закончил свой рассказ. Лишь после этого он ответил:
«Посол, конечно же, помнит о заточении доктора Гельмера, личного друга военного министра в австро-французской войне прошлого столетия». Посол кивнул головой в знак согласия, и рабби Хаим продолжил: «Всем нам известно, что доктор Гельмер был главным советником и доверенным лицом министра, так что все его действия и планы проходили через него. Он, например, назначил его частным наставником своих детей — после того как заметил в нём педагогические способности. И вот однажды вечером всё перевернулось с ног на голову. Случилось это, когда министр прогуливался по саду со своим взрослым сыном. Мальчик запел французскую патриотическую песню, и это кольнуло сердце министра, преданного своей стране. Он спросил своего ребёнка, как французская песня дошла до его ушей, да ещё с такой точностью. Мальчик простодушно ответил ему, что его учитель, доктор Гельмед, обучил его этой песне наряду с другими французскими предметами, которым он посвящает множество часов каждую неделю. Министр прервал свою прогулку и лицо его исполнилось гнева. Он вернулся в свою комнату и тут же велел позвать доктора Гельмера. Когда доктор появился перед ним, того охватила дрожь, а господин его гневно закричал: «В то самое время, когда лучшие из наших юношей гибнут на полях сражений и поливают своей кровью родную землю в жестокой борьбе с врагом за отечество и наше наследие — ты дерзаешь насаждать в сердце моего сына вражескую культуру?! В то время, что пылает пламя войны, ты совершаешь уголовное преступление и злодеяние!»
Приговор доктору Гельмеру, вынесенный военным трибуналом — пожизненное заключение».
«И то же самое доктор Герцберг!» — поднялся теперь рабби Хаим с кресла, на котором сидел, и воскликнул взволнованно — «Он замышляет посеять в нежных сердцах наших дорогих детей то порочное просвещение, которое сожгло тысячи еврейских детей и оторвало их от вечных корней в Западной Европе».
«Мы, евреи», — объясняет рабби Хаим послу, — «пришли в Святую землю с единственной целью: служить Всевышнему и воспитывать молодое поколение в духе традиции и наследия, которые мы унаследовали от наших святых предков. И вот появляются люди, которые замышляют привить чужеродные побеги в виноградник Израиля и стремятся отравить чистые и незапятнанные источники, которые мы бережем как зеницу ока, жертвуя жизнью, вот уже тысячи лет!»
Слова рабби Хаима Зонненфельда приоткрыли перед послом маленькое окошко в таинственный мир евреев Иерусалима. Посол, не сумев сдержать волнения от мудрых слов, тоже поднялся с кресла, пожал руки рабби Хаима и сказал: «Почтенный раввин, успокойтесь! Обещаю вам — через шесть часов мальчик будет у вас дома!»
Рабби Хаим не видел смысла продолжать беседу после столь определенного обещания. Он от всей души поблагодарил посла и поспешил на утреннюю молитву. Но и теперь посол не отступился от рабби Хаима и проводил его вниз по ступеням до самых ворот двора.
Продолжение следует. Перевод рав Б. Набутовский
