От предков не убежишь
Лираз была обычной израильской девчонкой, воспитанной, как и все, на гимне «Атиква», телепередачах Йеуды Баркана и сериале «Эскимо-Лимон». Папа с мамой, да и дедушка с бабушкой (папины родители) ничем не отличались от семей ее сверстников. Младший брат Ярон был веселым и в меру вредным, как и все младшие братья. В общем, обычная семья. Было только одно отличие: родителей мамы она не знала. Еще в раннем детстве Лираз поняла, что это тайна, причем тайна очень неприятная. Когда она спрашивала маму о ее родителях, лицо той превращалось в каменную маску, и никаких ответов получить не удавалось. Если она настаивала, мама срочно шла мыть посуду, а порой и начинала кричать: «Оставь меня в покое! У тебя есть дедушка и бабушка, тебе покупают игрушки, как всем внучкам, зачем тебе еще?!» В конце концов, Лираз, умная и сообразительная девочка, перестала задавать вопросы. Ведь любопытство удовлетворить не удавалось, так для чего просто так расстраивать маму? Папа тоже не соглашался ничего рассказать, а один раз признался шепотом: «Да я и сам ничего не знаю, понимаешь? Когда мы встретились, мама училась в университете и жила в студенческом общежитии. Я даже не знаю, живы ли они. Она о них никогда не рассказывала».
Лираз прошла обычный маршрут школа – армия – поездка в Таиланд – учеба. Жизнь была прекрасна, и отсутствие еще одной пары бабушек и дедушек ее не особо тревожило. Было только одно печальное событие: вскоре после того, как Лираз закончила армию, дедушка ушел из жизни. Все члены киббуца, где он жил, собрались на похороны, и его торжественно похоронили на заранее приготовленном участке. Друзья дедушки хотели, чтобы лицо его было открыто и можно было попрощаться с ним, но тут почему-то заупрямилась мама, хотя это был не ее отец, а только тесть. «Нельзя, нельзя так хоронить, — объясняла она мужу и теще, — вы не представляете, как его душа будет страдать от этого!» Слово «душа» в маминых устах звучало странно и непривычно. Наверное, папа с бабушкой были так шокированы этим, что просто согласились. Дедушку похоронили полностью завернутым в саван. А на следующий день мама… заказала кадиш на весь год. Папа был в полном шоке: «Мира, я ничего не понимаю! Ты всегда так резко выступала против религиозных и их идиотских обычаев. А тут сама…» Мама ответила: «Какая тебе разница, Эйтан, это ведь недорого… А я, а я… если не могу это сделать для своего отца, то хотя бы для твоего… Впрочем, по моему отцу всегда будет кому говорить кадиш… Если уже не… я ведь даже не знаю… жив ли он еще…» И тут мама сделала то, что Лираз еще никогда в жизни не видела: она села, уронила голову на стол и горько разрыдалась.
Через какое-то время жизнь вернулась в обычное русло. Лираз поступила в университет, переехала жить поближе к учебе. Подружилась с соученицами, особенно с Шарон. Шарон ее чем-то привлекала. Она умела и серьезно подготовиться к экзамену, и повеселиться как следует. Но еще она умела пофилософствовать. Надо сказать, что вопросы о смысле жизни вообще не волновали Лираз до того, как она познакомилось с Шарон. Девушке было вполне хорошо и приятно в своей жизни, а мы знаем, что эти вопросы начинают возникать, когда что-то не заладится. Но Шарон была другой. Она задавала эти вопросы без того, чтобы получить плохую оценку на экзамене или неудачно влюбиться. Так что неудивительно, что через пару лет задушевных бесед на глубокие темы, Шарон однажды пришла к Лираз, просто сияя: «Слушай, я побывала на лекции одного рава из «Арахим». Ты обязана его послушать! Наконец-то я получила ответы на многие из моих вопросов!» – «Я знаю, как кончаются эти лекции, — цинично ответила Лираз, — черный платок на голову и вереница сопливых ребятишек! Спасибо, увольте! Как-нибудь обойдусь и без их ответов на вопросы о смысле жизни…» – «Ничего ты не понимаешь, — возмутилась Шарон, — ты, как и все, в плену стигм! Все датишники такие, все датишники сякие… Сходи хоть один раз и увидишь, что не все так однозначно!» Однако Лираз покачала головой – вполне однозначно. Нет, ей это не надо.
Шарон же продолжала ходить на лекции и вдохновляться все больше и больше. Все свое воодушевление она выливала на голову своей лучшей подруги, пока наконец не поставила ее перед фактом: «На конец следующей недели ничего не планируй! Мы едем на семинар «Арахим»!» Все возражения Лираз, что ее это не интересует, в расчет не принимались. «Я уже заказала нам два места! В конце концов, сделай это ради меня! Какая тебе разница? Проведешь приятно время в хорошей гостинице, а лекции… Ну, захочешь, будешь ходить, не захочешь – не будешь… Съезди со мной один раз, и, если и это тебя не проймет – больше уговаривать не буду! Обещаю!» Лираз решила, что лучше один раз уступить. «Но при одном условии: пообещай мне, что после этого семинара ты вообще не разговариваешь со мной на религиозные темы! Достала уже невероятно!» Шарон пообещала. Она вообще была готова пообещать, что угодно, только бы ее подруга согласилась.
Так в четверг вечером Лираз обнаружила себя в симпатичной гостинце на берегу Кинерета. Как и обещала Шарон, было не так уж плохо: еда была очень приличной, постели мягкими, ну а лекции… лекции Лираз слушала вполуха, размышляя, выйти ли попозже искупаться, или позволить себе в кои-то веки пойти пораньше спать. «Ладно, дотяну до воскресенья, ничего страшного», — решила она. В пятницу было все то же самое, только вот вечер был совсем другим. Вначале женщины зажгли свечи (Лираз тоже; красивый и необязывающий обычай, почему бы и нет?), а потом мужчины начали петь «Леха доди ликрат кала…» («Пойдем, друг мой навстречу невесте» – песня о встрече Субботы, которую поют перед вечерней молитвой. Написал ее несколько сотен лет назад великий мудрец Торы рав Шломо Алькавец). Когда Лираз услышала первые строки песни, она почувствовала, что все тело покрывается мурашками. Села и, как завороженная, продолжала слушать волшебные звуки. Эта песня делала то, что не смогли сделать десятки монологов Шарон и часы лекций, которые Лираз успела прослушать – она просто раскрывала сердце девушки. Когда песня закончилась, Лираз встрепенулась, как после глубокого сна, и спросила Шарон: «Что это было?!!!» Та засмеялась: «Что, понравилось? Это песня о встрече Субботы».
Когда на трапезе начали петь традиционные субботние песни, Лираз попросила организаторов снова спеть «Леха доди». Просьба была нестандартной, но раввины «Арахим» привыкли к самым нестандартным вопросам и просьбам, так что с удовольствием спели еще раз. На второй трапезе Лираз снова попросила спеть «Леха доди». И, если можно, два раза. Она сама не знала, чем ее так притягивала эта песня. Лираз точно знала, что это не было колыбельной, с которой ее в детстве укладывали спать. Но чем-то эти древние слова отзывались в душе девушки. Она была готова слушать их снова и снова, а потом, получив в руки сидур – и тихонько подпевать. Лекции после второй трапезы были совсем другими. Вернее, Лираз была совсем другой. Она была готова слушать и воспринимать. Не нужно и говорить, что и на третьей трапезе Лираз попросила спеть «Леха доди».
После этого незабываемого Шаббата Лираз стала постепенно продвигаться по пути тшувы. Она начала соблюдать кашрут и Шаббат, и, конечно же, вечером в пятницу обязательно ходила в синагогу, чтобы послушать чудесную мелодию «Леха доди». Когда стал меняться и гардероб, родители почувствовали что-то неладное. «А где твои сиреневые брюки? – как-то спросила мама, — Ты же их раньше не снимала!» – «А я купила новую юбку, — ответила Лираз, — правда, симпатичная?» Но маму было нелегко провести. «Юбка – ладно, — подозрительно прищурилась она, — Но ты и мясо перестала есть! Я же вижу! И приезжать к нам начала посреди недели, а не в конце, как раньше. Что происходит?» – «Мам, я, кажется… я начала соблюдать заповеди, — призналась Лираз, — я побывала на семинаре «Арахим», и…» – «Ты мне голову не морочь! Я ведь тебя знаю, — сказала мама, — Ну, какой еще семинар? Ты наверняка половину лекций проспала, а на второй половине планировала, как бы сбежать искупаться в Кинерете!» – «Все правда, — рассмеялась Лираз, — так и было в первый день. Но когда наступил Шаббат…» Она собралась с духом и продолжила: «Понимаешь, мам, когда наступил Шаббат и начали петь такую песню – «Леха доди», я не знаю, знаешь ли ты ее… В общем, я почувствовала… что-то невероятное, даже не знаю, что. Какую-то чудесную связь с ней. Я слушала и плакала, честно. А после этого и лекции начала слушать по-другому. И вот…» Лираз еще долго могла бы путаться в объяснениях, но вдруг заметила, что с мамой что-то неладно: сначала она сильно покраснела, потом смертельно побледнела, а потом сделала то, что Лираз видела до этого только один раз в жизни: села, уронила голову на стол и горько разрыдалась. «Дурочка, думала, что сможешь убежать… от себя не убежишь. От своего прошлого не убежишь. От Б-га не убежишь…» – бормотала она сквозь слезы. Испуганная Лираз бросилась в кухню и принесла маме стакан воды и салфетки. Когда та немного успокоилась и пришла в себя, она полезла на антресоли. Долго копалась там, а потом нашла маленький пакетик. В пакетике была одна-единственная фотография. Старая, еще черно-белая. Мама протянула ее дочери. Лираз с любопытством взяла фотографию. Она была уверена, что никогда в жизни ее не видела. На фотографии были трое: немолодые на вид мужчина и женщина и девушка. Они стояли у какой-то могилы. Мужчина был с бородой и в шляпе, женщина – в платке. Девушка была тоже одета скромно, но было в ее лице что-то далекое, дерзкое… Да и стояла она чуть поодаль от пожилой пары, как будто не хотела иметь с ними дело. «Кто эти люди, мама?» – тихо спросила Лираз. «Это… это твои дедушка и бабушка, которых ты никогда не видела. А это я… бурные это были времена, доченька. Тебе этого не понять. Но я решила уйти. В общем… подробности неважны, но, когда мои родители поняли, что меня не остановишь, они попросили меня поехать с ними на кладбище в Цфат и сфотографироваться у могилы одного… одного большого раввина. «Мы его потомки, — сказал мне отец, — помни это всегда, куда бы тебя не занесло ветром. Помни, что ты – ветвь древнего великого дерева»». Лираз пригляделась к фотографии. На надгробной плите было написано: «Здесь похоронен… рав Шломо Алькавец».
