Возвышенный город — Мальчик возвращается к приемным родителям
На этот раз рабби Хаим не молился на рассвете, как обычно. Он вошёл в синагогу «Хурва» и присоединился к одному из молитве ремесленников. После молитвы он возблагодарил и восхвалил Всевышнего за то, что ему удалось спасти еврейскую душу, и за то, что Он вложил в сердце чужеземного посла готовность принять его слова и исполнить его просьбу. Теперь он возвращается домой, и никто в Иерусалиме не знает о том, что произошло. Он не проронил ни слова о том, что пришлось ему пережить тем утром у строгого и грозного посла Австрии, поэтому не видел в своем поступке никакой особой важности или величия. В своем великом смирении он видел в этом всего лишь выполнение той обязанности, которую возложили на него трое мудрецов Торы из Иерусалима — спасти еврейского ребенка от духовной смерти. Разве есть какое-то самопожертвование в том, чтобы посвятить время спасению души из народа Израиля?!
Но уже в тот же день об этом событии стало известно, и это превратилось в бурю и главную тему дня в Еврейском квартале. Один из еврейских чиновников посла услышал, как тот рассказывает об этом своим друзьям, и так весть разнеслась по всему городу.
Около полудня рабби Хаим вернулся домой — и вот его ждёт один из телохранителей австрийского посла. За руку он держит Израэлика, сына Ице-водоноса. Гость вежливо поклонился рабби Хаиму и представился, сказав, что посол просил привести мальчика сюда. Тем временем собрались соседи и стали выспрашивать у посланца подробности о пропавшем мальчике. Посланец, для которого большой честью было то, что ему удалось собрать вокруг себя такую большую толпу, охотно откликнулся на их просьбу и начал торжественно рассказывать:
«Рано утром посол позвал меня и передал записку со словами: немедленно ступай к доктору Герцбергу и вручи ему эту записку, а также добавь от моего имени устно, чтобы он не медлил с выполнением написанного в ней, иначе горек будет его конец».
«Тотчас я поспешил к дому доктора и передал ему записку. Герцберг пришёл в ярость. Он вошел в соседний дом и вывел передо мной этого мальчика, который только что встал с постели и передал его мне, бормоча при этом по-немецки какие-то презрительные слова, смысл которых я не понял».
«Сначала», — продолжает посланник свой рассказ, — «мальчик отказался идти со мной, пока на мне была цветная одежда и красная феска, которые полагаются страже посла. Но доктор Герцберг сам подтолкнул мальчика пойти с “дядей”».
Излишне говорить, что мальчик теперь вернулся в дом своего приемного отца, рабби Тувии, и счастье вновь воцарилось в его доме.
«Партнерство» рабби Тувия и Йона Табака сохранилось на всю их земную жизнь, и оно также перешло к их сыновьям, которые продолжили путь своих отцов. Оно существует и до сих пор между потомками рабби Тувии и потомками Йоны.
Старцы Иерусалима добавляют к этому: те две недели, которые провел Израэлик в доме-школе доктора Герцберга, дурно на него повлияли, и его стремление к изучению Торы словно испарилось. Рабби Тувия снова посоветовался с рабби Хаимом Зонненфельдом, который начал благое дело и довел его до конца. По его предложению мальчик был передан под опеку того сапожника и праведника, рабби Нисана Шустера, которого рабби Тувия знал еще с первых дней своего пребывания на Святой земле. Каким-то образом рабби Нисану удалось воспитать Израэлика, научив его Торе и глубокой б-гобоязненности. Он также обучил его сапожному ремеслу, которым тот зарабатывал на жизнь долгие годы. Когда Израэлик вырос, рабби Нисан нашел ему жену, которой рабби Тувия дал достойное приданое. С этой женщиной Израэлик, сын Ице-водовоза, основал славный дом — его сыновья и зятья посвятили себя изучению Торы.
Жители Старого города до сих пор помнят лавку Израэлика, сапожника с улицы Мейдн. Они также помнят, как каждый четверг Израэлик закрывал свою лавку, взваливал на плечи большой мешок и обходил дома евреев Иерусалима, собирая халы и еду к святому Шаббату для городских бедняков.
Таковы были чистота воспитания сапожника рабби Нисана, сила святости рабби Шмуэль Саланта, главного раввина Иерусалима и величие мудрости рабби Йосефа Хаима Зонненфельда, который впоследствии занял место рабби Шмуэля в иерусалимском раввинате.
Даже малейшую ниточку
Кто же был рабби Нисан-сапожник, тот самый, на чье воспитание и способность искоренить влияние светского образования возложили надежды светила Иерусалима?
Фейге, булочница, которая уже несколько лет как овдовела, однажды является к гаону из Бриска, рабби Йеошуа Лейбу Дискину, чтобы напомнить о своем замечательном сыне Михаэле, который уже несколько недель прикован к постели болезнью. Гаон из Бриска обеспокоен известием, ибо, по-видимому, Михель болен. Его отец, который был среди его самых избранных учеников, скончался в расцвете сил и оставил после себя молодую вдову и единственного сына, живших в бедности. Он также прекрасно знает прекрасного мальчика, который снискал себе славу в тогдашнем Иерусалиме. И сам великий мудрец из Бриска уже не раз занимался Торой с этим отроком, задавая ему каверзные вопросы. Теперь он взволнованно ходит по комнате и шепчет молитву: «Владыка мира! Не посылай двух бед сразу! — бедность и болезнь в один разрушенный дом не помещай! Владыка мира — не посылай двух бед сразу!»
Фейге стоит в ожидании ответа, глаза ее полны слез. Прошло несколько мгновений, и рав из Бриска повелевает: «Ступай и напомни о своем ребенке рабби Нисану-сапожнику!»
— «Неужели раввин думает, что мой ребенок действительно настолько болен, что его уже нужно упоминать перед рабби Нисаном?» —. тревожно спрашивает Фейге.
Таково было настроение в Иерусалиме в те дни. Правда, немногие евреи Иерусалима знали о праведности рабби Нисана, на лавке которого висела небольшая табличка, написанная квадратным шрифтом: «Чиню только мужскую обувь». Но рав из Бриска часто к нему обращался.
Не имея выбора, Фейге тотчас же направляется в лавку рабби Нисана, входит в сводчатый двор, закоулок за закоулком, но вскоре обнаруживает, что лавка заперта. Она спрашивает соседних торговцев — однако они не могут ничего сказать, кроме того, что уже два дня лавка сапожника наглухо заперта. Клиенты рабби Нисана этому нисколько не удивились. Не раз рабби Нисан — вся сущность и поведение которого были окутаны тайной и загадкой — исчезал из виду. Но на этот раз чаша переполнилась. Уже неделю с лишним рабби Нисана нет.
В Иерусалиме тогда свирепствовала страшная эпидемия. Раввинские суды призвали к молитве и покаянию. Весь город нуждался в молитвах рабби Нисана — а он словно вознесся на небеса.
Даже самый близкий друг и соученик рабби Нисана по ешиве каббалистов «Бейт-Эль», рабби Шломо Векслер, на этот раз начал беспокоиться о судьбе своего товарища. Он решил послать свою жену Цвию к жене рабби Нисана, чтобы выяснить, в чем дело. Но и она вернулась без ясного ответа: «Жена рабби Нисана говорит, что её муж сейчас нет в городе и что он вернётся только через несколько дней».
— «Рабби Нисан не в Иерусалиме?» — удивляется рабби Шломо. — «Ведь с того дня, как он поднялся на Святую землю, он ещё ни разу не покидал Иерусалим даже на короткое время!»
— «Конечно, он поехал по важному поручению от рава из Бриска», — пытается Цвия успокоить мужа. — «Ведь ты сам всегда рассказываешь, как рав из Бриска, зная его истинное величие, больше всех ценит его и привлекает ко всем делам на благо общины».
Куда же на самом деле пропал на этот раз рабби Нисан на неделю, а то и больше? И почему же на этот раз он нарушил свое правило, которое соблюдал, несмотря на испытания, на протяжении сорока лет, и покинул Иерусалим?
Квартира рабби Нисана находилась рядом с квартирой мудреца и праведника, хасидского реббе, рабби Довидла Бидермана. Лишь тонкая кирпичная стена разделяла их. В течение многих лет рабби Довидл имел обыкновение изучать углубленный урок Талмуда и комментариев со своим товарищем рабби Манишем Шейнбергером после полуночи, в то самое время, когда рабби Нисан всегда вставал для совершения «Тикун Хацот». Он долго оплакивал разрушение Храма и изгнание Шхины, а затем прочитывал всю книгу Псалмов с особыми молитвами. Всё это до молитвы на рассвете.
В тишине ночи в Святом городе рабби Довидл и рабби Маниш отчетливо слышали полный тоски голос рабби Нисана, обращенный к Б-жественному Присутствию, и нередко их глаза наполнялись слезами от волнения. Рабби Нисан, с другой стороны, ясно слышал их талмудические рассуждения, а иногда и сам брал том Талмуда и участвовал в уроках. Об этом они никому не рассказывали.
Однажды ночью рабби Нисан сидит на земле с пеплом на голове, занятый молитвой — и вдруг он слышит, как друзья за стеной спорят громче обычного. Они сейчас изучают трактат Бейца, разбирая сложный вопрос о запрещенном смешении нитей — шаатнез. Рабби Нисан, жаждущий узнать, о чем идет речь, встает со своего места, берет томик Талмуда и слышит их дискуссию слово в слово:
«Сказал Рабби от имени святой общины в Иерусалиме: даже десять перин одна на другой, а под ними смешанная ткань — запрещено спать на них».
Теперь он слышит и слова Рамбама, связанные с законом запрещенных тканей, которые рабби Довидл читает из его кодекса:
«Смешанные ткани запрещены в любом количестве, даже малейшая нить… Тот, кто видит смесь, запрещенную по закону Торы на товарище, даже если тот идет по рынку — подходит к нему и немедленно срывает с него, даже если это был его раввин…» (гл. 10, закон 29).
Это было время конца месяца Тамуз. Иерусалимская летняя ночь пролетела быстро. Взошла заря, и друзья — рабби Довидл со своим хасидом рабби Маниш направляются к микве, чтобы подготовиться в ритуальной чистоте к утренней молитве. Рабби Нисан был расторопен, и пока те шли в микву, он торопливо вышел и поспешил на молитву на рассвете в дом учения каббалистов «Бейт-Эль». Соседи встречаются. Рабби Довидла приветствует рабби Нисана словами «доброе утро», и не по своему обыкновению останавливается и с волнением рассказывает рабби Нисану о том, что изучал ночью касательно строгости запрета на смешанные ткани. Он повторяет перед ним слова Рамбама: даже если увидишь своего учителя на рынке одетым в шаатнез, надо сорвать с него эту одежду.
Соседи расходятся каждый своей дорогой, но рабби Йона Корнблит, который был среди учеников рабби Довидла и видел их разговор, удивляется: впервые он видит, что его учитель разговаривает перед утренней молитвой!
Время близится к полудню. Рабби Нисан только что закончил молитву и занятия Торой и теперь может открыть свою лавку. Он просматривает список своих клиентов и предпочитает сначала починить обувь одного из мудрецов Торы в Иерусалиме — честь Торы превыше всего. И действительно он занимается ремонтом этой обуви с трепетом и любовью.
И тут появляется арабский торговец из знакомых рабби Нисана и предлагает ему мешок выгодных товаров за бесценок: пятнадцать пар кожаных сапог, подбитых изнутри белой шерстью — товар, купленный на дамасском базаре. Рабби Нисан увидел эту выгодную сделку и тут же ухватился за неё — эти сапоги можно будет продать даже с небольшой прибылью, они хорошо согреют ноги евреев Иерусалима в предстоящую зиму! Арабский торговец получил свои деньги и удалился.
Прошел немного времени, и возле лавки случайно оказался еврей-кожевник с бородой до пояса. Взгляд его упал на сапоги, выставленные на продажу у входа в лавку. Он спрашивает рабби Нисана о цене и тут же начинает с ним торговаться. Рабби Нисан подбирает ему пару по размеру, передает их завернутыми и благодарит за то, что тот соизволил помочь ему заработать сегодня практически сразу после открытия лавки. Благородство этого человека пробудило у рабби Нисана любопытство; «Откуда вы, рабби?» — спрашивает его рабби Нисан.
«Из Яффо», — ответил незнакомец.
Покупатель ушел, рабби Нисан подсчитал и понял, что от продажи сапог он уже заработал достаточно на пропитание и содержание семьи на этот день. Он встал с места, закрыл лавку и поспешил обратно в дом учения. Он снова слышит звуки голосов адмора рабби Довидла и рабби Маниша: «Даже десять подстилок одна поверх другой, а килаим под ними — запрещено…» «Килаим не имеют меры…» «Даже любая нить…»
«Что со мной происходит?» — удивляется сам себе рабби Нисан — «Ведь уже годы слушаю я ночные уроки рабби Довидла, и почему-то именно сейчас эти слова так глубоко западают мне в душу?» Он пытается сосредоточиться на книге, но мысли его вновь блуждают, и перед глазами встает рабби Довидл. Он выходит из миквы на рассвете и взволнованно рассказывает ему о запрете смешанных тканей, которым он занимался всю ночь. Уже много лет он, рабби Нисан, живет с ним по соседству, и ни разу до этого рабби Довидл не поделился с ним ничем из своих талмудических изысканий!
«Ага, ага!» — Рабби Нисан вспомнил о «сделке с сапогами» на шерстяной подкладке — «кто знает, а вдруг шерстяная набивка была прошита льняными нитками?!»
«Ой!» «Ой!» — стонет рабби Нисан — «Конечно же, это и имел в виду рабби Довидл, он все предвидел своим святым духом…»
Снова закрывает он книгу, торопливо произносит молитву в одной из комнат синагоги Хурба, и поспешно бежит к лавке, взваливает мешок сапог на плечо и поднимается к рабби Хаим Зингеру — эксперту по шаатнез, который живет во дворе ешивы «Торат-Хаим», возле Дамасских ворот. Рабби Хаим торопится и достает свой узелок с иглами и большую лупу. Он очень ценит своего гостя и старается оказать ему почтение. Но проверка не оставляет сомнения: «Это всё шаатнез!»
Рабби Нисан был потрясен. Он хватает мешок с сапогами и, не говоря ни слова, выбегает из дома, направляясь к дому мудреца из Бриска. С мешком на плечах он входит в дом рабби Йеошуа Лейба и, сломленный и раздавленный, рассказывает ему, как нечаянно оступился и продал еврею из Яффо сапоги, подбитые шаатнезом, нарушив заповедь «не ставь препятствия перед слепым». Рабби Нисан также рассказывает раввину, что решил отправиться завтра утром на рассвете в Яффо, чтобы разыскать того еврея.
Мудрец из Бриска не сказал, обязан ли он так делать по закону. Вместо этого, пожелал ему кратко: «С помощью Небес!»
День близился к полудню, когда рабби Нисан сидел в быстрой повозке, направлявшейся в Яффо. Он торопил возницу, и к вечеру они уже стояли у городских ворот. Теперь Рабби Нисан тяжело ступает ноющими ногами по раскаленным пескам Яффо — города, незнакомого ему — и разыскивает еврея, который открыл бы ему хотя бы крошечную лазейку в поисках владельца сапог. Прошло немало времени. Рабби Нисан увидел местного еврея, протянул ему руку для приветствия и спросил о том, где находится синагога. Еврей провел его на параллельную улицу, где находилась центральная синагога города. Он еще успел помолиться с людьми, которые собрался во дворе. После молитвы они вошли в синагогу, где в это время между дневной и вечерней молитвой сидели несколько десятков торговцев и ремесленников и слушали урок по Мишне от городского раввина, рабби Нафтали Гирца а-Леви.
Рабби Нафтали был одним из величайших учеников мудреца из Бриска, и стоило только рабби Нисану войти в синагогу — тот сразу узнал его и поднялся перед ним во весь рост. Кто, увидев, что главный раввин города встал со своего места, не встал бы тоже? Но ученики удивлялись: что же увидел раввин в этом бедном госте, который не обладал ни красотой, ни величием, а одежда у него была как у простого ремесленника? Рабби Нисан сам смутился от этой чести, которую оказал ему раввин, и спрятался за печью, словно раввин перепутал его с кем-то другим. Его ученики действительно так подумали, но вскоре убедились, что здесь не было никакой ошибки. После вечерней молитвы раввин быстро подошел к гостю, протянул ему руку для приветствия, обнял и поцеловал.
Староста синагоги рабби Эзра Шперштейн, который тем временем уже успел услышать, что тот всего лишь сапожник из Старого Города Иерусалима, больше не мог сдерживаться. Впервые он видел раввина столь воодушевленным при встрече с гостем. Стоило раввину повернуться к нему, как он тот тут же спросил, в чем дело.
«Многого я не могу тебе рассказать», — ответил рабби Нафтали, — «но только это одно открою тебе: я сам слышал из уст моего учителя и наставника, великого мудреца из Бриска: “рабби Нисан-сапожник — скрытый праведник”».
Теперь раввин снова подошёл к рабби Нисану и пригласил его на ужин и ночлег у себя в доме. Он хотел услышать, что привело его в Яффо. Рабби Нисан не противоречит уважаемому человеку и следует за раввином. В доме раввина тем временем был накрыт праздничный стол в честь гостя. Но едва они уселись за стол, как рабби Нисан разражается горьким плачем. Он подробно пересказывает ему историю сделки с сапогами и рассказывает, как по ошибке привел еврея из Яффо к нарушению строгого запрета шаатнез. Теперь он просит своего друга раввина оказать ему милость и помочь как можно скорее разыскать того еврея, чтобы спасти его от беды.
«А нашему раву из Бриска вы рассказали об этом деле?» — перебивает рабби Нафтали его рассказ посередине.
— «Конечно, он благословил меня: с помощью Небес».
«В таком случае, — успокаивает его рабби Нафтали, — вам совершенно не о чем беспокоиться. Я уверен, что Всевышний благословит наш путь успехом».
Зять рабби Нафтали, который в будущем займет его должность, раввин Йосеф Цви а-Леви, слышит разговор, и в волнении шепчет себе: «Ой, ой, какая б-гобоязненность! Какая цельность! Как достигают этого?»
В понедельник к вечеру рабби Нисан прибыл в Яффо. Уже прошло три дня, и до сих пор не обнаружилось никаких следов покупателя сапог. Скорбь рабби Нисана растет день ото дня, тогда как рабби Нафтали успокаивает его благословением рава из Бриска.
В четверг после молитвы Шахарит появляется служащий из суда раввина и говорит: «Сегодня назначено провести халицу для еврея, приехавшего из-за границы. Но в зале суда ведутся различные ремонтные работы. Поэтому прошу раввина разрешить провести халицу у него дома». Рабби Нафтали согласился.
Примерно через два часа в доме раввина состоялась церемония халицы, и рабби Нисан тоже был среди присутствующих. Когда толпа начала расходиться, рабби Нисан заметил знакомое лицо. Мгновенно подойдя к нему, он спросил: «Не были ли вы на этой неделе в Иерусалиме?»
«Да!» — подтверждает тот. «Вы, случайно, не сапожник из Старого города?» — настойчиво спрашивает он.
Рабби Нисан снова разрыдался, но на этот раз от радости.
Рабби Нафтали, услышавший короткий разговор, тоже заплакал — благословение их учителя, гаона из Бриска, исполнилось полностью.
На следующий день к вечеру рабби Нисан прибыл в Иерусалим. Он вернулся к изучению Торы, к своему ремеслу и молитвам.
Не зря великие мудрецы Иерусалима доверили ему воспитание того похищенного ребенка.
Продолжение следует. Перевод: р. Б.Набутовский
