Танго с Дьяволом > Аки Хаякава

«Я умерла. Снова. Если вы не знаете, как выглядит ад и представляете его как выжженную до пепелища пустыню, среди которой передвигаются отвратительные создания, терзающие души грешников — поздравляю, вы ошибаетесь. Ад — это не место, а состояние, в котором ваша душа проживает по кругу бесконечно длинные циклы, полные ужасов и страданий. Никто не расскажет правду: Данте — лжец, а Библия, спустя тысячелетия, слишком искажена, чтобы безусловно доверять ей. Все привыкли к тому, что грань между нашим миром и демонами никогда не пересекается, но они ближе… гораздо ближе, чем вы думаете.»

— Святой отец, я согрешила. — Лакированная деревянная кабинка исповедальни встречала тебя уже знакомым удушающим запахом ладана. Она слышала здесь самые мерзкие из грехов и повинностей, пропускала через себя твоих демонов, очищая черную, как смоль, душу, зная, что скоро ты вновь вернешься сюда. — Я убила человека. Нет, не так… Мальчика, совсем юного. Не думаю, что он заслуживал этого, но у меня не было выбора. — С глухим стуком твой затылок встретился с задней стенкой кабинки. Здесь тяжело дышать, и язык заплетается, пока мысли непрерывным потоком срываются с губ. Сквозь узорчатое окно бился теплый свет из церковного зала. Он впитывал в себя шепот, долгое молчание между молитвами сотен истерзанных душ и освещал путь. Здесь живет Бог, а ты — самая частая его гостья.

Взгляд то и дело падает на разодранные в кровь пальцы; ногти местами вырваны с мясом, и под носом всё еще витает удушающий запах серы. Он, как шлейф дорогого парфюма, следует за тобой по пятам: впитался в одежду, волосы, старое постельное белье, и даже дым дешевых сигарет не избавляет от этой навязчивой иллюзии. Вы с ним уже давно слились воедино, стали неотделимы друг от друга, потому что когда имеешь дело с преисподней, будь готова к тому, что его частичка навсегда останется с тобой.

Пожилой священник господин Танака видел тебя чаще, чем святое писание, и каждая из новых историй пронизывала его до костей. Это не просто исповедь — способ облегчить душу, поделиться терзаниями с человеком, который на короткой ноге с Богом, в надежде на то, что Он наконец услышит. Избавит от страданий и позволит вдохнуть полной грудью, ощущая жизнь такой, какая она есть для нормальных людей.

Но ты никогда не была нормальной. Ни сейчас, ни в далеком детстве, когда божественной волей оказалась избранной видеть за пределами тонкой материи. Твари, ползущие из всех щелей, ни на секунду не покидали поле зрения, и пока для кого-то подкроватный монстр оставался плодом бурного воображения, для тебя он был суровой реальностью, от которой не скрыться под пуховым одеялом.

Испуганные родители делали то, что полагается, и в возрасте шестнадцати лет, когда «галлюцинации» достигли своего пика, ты оказалась заперта в мягких стенах палаты для душевнобольных. А если долгое время считать себя чокнутой — выход найдется.

Для самоубийц путь в ад заказан заранее. Скоростной экспресс «психиатрическая больница Канадзава» — Преисподняя проследует без остановки. Убедительная просьба расслабиться и пристегнуть ремни.

Ты была мертва чуть меньше минуты, но там, за чертой, время ощущается иначе. Пока над бездыханным женским телом суетились испуганные врачи, твой личный, персональный ад заботливо распростер свои кровавые объятия, пуская по бесконечному кругу самые худшие кошмары. Минута там, внизу — это целая жизнь, и по возвращении осознание реальности окатывает холодным душем.

Эти существа — не плод больного воображения, не галлюцинации и искалеченная психика, они настоящие. Небеса и преисподняя рядом, за каждой стеной, за каждым углом — это мир за гранью настоящего, и ты застряла посередине. Исчадия ада и посланцы небес живут среди людей. Они называют это равновесием — брехня. Но если кто-то из этих ублюдков нарушает «правила», твоя работа — отправить тварей обратно в ад.

Исповедь — слабая попытка напомнить о себе Всевышнему, сказать: я здесь, мать твою, и мне нужна твоя помощь!

— Дитя моё. Господь всемогущ и всемилостив, нужно только верить в Него.

— Я верю, святой отец, верю. Кому, как не мне, знать о том, что Он существует? — от этих слов горькая улыбка сама собой трогает уголки потрескавшихся губ. Танака называет эту язву на твоей душе подарком небес, символом благосклонности Бога. Будто бы его невидимая рука ведет тебя по исключительному пути, но только ты знаешь, куда на самом деле ведет эта дорожка. Шаг за шагом она толкает ближе к краю пропасти, на дне которой светит тюрьма, в которую ты сама засадила половину заключенных.

Ад и Рай — две стороны одной медали: полярно разные, но в то же время олицетворение самого человеческого существа. Нет никого безгрешного, и нет ни одного грешника без проблесков праведности; ирония лишь в том состоит, что только ты сама решаешь, куда склонить чашу весов. Мы так привыкли винить в собственном дерьме бесов, утопая в иллюзиях об обещании вечной жизни и бессмертия, даруемого Царствием Божьим, что вера перестала быть причиной; она стала следствием.

— Бедное, грешное дитя. Знать и верить — это разные вещи. Ты видела нашего Бога, говорила с Ним, и здесь, на земле, несешь Его священную миссию, но твоё сердце не принадлежит Ему. — Он уже не в первый раз повторял эти слова, и грустная ирония заключалась в том, что это действительно так.

От широкой улыбки нижняя губа треснула, покрывая багровым отпечатком белоснежный сигаретный фильтр. Щелчок зажигалки рассеял многозначительную тишину, в которой ты должна была осознать глубину ошибок и пересмотреть представление о вере, чему, увы, не суждено случиться. Без раздумий втягиваешь голубоватый дым, ощущая, как мгновенно расслабляется уставшее тело. В бесконечной суете легко не заметить усталость, пока не свалишься с ног под давлением собственных страданий.

Преследуя благую цель Всевышнего, очень просто навсегда забыть о себе.

***

Через плотно зашторенные окна не проникал солнечный свет. Среди обшарпанных стен небольшой комнаты раздавалось невнятное бормотание, хрипы и скулёж, из которого едва можно было разобрать редкие слова.

Мальчишке, привязанному к старой кровати, на вид не больше десяти лет, но плохая наследственность и бедность семьи, живущей на окраине Касуга, делали его ещё более щуплым. Бледный, худощавый, с сальными волосами, прилипшими к впалым щекам, он смотрел на вас обезумевшим взглядом рвущегося на свободу демона.

— Ты, — его голос звучал инородно, пугающе. Для неподготовленного обывателя такая картина — самый яркий пример того, с чем так усердно борется церковь. Тонкие кости с хрустом ломаются, выворачиваются суставы с первыми словами молитвы. Повезло только что ребенка успели обездвижить до полного поглощения. Двое рослых мужчин с крепкой мускулатурой с трудом могли удерживать его прижатым к рваному матрасу. Под слоем бледной кожи что-то, что люди называют «нечистым», рвалось наружу. Полукровка, чей доступ в мир смертных ограничен наличием безвольного сосуда.

Дети, старики и душевнобольные люди больше остальных подвержены риску. Они слабы и беспомощны, не способны дать отпор соблазну, который с такой легкостью преподносят адские твари.

В спертом воздухе помещения витало что-то неуловимое. Если вы никогда не сталкивались с ублюдками бездны, то вряд ли обратите внимание, но Хаякава знал это «амбре» слишком хорошо. Запах был похож на тот, что люди чувствуют при утечке метана из бытовых плит. Один щелчок зажигалки — и всё разлетится на куски.

— Расскажите о последних днях до того, как он стал одержим? — на обшарпанном столе в центре комнаты Аки разложил древние свитки и манускрипты, и если вы хоть немного связаны с оккультизмом, то непременно узнаете в них Ключ Соломона — средневековый гримуар, содержащий в себе имена множества демонов и духов, которых вызывал Соломон и управлял ими. Незаменимая вещь в работе экзорциста, потому что для того чтобы изгнать демона в преисподнюю, нужно знать его имя. — Попытайтесь вспомнить всё, что могло вызвать подозрения. Даже самые мелкие детали.

Твой взгляд растерянно блуждал между покосившимися деревянными полками. Распятие на стене, в углу икона святой Девы Марии, шестиконечная звезда и…

— Какой веры придерживается ваша семья? — внезапный вопрос загнал в тупик встревоженную женщину, и это понятно. Не этого ожидаешь, прибегая к услугам таких людей, как вы.

— Мой отец — иудей, муж — католик, я — православная.

— А сын? — ты обошла скрипучую кровать и сняла зеркало в противоположном углу комнаты. Его неспроста называют проводником душ, и в некоторых религиозных обрядах его принято завешивать, если в доме остается покойник. Он служит способом взглянуть за завесу, не имея никаких способностей к этому. Если мальчишка одержим, то странно, что мать не сразу заметила это. — Вы крестили его?

Аки нахмурился. Проводя мозолистым пальцем по засаленному пергаменту, он бормотал себе под нос древние тексты. Политеизм широко распространен в бедных районах не только Азии, но и Америки, и Европы. Выходцы из разных культур объединяются, создают семьи, позволяя своим религиозным взглядам расщепляться на десятки осколков, образуя брешь в своих душах и облегчая демонам труд.

«Если вы верите во всех, значит не верите ни в кого».

— Мы решили не торопиться с этим, а теперь, когда он вырос… — женщина запнулась, испуганно глядя на сына, которого кидало из стороны в сторону как шматок мяса. — Разве это имеет значение? Разве не главное — просто верить?

Протащив массивное зеркало в тяжелой металлической раме, ты установила его прямо напротив кровати. В отражении гладкой поверхности реальность искажается, меняя свою структуру, и на рваном матрасе мечется безобразное существо, не имеющее ничего общего с людьми.

— Маммон. — Олицетворение жадности собственной персоной предстало перед твоими глазами. Плохо, очень плохо, потому что тот, кто находится так высоко в структурированной иерархии Ада, никогда не приходит просто так. Бедствия, следующие за ним по пятам, непременно несут за собой дурную весть.

Демон замер, с удовольствием рассматривая свое отражение. Тщеславие присуще каждому из них, и этот не исключение.

— Tu... quaesitum satis praeclarum. Denique mihi datum est honor ut te videre in persona, cum summus ludo caelestis. — Безобразное лицо исказилось гримасой, отдаленно напоминавшей блаженство.

(*Ты… какая приятная встреча. Наконец мне выпала честь встретиться лично с главной пешкой небес.)

— Не могу ответить тем же, — ты выудила из кармана старого тренча миро и, смочив большой палец, приложила его ко лбу мальчишки. Демон заметался, под кожей вздувались бугры закипающей крови, и зловонная жижа вытекала наружу через каждое доступное отверстие. Чудовище внутри ребенка металось в агонии, злилось в тщетной попытке выбраться и навредить. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen, — латынь лилась с языка давно заученным шаблоном. Молитва во имя Господня терзала сущность Маммона, сжигая его изнутри, изгоняя обратно в геенну огненную.

(*Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.)

— Что вы делаете?! У вас нет разрешения католической церкви для проведения обряда! — несчастная мать билась в истерике. Страдания ребенка всегда глубоко ранят, особенно когда приходит осознание, что виной тому ты сам. Алчность, эгоизм, похоть, чревоугодие — они красной ковровой дорожкой выстилают путь мелким бесам прямиком из преисподней в души неокрепших людей.

— Мы и есть церковь, — Аки небрежно сплюнул на пол, прокручивая между пальцами медную монету. Схватив за запястье несчастную женщину, он оттаскивает её в сторону, призывая молчать. — Угомонись, если хочешь помочь своему сыну. Это не он страдает, а демон, который пользуется его телом.

— Domine Deus, qui omnia creasti et omnia regis, ad te clamamus in hac hora necessitatis. Exurge, Domine, et libera hunc servum tuum ab omni maligno spiritu. In nomine Iesu Christi, qui vicit mortem et tenebras, praecipio tibi, spiritus malignus, exi et non revertaris. Fuge in nomine Sancti, et in lumine veritatis, ut pax tua, Domine, superveniat in hoc cor. Sancte Michael, archangeli, defende nos in proelio; contra nequitiam et insidias diaboli esto praesidium. Amen. — Молитва во служении Господу в твоих руках обращалась оружием. Безрассудство, грозившее отлучением от церкви — обряд экзорцизма, проводимый без одобрения папы римского. Ты промышляла этим без зазрения совести и как призвание; ремесло имело под собой прочный фундамент — веру в собственную безнаказанность. Кого в здравом уме может напугать отлучение от церкви, когда твоими руками творится воля Всевышнего?

(*Господи Боже, Ты, кто все создал и все управляешь, к Тебе взываем в этот час нужды. Восстань, Господи, и освободи этого слугу Твоего от всякого злого духа. Во имя Иисуса Христа, который победил смерть и тьму, приказываю тебе, злой дух, выйди и не возвращайся. Уйди во имя Святого и в свете истины, чтобы мир Твой, Господи, пришел в это сердце. Святой Михаил, архангел, защити нас в сражении; будь защитой против злых замыслов и ловушек дьявола. Аминь.)

Черная густая слизь покинула тело мальчишки, воспламенилась и рассеялась туманной дымкой, исчезая и возвращаясь в небытие. Он обмяк, истощенный присутствием твари на грязных влажных простынях.

— Мёртв, — сухо констатировал Хаякава, нащупывая точку предполагаемого пульса на остывающем запястье; комнату разрезал истошный крик.

Вам двоим не впервой слышать его — крик отчаяния убитой горем матери, вдовы, потерявшей своего мужа или мужчины, ставшего свидетелем гибели отца. Сердца уже давно обратились в камень; простые человеческие эмоции не трогали струны души, не щипали глаз солеными слезами и принимали за данность гибель каждого, чье тело оказалось бессильным перед влиянием Ада.

Защитный механизм из последних сил старался уберечь разрушенную психику, превращая вас в статуи без эмоций и сострадания. Эмпатии не место в делах божественных. Ты убедилась в этом ещё в далеком прошлом, впервые столкнувшись со смертью. Раз за разом погружаясь на самое дно, рано или поздно перестаешь замечать свет.

***

— Ты ничего не могла сделать, знаешь?

В этот раз ночь казалась темнее и гуще. Уличные фонари через один то мерцали, то гасли, оставляя вас в полутьме желтых фар автомобиля Аки. Дежурные слова поддержки не звучали искренне, скорее как давно заученная фраза, которую вы повторяли друг другу всякий раз, когда дело оборачивалось трагедией.

Аки не любил это. Эмоции никогда не были его сильной стороной, но оставаться мудаком в безразличии к чужим судьбам и твоей причастности к ним ему тоже не хотелось. Как бы там ни было и как бы Божественное ни распорядилось, он был для тебя всем, так же, как и ты для него.

Странная зависимость на грани безысходности, когда в безумии жизни, где реальность давно исказилась, приоткрывая завесу, вы оставались друг для друга опорой, последним оплотом надежды, и в ожидании страшного суда придерживались мысли о том, что гореть в адском котле вдвоем не так уж мучительно.

Хаякава накинул на твои плечи свое прокуренное пальто и, приобняв за талию, устало вздохнул.

— Демоны обитают в аду, да?

— Скажи это им, — ответила ты, прижимаясь к его груди.