Память роя
В Доме Наркомфина заканчивается первая итерация проекта «Тающий дневник», реализуемого в рамках резиденции музея «Гараж». В нее вошли инсталляции «Рой» Николая Алексеева и «Над полями, в облаках слышен голос тихий неземной» Дианы Капизовой.
Если прошлогодний проект «Несущие конструкцию» (куратор — Эльмира Минкина) рассматривал Наркомфин в большей степени как архитектурный и культурный объект, то «Тающий дневник» (куратор — Мария Калинина) сосредоточивается на его «человеческом измерении» и восприятии. Высказывания художников сфокусированы на темах памяти и индивидуальной истории (в широком смысле).
Также стоит отметить, что прежде каждая итерация строилась вокруг одного художника, проект которого содержал экспозиционную и исследовательскую части, теперь итерации реализуются парами, а предшествующее им изучение исторического материала не эксплицируется. Такой подход предоставляет большую свободу как авторам — в выборе художественного языка, так и зрителю — в интерпретации увиденного.
Идея интерактивной инсталляции «Рой», расположенной в коммунальном блоке, подсказана Алексееву дискурсивным полем Наркомфина. Проект дома «переходного типа» репрезентирует попытку радикальньного переустройства общества, которое со времен Аристотеля («История животных») описывалось посредством обращения к пчелиной семье. Наркомфин должен был стать моделью перехода от буржуазного быта к коммунистическому. И хотя эта программа так и не была реализована, метафора коллективного организма сохраняет продуктивность. Более того, вокабуляр описания истории проекта Дома Наркомфина (например, «уплотнение» и «расселение») совпадает с пчеловодческим словарем, а разноцветные двери напоминают выкрашенные в разные цвета летки ульев.
Дополнительным источником образности стала личная история художника. Дед Алексеева — инженер и увлеченный пчеловод, стал для проекта своеобразной фигурой памяти, определив не только его визуальный облик, но и внутреннюю логику.
Инсталляция состоит из ульев типа Рута, так называемых ульев-небоскребов. Вместо медовых рам в них помещены акварели, выполненные в характерной для Алексеева приглушенной голубовато-розовой гамме. Эти изображения можно условно описать как семейные, дневниковые и историко-культурные. Зрителю предлагается извлекать рисунки, рассматривать и менять их расположение, превращаясь из простого наблюдателя в участника циркуляции образов.
За семейное измерение отвечает переведенная в графику детская фотография деда Алексеева, запечатленного с трубой, на которой, по легенде, он играл в школьном оркестре. Этот мотив неожиданно получает продолжение в звуковой составляющей работы: партия духовых наиболее отчетлива слышна в музыкальной композиции, доносящейся, словно из-за закрытой двери, из некоторых корпусов улья. Прислушаться к ней можно при помощи стетоскопа, который в пчеловодстве используется для контроля состояния пчелиных семей во время зимовки. Благодаря этому решению звук становится не внешним сопровождением, а скрытым содержанием инсталляции. «Рой» оказывается не только формой организации, но и акустическим явлением.
В качестве дневниковой может быть рассмотрена графика с очертаниями расположенного по соседству Белого дома. Странное облако вокруг него напоминает дым от пожара 1993 года, когда в ходе штурма здания произошел демонтаж советской модели управления.
Если продолжать эту линию, то примером историко-культурного измерения становится переведенная в графику фотография затопления орбитальной станции «Мир» в 2001 году. Оно ознаменовало завершение советской космической эры. В интерпретации Алексеева документальная фотография утрачивает статус свидетельства и превращается в почти абстрактный образ — след на снегу или пятно краски.
Тот же механизм действует и в дневниковых видеозарисовках, включенных в инсталляцию. На одной из них запечатлены фрагменты выброшенной на берег разбитой лодки. Во время съемки камера фокусировалась на верхней части руины, как на человеческом лице. Образ постоянно меняет свою идентичность, переходя из одного режима чтения в другой.
Метод перекодирования становится для работы ключевым. Изображения, звуки и видео утрачивают первоначальную определенность и начинают существовать как элементы более сложной системы обмена. В этом смысле «Рой» оказывается созвучен концепции роя / swarm Дэвида Джослита («После искусства», 2012), описавшего современный образ не как автономный объект, а как единицу циркуляции внутри постоянно меняющихся сетей.
Алексеев, как кажется, не производит новые образы, а организует уже существующие. Их значение возникает не внутри отдельного изображения, а в процессе взаимодействия между ними. Благодаря участию зрителей рисунки перемещаются между ульями, меняют последовательность и контекст, образуя своеобразный визуальный трафик. Смысл оказывается результатом коллективного производства.
Эти же принципы: циркуляция, обмен и коллективное производство идей, должны были реализовываться в коммунальном блоке Дома Наркомфина — пространстве совместности, которое никогда не функционировало по своему прямому назначению из-за начавшихся репрессий. Архитектура в архитектуре, инсталляция Алексеева, с противоположной конструктивистской эстетике вертикальной доминантой, неожиданно рифмуется с Кудринской высоткой, наблюдаемой через стеклянную стену. Так новая политическая и эстетическая эпоха «прорастала» сквозь ткань конструктивистской утопии, трансформируя, до неузнаваемости, ее проект.
