Критика макиавеллизма
Жак Маритен — французский философ XX века — был одним из ведущих представителей неотомизма, стремившегося возродить идеи Фомы Аквинского и применить их к культурной и политической ситуации после Второй мировой войны. Его идеи оказали значительное влияние на Католическую церковь того периода, особенно на формирование ключевых документов Второго Ватиканского собора, и во многом способствовали обновлению католической социальной и политической мысли.
В своей книге «Человек и государство» Маритен пишет о многих вещах, в том числе суверенитете, отношениях государства и церкви, правах человека, и как будто между делом посвящает несколько страниц критике макиавеллизма. Чтобы каждый понимал, о чем речь, проясним термин.
Макиавеллизм — это достижение власти циничными, аморальными и манипулятивными методами.
Термин берет название от мыслителя Макиавелли, описавшего свои идеи в книге «Государь» (1513 г.). Даже если вы не слышали названия, вы наверняка знаете его принцип:
Цель оправдывает средства.
Несмотря на то, что макиавеллизм внешне может отвергаться большинством людей как безнравственный подход, он всё-таки популярен. В наши смутные времена многие очарованы властью СИЛЫ (в противовес справедливости, равенству, свободе). Так, совсем недавно в разговоре я услышал от человека мысль о том, что либералам нечего противопоставить силе. Отстаивая справедливость и считаясь с мнением других, ты проявляешь свою мягкость, а значит здесь и сейчас неспособен противостоять силе, которая узурпирует власть (и эта сила не тратит энергию на диалог).
В качестве еще одной иллюстрации обсуждения темы силы в современном мире приведу выдержку из недавней записи политолога Владимира Пастухова, в которой он рассуждает о применении насилия Израилем и Россией и подмечает контраст между либеральным мышлением и насилием:
Череда относительно «вегетарианских» десятилетий породила у значительной части западных элит, особенно молодых, иллюзию, что мир без насилия – это вполне рабочий сценарий...
<...>
Сегодня мы стали свидетелями повсеместного восстания силы, которая являет себя миру во всей красе, напоминая нам, что мы все еще пока не в Раю.
Почитание силы логичным образом приводит к оправданию «сильной руки». Скажем,
Сталин хоть и репрессировал добрую часть населения, а всё-таки вывел страну из кризиса.
(Николай Эппле утверждает, что на момент смерти Сталина в подразделениях ГУЛАГа содержались 5,5 млн человек, и эта цифра не учитывает весь «оборот»). Заметьте, цель оправдывает средства, это и есть макиавеллизм. Именно из соображений макиавеллизма многие выбирают Путина — как СИЛУ в ущерб справедливости или свободе, считая, что именно эта сила может обеспечить России будущее. Запад же, напротив, пытаясь играть в демократию, слишком часто «советуясь», слишком медлен на подъем, а значит «неконкурентоспособен». Именно поэтому Европа скоро рухнет...
...великая мощь макиавеллизма проистекает от бесчисленных побед, одерживаемых на поприще политики порочными средствами, и от представления о том, что если государь или нация уважают справедливость, то они обречены на порабощение другими правителями или нациями, верящими только во власть, насилие, вероломство и беззаконную алчность.
Проигрыш в долгой перспективе
Маритен критикует макиавеллизм, заявляя, что «реально макиавеллизм не достигает цели»:
Иллюзия, свойственная макиавеллизму, — это иллюзия немедленного успеха.
Меня заинтиговали утверждения Маритена, но я с трудом улавливал его аргументацию, поэтому довольно много размышлял над этой мыслью самостоятельно. И вот к чему я пришел.
Макиавеллизм стремится к утверждению своей власти, то есть устойчивость — это одно из желаемых составляющих «цели». Если позиция правителя неустойчива, он будет стараться её утвердить. (Собственно, по этой причине, Сталин убирал всех конкурентов. Конечно, не он один это делал, но его я уже упоминал). Но что есть устойчивость на практике? В какой ситуации человек может ощущать свою позицию как твердую?
Я проигнорирую банальный христианский ответ (что человек устойчив в Боге) и покажу, как на самом деле формируется человеческая (земная) устойчивость.
Гоббс (один из отцов либерализма) высказал интересную мысль. «Согласие» животных обусловлено природой. Иначе говоря, инстинкт — это обязательство. Животные будут в согласии ровно столько, сколько будет подсказывать инстинкт. Согласие людей формируется из вербального согласия — например, обещания или клятвы. Человек не обременен обязательствами природного характера, он может быть вероломным. Поэтому согласие людей абсолютно искусственно — никогда нельзя до конца полагаться на человека. У слова нет материальной ценности, это не деньги и не вещь, за слово не дашь залог — в этом «искусственность» человеческого согласия. Иначе говоря, у слов нет обязательств.
И в то же время мы знаем, что порой люди придают словам великую мощь. Когда человек поступает согласно своему слову его называют «человеком слова». У христиан есть прекрасный пример: Давид и Ионафан клялись друг другу в верности. Эта клятва не была для Давида пустым местом — даже после смерти Ионафана. Задумайтесь, это слова, которые жили дольше, чем человек! Как сильны были эти обычные слова, вышедшие из уст тем же способом, каким выходят и все остальные слова!
Несмотря на то, что любые обещания — всего лишь обязательства искусственные, Библия побуждает нас быть верными клятве, да и вообще не разбрасываться словами:
От Матфея 5:37
Пусть ваше «да» будет действительно «да» и ваше «нет» — действительно «нет».
Остаётся только задаться вопросом: что именно побуждает того или иного человека держаться своего слова? Мне не удаётся найти никакого иного ответа, кроме: соблюдение закона Божьего.
Заповедь как зародыш доверия
От Луки 6:31
Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними.
Нетрудно заметить, что эта заповедь обращена в будущее. В надежде, что с ним (в будущем) поступят по его добрым делам, человек (сейчас) делает добро другому. Таким образом, заповедь «возлюби ближнего» должна формировать в нас доверие к другому человеку и надежду на его взаимность.
В противоположность этой мысли, представим, что мы НЕ соблюдаем эту заповедь. Мы предаём, обкрадываем, обманываем, мстим, злорадствуем и тому подобное. Обманывая другого, мы сами теряем любую надежду на то, что нас не обманут. Воруя у другого, мы начинаем предполагать, что и у нас могут своровать. Предавая, мы соглашаемся с тем, что будут предавать и нас. Следует заключить, что согрешая против другого, мы делаем свою позицию неустойчивой — потому что теряем доверие. Таким образом, любое зло работает на разлад отношений и, чем дальше, тем больше, лишает человека твердой позиции.
Ибо власть зла на самом деле есть лишь власть разложения — рассеяния и распада субстанции и энергии Бытия и Блага. Такая власть разрушает себя, сводя к нулю ту пользу, которая является ее целью.
Предавая, воруя и обманывая, мы, очевидно, получаем некоторую выгоду в настоящем, но лишаем себя той перспективы, которую нам предлагала христианская заповедь:
...внутренняя диалектика побед зла обрекает эти победы на непродолжительность.
Именно поэтому политика макиавеллизма не просто вредна, но разрушает общество — в дальней перспективе.
Уничтожение человеческой свободы и совести, поскольку это порождает повсюду чувство страха и незащищенности, есть для политического общества процесс саморазрушения.
Утрата справедливости и свободы обязательно обернется страхом и потерей взаимоскрепляющих связей:
От Матфея 24:12
...по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь...
Проигрыш на короткой дистанции
Впрочем, Маритен сомневается в реальной эффективности макиавеллизма не только в долгой перспективе, но и на короткой дистанции. Суть его возражений в том, что мы не можем утверждать, что погоня за «здесь и сейчас» сколько-нибудь выигрышна, ведь мы не можем в этот момент увидеть эффект, который получили бы, если бы поступили иначе. В его представлении эффект справедливости и свободы — куда мощнее — потому что исходит от свободных людей, исполненных друг ко другу доверия:
Зло, как мы видели, не только не способно достигать цели в течение длительного периода времени, а сила без справедливости не просто со временем ослабевает, но здесь и теперь сила может существовать вместе со справедливостью, а мощь наций, сражающихся за свободу, может быть даже выше, чем мощь сражающихся во имя порабощения. Вторая мировая война — тому доказательство.
Сравнение «а что было бы если бы», на первый взгляд, может показаться умозрительным. Но, во-первых, логика «зарождающегося доверия», которую я ранее вывел из «золотого правила» Христа, не может не иметь (и даже обязательно должна иметь) незамедлительный эффект — иначе она не могла бы иметь и долгожданного эффекта (это просто логическое заключение). Во-вторых, рассуждая «что было бы», мы не всегда обречены на догадки и предположения. Иногда мы можем оперировать и «цифрами» (я подразумеваю здесь любые более-менее объективные соображения).
Чтобы проиллюстрировать второе утверждение, обращусь к опыту ранее упомянутого Николая Эппле. В книге «Неудобное прошлое», оценивая эффективность сталинской экономики, он подмечает убыточность пенитенциарной системы (системы тюрем ГУЛАГ), а также приводит исследования историков экономики А. Маркевича и М. Харрисона (2011), а затем М. Голосова, С. Гуриева, А. Черемушкина и О. Цивинского («Был ли Сталин необходим для экономического развития России»). Их подсчеты и экономические модели привели их к выводу о неэффективности сталинской экономики (в сравнении с дореволюционной и с учётом различного вероятного хода событий — в том числе в отсутствие Второй мировой войны) и нерациональности его политики: на фоне СССР Япония, тоже экономически пострадавшая от войны, показала лучший результат — и при этом обошлась без репрессий!
Также просто невозможно не упомянуть Нобелевскую премию по экономике в текущем, 2024, году (Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон). В пресс-релизе премии говорится, что исследование продемонстрировало важность общественных институтов для процветания стран:
«Общества с отсутствием верховенства права и институтами, эксплуатирующими население, не генерируют рост или изменения к лучшему. Исследования лауреатов помогают нам понять, почему».
Как видите, существуют вполне себе объективные методы оценки эффективности макиавеллизма...
Энергия свободного человека
Кроме того, сама по себе сила демократически организованного политического общества предполагает справедливость, поскольку использует человеческую энергию в качестве энергии свободных людей, а не рабов.
Здесь Маритен подмечает ещё одну важную особенность: свобода в человеке порождает в нем энергию к действию, и эта энергия в разы сильнее продуктивности, на которую способен принужденный. Это причина, по которой христианин не может себе позволить снова впасть в рабство порочного мышления «здесь и сейчас» — иначе он перестанет быть свободным и продаст свою «энергию христианства» за «похлебку этого красного»:
Галатам 5:1
Итак стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства.
Теперь уже несложно проследить, что справедливость, свобода, равенство, являющиеся атрибутами демократии, на самом деле являются атрибутами христианства в первую очередь. Они заключены в заповеди «возлюби ближнего»:
Как показал Анри Бергсон, чувство демократии и демократическая философия имеют глубочайшие корни в Евангелии. Пытаться свести демократию к технократии и исключить из нее откровение Евангелия вместе со всей верой в сверхъестественные, внематематические и сверхчувственные реалии — это означало бы попытку лишить Демократию ее собственной крови. Демократия может основываться только на откровении Евангелия.
Вместо заключения
Довольно часто люди рисуют образ верующего человека как недальновидного, ограниченного, слабого. Христиане — это «терпилы», плывущие по течению, не нашедшие себе места в современном мире. Их морализаторство выглядит тусклой пустышкой на фоне реального прогресса силы.
По моему мнению, это заблуждение, свойственное «вере в силу». Очарованные могуществом «принуждения» такие люди не осознают шаткость подобного мироустройства, игнорируют плоды справедливости и здравомыслия и потому не могут увидеть в них устойчивость и мощь куда более сильные, чем они могут иметь «здесь и сейчас».