Вертинский как "микрофон эпохи"
История русского шансона начинается с Александра Вертинского, хотя при его жизни такого жанра не существовало. Сам бренд возник в начале 1990-х как попытка облагородить авторскую песню, уже успевшую приобрести коммерческий размах и флер криминальной романтики. Название прижилось, и сегодня «русский шансон» — это успешная индустрия, объединяющая очень разных артистов. Свою родословную она ведет не только от Александра Новикова и Михаила Круга, но и от Булата Окуджавы и Владимира Высоцкого, а через них — еще дальше, к своего рода праотцу русского шансона, Александру Вертинскому.
В чем уникальность Вертинского?
Дебютировав еще до революции 1917 года, Вертинский стал одним из первых русских шансонье в исходном французском смысле этого слова — автором и исполнителем собственных песен. Иногда он обращал в песни и чужие тексты, выбирая стихи Александра Блока, Анны Ахматовой, Георгия Иванова и других поэтов-современников. Популярные певцы и певицы той эпохи, как правило, не придерживались одного жанра, обладали эклектичным репертуаром и сами песен не писали: в рамках одного концерта могли соседствовать фрагменты из оперы и оперетты, цыганский и русский романс, городской фольклор и народная песня. Так строили свои выступления крупнейшие звезды дореволюционной российской эстрады — королевы цыганской песни Варя Панина и Анастасия Вяльцева, принц романса Юрий Морфесси, великий оперный бас Федор Шаляпин.
Вертинский же был носителем новой городской культуры, пришедшей в Россию с оглядкой на Париж и Берлин. В короткий промежуток между Первой мировой и Гражданской войнами страну охватил настоящий кабаретный бум: в крупнейших городах быстро множились развлекательные заведения, дававшие сцену исполнителям веселых куплетов, скабрезных песенок и жестоких романсов в ритме танго. Переехав в 1913 году из родного Киева в Москву, Александр Вертинский стал завсегдатаем таких мест, впитал их эстетику и, соединив ее с поэтическими открытиями литераторов Серебряного века, переплавил все это в собственные, легко узнаваемые песни.
Вертинский был непрофессиональным певцом. Он не столько пел свои песни, сколько рассказывал их, по-актерски проживая каждую: в основном мелодекламировал, лишь изредка поднимаясь к высоким нотам. Сильным голосом он не обладал и нотной грамоты не знал, что, впрочем, не мешало таким мэтрам высокой культуры, как Шаляпин и Шостакович, признавать его врожденную музыкальность. Каждая его песня представляла собой законченную историю, трогавшую слушателей, — неслучайно Шаляпин называл Вертинского «сказителем».
Принципиальное новаторство Вертинского заключалось в авторском репертуаре, уникальной, ни с кем не спутаемой вокальной манере и точно найденном сценическом образе. Примерив маску желчного, вечно печального Пьеро, он начал передавать в своих «ариетках» настроения и чувства, бродившие в богемной среде Москвы и Петрограда, — среде, которая спасалась от тревоги и нервного напряжения, разлитых в воздухе тех лет, в синематографах, кафешантанах и кабаре. Вертинский не пытался развлекать публику: напротив, он не боялся ранить слушателя, говорить о болезненном и неприятном, подставлять беспощадное зеркало, но при этом никогда не забывал оставить место для надежды. В ярких, манящих, экзотических декорациях его песен скрывалась жестокая драма маленького человека в большом городе. Так Вертинский стал еще одним «трагическим тенором эпохи», если воспользоваться словами Ахматовой о его кумире Александре Блоке.
Его песни оказались удивительно своевременны, и успех пришел быстро. Горько-сладкие, декадентские, они стремительно расходились по стране в нотных изданиях, их пели, цитировали, а вскоре появились и подражатели, копировавшие манеру Вертинского вплоть до грассирования. Недоброжелателей у него, впрочем, было не меньше, чем поклонников. Первый бенефис артиста в Москве состоялся 25 октября 1917 года — в тот самый день, когда революционные массы пошли на штурм Зимнего дворца, — и его крупный гастрольный успех совпал с крушением империи. Вертинский ездил с концертами по югу страны, охваченной хаосом, но еще контролировавшейся Белой гвардией, и в финале исполнял написанную на гибель юнкеров песню «То, что я должен сказать», звучавшую то ли эпитафией родине, то ли пророчеством ее обреченного будущего. В 1920 году артист покинул страну, охваченную братоубийственной войной, и отправился в Стамбул — тогдашний Константинополь, — на одном пароходе с руководителем Белого движения генералом Врангелем.
Как менялся Вертинский?
Исследователи творчества Вертинского сходятся в том, что свои лучшие песни он написал за двадцать пять лет эмиграции, которую сам называл «добровольным изгнанием». Именно эмиграция, как признавался артист, превратила «капризного актера» в большого мастера русской песни. Пройдя через тяготы странствий, он стал особенно ценить способность русской песни «пронизывать все ваше существо сладчайшей болью и нежностью, острой, пронзительной тоской, наполняющей до краев ваше сердце любовью к родной земле и тоской по ней». В этот период Вертинский по-прежнему рассказывает о печальных судьбах одиноких жертв большого города и сострадает им, но в его песнях возникает новый ключевой мотив: оставленная, заснеженная родина становится для лирического героя желаннее «синих и далеких океанов» и «бананово-лимонных Сингапуров».
После нескольких лет скитаний артист обосновался в Париже, и его карьера вступила в новую фазу. Благодаря выступлениям в эмигрантских ресторанах он познакомился с королями, махараджами, великими князьями, банкирами, миллионерами и голливудскими звездами. Вертинский стал мировой звездой русской песни, сопоставимой по масштабу со своим приятелем Федором Шаляпиным. Его записывали на граммофонные пластинки, выходившие в Англии, Германии и тогда еще независимой Латвии, ему прочили кинокарьеру в Америке. И все же Вертинский стремился обратно в Россию, ставшую советской: трижды он подавал прошение о возвращении на родину и, получив милостивое разрешение Сталина, в 1943 году переехал в Москву, спасая семью из японской оккупации Шанхая. За четырнадцать лет жизни после возвращения артист написал немногим более двух десятков песен, и лучшие из них были посвящены жене и дочерям.
Как слушали Вертинского в СССР?
Песни Вертинского продолжали слушать в советской России и в годы его эмиграции, хотя в официальной культуре пролетарского государства, строившего светлое будущее, места им не находилось. Они были прочно связаны с дореволюционной жизнью, белым движением, декадентством и эмигрантской культурой, но именно это придавало им особую притягательность. Купленные за границей граммофонные пластинки Вертинского тайком ввозили в страну в дипломатических вагонах, а дома их слушали и даже танцевали под них. Крупный советский поэт Ярослав Смеляков запечатлел моду на Вертинского в стихотворении «Любка», написанном в 1934 году: «Гражданин Вертинский вертится. Спокойно девочки танцуют английский фокстрот. Я не понимаю, что это такое, как это такое за сердце берёт?»
Поклонники Вертинского были и в высших эшелонах советской власти. По воспоминаниям современников, Сталин высоко ценил романсы барда, в которых лирический герой тоскует по оставленной родине, — например, «В степи молдаванской».
После возвращения на родину Александр Вертинский занял в советском культурном ландшафте странное промежуточное положение. Ему не мешали жить, гастролировать и сниматься в кино; более того, он даже получил Сталинскую премию за роль в ныне почти забытом фильме «Заговор обреченных». Но свободы действий и официального признания, соразмерного масштабу популярности его песен, он так и не добился. Десятилетия спустя советская власть разыграла похожий сценарий в отношении другого народного барда — Владимира Высоцкого. Первая пластинка Вертинского в Советском Союзе вышла лишь через двенадцать лет после его смерти.
Как слушать Вертинского сейчас?
На вопрос о причинах своей популярности Александр Вертинский в книге мемуаров «Дорогой длинною» отвечал так: «Да, моё искусство было отражением моей эпохи. Я был её микрофоном. Я каким-то чутьём угадывал самое главное, то, что у всех на уме, — её затаённые мысли, её желания, верования. Часто задолго вперёд. И когда меня ругали за упаднические настроения, то вина была не во мне, а в эпохе». Его песни трогают и сегодня — вероятно, потому, что эпохи и люди меняются не так сильно, как это может показаться на первый взгляд.
С чего начинать слушать Вертинского? Логичнее всего двигаться в хронологическом порядке: от ранних удач — «Маленький креольчик», «Лиловый негр», «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Безноженька», «Кокаинетка», «То, что я должен сказать» — к зрелым вещам эмигрантского периода, таким как «В степи молдаванской», «В синем и далеком океане», «Пей, моя девочка», «Пикколо бамбино», «Над розовым морем», «Желтый ангел», а затем и к лучшим песням советских лет — «Доченьки» и «Песенка о моей жене».
Свои мемуары Вертинский назвал «Дорогой длинною» — и неслучайно: это, пожалуй, его главный хит. Парадокс в том, что сам он эту песню не написал: романс сочинили советские авторы, композитор Борис Фомин и поэт Константин Подревский. Однако именно исполнение Вертинского сделало «Дорогой длинною» известной всему миру — настолько, что английскую кавер-версию песни позднее спродюсировал Пол Маккартни.
На кого повлиял Вертинский?
Огромное влияние Вертинского испытали основоположники советской бардовской школы — Александр Галич, Булат Окуджава и Владимир Высоцкий. Галичу довелось лично познакомиться и общаться с этим «человеком из фантастической жизни»; воспоминания о нем он оставил в эссе «Прощальный ужин». Окуджава называл Вертинского «создателем жанра современной авторской песни» и, вслед за ним, питал особую любовь к уменьшительно-ласкательным суффиксам. Отсылки к Вертинскому — не только текстовые, но и музыкальные — нередко встречаются и у Высоцкого. В одной из сцен фильма «Место встречи изменить нельзя» он, например, исполняет «Лилового негра», воспроизводя интонации своего отца, который пел эту песню в его детстве.
Песни Вертинского часто и осознанно исполняли рок-музыканты — Борис Гребенщиков, Александр Ф. Скляр, Глеб Самойлов. История группы «Ундервуд» и вовсе началась с исполнения «Кокаинетки» Вертинского. Нечто от его манеры унаследовали и современные инди-барды — например, «Синекдоха Монток» и Илья Мазо. Однако если искать наиболее точную современную аналогию Вертинскому — не по форме, а по сути, — то ее, пожалуй, стоит искать среди рэперов: непрофессиональных певцов, говорящих о чувствах и мыслях сегодняшних жителей больших городов. Именно они, как и «русский Пьеро» сто лет назад, становятся «микрофонами эпохи».