«7 МИНУТ СЧАСТЬЯ»
Сегодня, скорее всего, не получится уснуть. Я среди близких людей, но тело брошено на поверхность одиночества; в этот момент стоит четкое ощущение «штиля души»; ничего не проходит сквозь твою оболочку, но так приятно находить себя среди сталинского ампира. Это мгновение обладает манящим эффектом, не хочется останавливаться — хочется брести, сквозь слегка заснеженные улицы в поисках скрытого смысла «штиля души». И что же остается делать? А остается ждать, когда всплывет неуловимый образ, наполненный чувственной концентрацией нашего бытия, и наконец, найти в нем, хотя бы незначительный ответ. Это удача судьбы, которая немного скрашивает жизнь. Мне нравится ход написанных мыслей — они становятся доступными моему сознанию.
Долго не мог приступить к написанию рассказа. День написания оборачивался тоскливым перебором клавиш, голова была забита внешними темами, которые не должны никак занимать сознание, но у них это получалось. Мысли от этого набегали, и сразу же угасали в тусклом прожекторе фонаря. Все валится из рук; в голове строки становятся в ряд, а на бумаге улетучиваются, не успев принять хотя бы форму письма. В один момент получилось не ощущать себя, как в тот прекрасный час, и полностью погрузиться в воспоминания той картины мира, где незаметно падает снег, где четкие линии преломляются и просто уходят вдаль. Для глаз все остается прежним, но действительность приняла совсем другой оттенок, напоминающий цвет овсяной каши (я оказался будто бы в детстве). Все становится трагичным, но мне от этого ни горячо ни холодно — значит, сейчас я счастлив. Я потерян, и это прекрасно. Мой рассудок находится в постоянном поиске. Во мне есть жажда, во мне горят смыслы, которые, возможно, уже истрачены на этих хромающих ступенях прошлого, но уж точно не на стойком барельефе будущего.
Действительность скудна и проста донельзя, я заведомо насилую себя правдой, которую хочу познать, неведомо зачем. Это не физическая боль, а лишь перестановка ментальных винтиков необходимых для движения вперед. Мне становится тошно среди давящего быта — возникает желание выбежать на чистое, мимолетно покрывшееся росой поле (желательно, чтобы на этой равнине находилось маленькое одинокое дерево; мне ведь нужен спутник) и долго стоять, наблюдая за своим собратом, который уже является ориентиром к будущему; после этого жизнь имеет привкус рисовой каши (опять детство). Это вожделенная пытка — найти связь нынешней жизни с детством, где маленькие капризы перерастают в вечную борьбу с самим собой и попыткой ощутить свою важность в жизни.
Течение сносит одно, сносит других; мое тело невозмутимо, мой голос имеет нотки стойкости. Мой мир не окутан физической любовью; поднимаясь по осенним ступеням, понимаю, что поглажен милой, неподкупной для большинства глаз рукой любви. А чувство холода не отстает — оно становится близким другом, скользящим по извилинам твоей души; голод, сидящий в животе, должен хранить все тобой придуманное и сказанное, сделав одолжение одинокому городскому парку. Это словесная игра с самим собой, а вокруг тишина, волшебная тишина; где-то горит потерянная душа — и это я.
Странно, но я по-настоящему счастлив. И принял тот факт, что я лишь маленький камень, который стоит на продуваемом пространстве прошлой жизни, которая так ясна и понятна. А о будущем, даже не стоит зарекаться — оно не брошено и не неизвестно, оно непредсказуемо и не терпит внешних вмешательств каких-либо персон или событий. «Тогда к чему этот рассказ? Может, все бросить. Нет, я так не могу. Это создает смысл моего творчества (меня так часто спрашивают о нем, но я всегда неохотно отвечаю на этот вопрос). Этот рассказ становится проницаемым предметом, сквозь который легко и ненавязчиво просвечивается жизнь одиного человека» — закадровый голос моей души. У меня не будет попыток доказать, что это написано мной; я пересказываю великие мысли на чужой язык.
В этот момент проходит красивая женщина, так и ни разу невстретившая настоящую любовь, и ради чего она только жила.
В этом городе, где сталкиваются два полярных мира: физический и выдуманный, идет снег, и нигде больше не идет снег. В нос пробирается редко-холодный запах из детства; мы начинаем смотреть в окно, где на шторах застыл силуэт первой любви; этот силуэт является указательным знаком, от которого стоит бежать, либо к которому стоит стремиться. Интересное сочетание розового и серого: сегодня вижу только два цвета и отблеск своего детства, напоминающий мне кашу. Что делать со свежим телом, бредущим по улице, сводящей точку перспективы к концу? Сегодня я его брошу, оно в руках верных спутников. А что, если этого дня никогда и не существовало? Память диктует обратное, и как резко меняется жизнь с первыми лучами солнца.
Только глаза остались самостоятельны; они будто размывают то, что кажется мне реальным, либо заставляют мой мозг поверить в сон, в котором наружу выходит непоследовательное эхо времени с характерным звуком отсчета. Рядом ходят влюбленные пары, а мне приходится плыть в необъяснимой тоске, которая так упоительно принимает мою бессвязную форму жизни; она имеет цель и интерес — я еще не нашел свой образ времени, поэтому она бессвязна. Судьба дрожит, и ты над ней, но финал ее невозмутим перед твоими глазами. Представляешь себя со стороны, будто ты есть натюрморт, на котором так легко показать светотень, но так сложно подобрать нужный цвет и построить композицию; поэтому вместо натюрморта выходит отличный абстрактный эскиз; пусть он будет выполнен акварелью — она как никто другой знает чувство ускользающего момента.
— Все или ничего; сейчас тот самый момент, когда начинаешь жить и в эту же секунду умираешь.
Все происходит стихийно, даже бессвязно. Начинаю тихо понимать сигналы от жизни, всплывающие из самого дна твоего спутника. Я останавливаюсь, едва прищурив глаза; учусь разговаривать с тобой не по слуху, а на глаз. И вот спустя мгновение, сквозь легкие твои ресницы я могу прошептать: «Я улетаю». Мне кажется, ты меня поймешь, ведь твоя жизнь не была обманута с самого детства. Стало легче представлять комнату, где мы будем сидеть вместе и разжигать огонь милосердия, и наслаждаться этим теплом; мы так долго брели по холоду, что, наконец, оказались рядом. Не стоит забывать — это всего лишь на одну минуту и кончится так быстро, что нам останется лишь хранить то тепло. Мы покроем это мгновение скрытыми смыслами; все слова, звуки, оттенки даже незначительный изгиб твоего тела — будем молча хранить, и так же продолжать мучиться, но при этом любить и брести со своим одиночеством еще дальше. Непрочность и уязвимость такого состояния весьма очевидно: ему присуще чувство эйфории.
Это все есть полнейшая бутафория и ложь, но выглядит, хотя бы красивее и романтичнее.
Я ценю свое существование за почти воссозданную романтичную реальность, где потерянные люди обретают не себя, а ориентир. Сейчас, пренебрегая своими инстинктами, обрубаю контуры будущего и оглядываюсь назад; там в маленьком кармашке собраны мои обиды и радости, взлеты и падения, любовь и смерть, дружба и насилие, разум и нрав, голос и крик (между этими словами вижу непорочную связь). Во мне лежат непривязанные беспринципные чувства к жизни, возможно, очень тонкие, но за тонким горизонтом этих чувств скрывается воплощение чистого небытия.
— Знаешь, что я понял? Как вовремя я пошел по пути полного отчуждения. Теперь мне стало легче понимать свои чувства, и что ими движет; мне стоит просто ждать ответа на вопросы бытия. Этот путь помогает избегать назойливых проявлений жизни. Спасибо за беспристрастное старание к моей судьбе, — это было произнесено шепотом на фоне индустриального вида.
Во мне заложена идея исчезающего искусства, где остается только контур и мое внутренне составляющее. Я делаю прекрасные вещи. Невероятно бесполезные и совершенно ненужные. Я создаю легкое беспокойство, которое продлится недолго. Растворяясь как некое явление, которое представляет из себя сбор пустотных элементов, мне нужно незаметно пробраться к сути, а потом оставить послевкусие сильного желания к жизни. И как в пределах беспокойства судьбы насытиться этим часом?
Вышеописанного не существовало никогда. Эти мысли рассыпались. Тело осталось на подмостках любви, где точкой соприкосновения являлся холод. Есть только я и советская бетонная конструкция, стоящая по среди реки. 7 минут разговора и настоящего счастья. На заброшенном пустыре советской цивилизации идет снег, нигде больше не идет снег. Стойкие мысли оседают на бетонной конструкции, я мысленно тебя обнимаю.
Прощай. Потерянный человек обрел ориентир.
