Рене Мажор, «Когда кошки овладели языком» (2004)
В названии вынесена фр. идиома «donner sa langue au chat» (букв. отдать кошке свой язык), использующаяся в ситуациях, когда человек признает себя неспособным найти решение, разгадку чего-либо, т.е. сдается.
— Наблюдала ли за вами когда-нибудь кошка? Бывало ли, что вы ловили взгляд кошки, смотрящей на вас широко раскрытыми глазами, ожидая ее ответа: ответа на ваш настойчивый вопрос, ваше «почему» и «куда», на которое она так спешит откликнуться?
— Нет. Не знаю. Может быть. Но я помню слова Бодлера о взгляде кошки, который «на себя перевожу», помню взгляд и приведенье, о которых говорит Рильке в «Черной кошке», или Мартина Бубера, вопрошающего, глядя в глаза своей кошке: «Неужели правда, что ты имеешь в виду меня?» У кошек из «Алисы в Стране чудес» есть чрезвычайно плохая привычка: что им ни говори, они в ответ всегда мурлычат. «Вот если бы они мурлыкали вместо „да“, а мяукали вместо „нет“, тогда с ними можно было бы иметь дело!»
— Вопрос, возможно, не в том, чтобы знать, говорит ли животное, а в том, можно ли узнать, что значит давать ответ. Не я так ставлю вопрос, а один философ, который — не поймите неправильно — имел опыт обнажения, в буквальном смысле, перед взглядом своей кошки, перед «взглядом совершенно другого, [в] большей мере другого, чем любой другой, — тот, кого они называют животным, например котом, когда он смотрит на меня голого я представляю себя ему (от себя — к нему), или же в странный момент досрочно, еще до того, как я захочу или узнаю, я пассивно представлен ему обнаженным. Я видим, видим обнаженным еще до того, как я увидел себя тем, кого видит обнаженным кот. До того, как я увидел себя обнаженным и узнал, что на меня смотрят». Можете ли вы предположить, кто из философов мог обнажиться, мог увидеть себя нагим, увидеть, как животное задерживает свой взгляд на его обнаженном члене, и, не терзаясь, говорить об этом?
— Это точно не Декарт, не Кант, не Хайдеггер и не Левинас. Я не знаю. Сдаюсь. Так сказать, отдаю свой язык кошке [donner sa langue au chat].
— Именно так: кошка овладела вашим язык. Не в смысле жестокого наказания, которое, возможно, стоит за этим выражением, и не в смысле символическое лишение возможности держать речь, надежное средство отказаться от ответа. Но в совершенно ином смысле. Либо человек отдает кошке свой собственный язык, приписывает его ей (или животному вообще, как принято говорить), либо наделяет кошку своими же средствами коммуникации, задаваясь вопросом о том, обыкновенная ли это реакция или содержательный ответ. Философы, которых вы упомянули, от Аристотеля до Левинаса и Лакана, который неоднократно поднимал вопрос о том, что отличает человека от животных, сходятся в том, что животные лишены способности отвечать: они не располагают ответом, который можно было бы строго отличить от реакции. Согласно «Рассуждению о методе», животные не могут «пользоваться словами или другими знаками, сочетая их так, как это делаем мы, чтобы сообщать другим свои мысли».
— Да, но разве Лакан, которого Деррида, вероятно, назвал бы человеком картезианской традиции, не рассматривает, уже в «Стадии зеркала», изложенной им в 1936 году, спекулятивную функцию — «взгляд другого», как вы ее описали, — применительно к сексуализации среди животных и сексуализации их самих? Опираясь на работы Харриссона, опубликованные в 1939 году, Лакан вновь применяет биологические эксперименты в области психической причинности. «Помещенные в одну комнату с другими представителями обоих полов, но в клетках, собранных так, чтобы испытуемые не могли видеть друг друга, но при этом могли воспринимать запахи и крики других голубей, самки не овулируют». Отмечу, что в 1946 году Лакан приписывает голубям субъектность. Однако «для возобновления овуляции достаточно, чтобы два субъекта могли видеть друг друга, хотя бы через стекло, препятствующее всякому ритуалу спаривания, даже если разлученная пара голубей — обе самки <...> Но еще более примечательно то, что достаточно просто увидеть собственное отражение в зеркале, чтобы через два с половиной месяца началась овуляция». Таким образом, триггером является именно взгляд в зеркало, без каких-либо других стимулов. Ни обонятельных, ни слуховых.
— И все же, несмотря на то, что Лакан делает животное субъектом, он не делает его субъектом означающего. Почему? Потому что, по его мнению, животные не заметают следы. Они также и не оставляют следов, цель которых заключалась бы в том, чтобы выдать за ложное то, что является истинным. Но так ли это? Возьмем, к примеру, кошку. В другом месте я говорил о кошке, которая, чтобы я нашел, где она прячется, толкала дверь, заставляя ее скрипеть: кроме того, иногда она делала это, чтобы я поверил, что она за дверью, а она убегала прятаться в другое место; иногда, чтобы я подумал, что ее снова нет, а на самом деле она там была. Это ли не притворство притворения, попытка оставить реальные ложные следы? Деррида отмечает, что для Лакана «прохождение мимо зеркала раз и навсегда обездвиживает животное в сетях воображаемого, тем самым лишая его доступа к символическому». Хорошо видно, что эта граница воображаемого и символического не так уж неделима и прочна, как может показаться. Не менее проблематичным остается и тот факт, что Лакан говорит о субъекте применительно к животным, утверждая в другом месте, что именно символическое (недоступное животным) делает речь бытием субъекта. Несмотря на то, что это могло бы стать серьезным шагом вперед по сравнению с традиционным догматизмом о непреодолимой границе между человеком и животным, лакановский дискурс о животном субъекте не идет дальше «фиксации кода» или «системы сигналов», допускающей возможность реакции на стимулы, но не ответов на вопросы. Когда пчелы, по всей видимости, «отвечают» на «сообщение», они не отвечают, а реагируют. Они лишь подчиняются фиксированности программы, в то время как человеческий субъект отвечает другому, дает ответ на его вопрос. Не возражая против этой логики, Деррида, кажется, трудно «отбросить, как это делает Лакан, дифференцированность знаков человеческого языка, а не кодов животных. То, что Лакан приписывает знакам «в языке», понимаемом на человеческом уровне, «ценность которого обусловлена их связью между собой», а не только «фиксированной корреляцией между знаками и реальностью», может и должно относиться к любому коду, будь то животный или человеческий».
— Это так. Если мы рассматриваем проблему, опираясь человеческого субъекта и говоря, как то делал Лакан, что он является жертвой языку или жертвой языка и что в основании логики бессознательного лежит автоматизм повторения, то эта логика повторения и сама повторяемость знаков и означающих всегда будет закладывать некий автоматизм во всякий ответ, к чему бы тот [автоматизм] не сводился. И это, несомненно, намечает предел абсолютного различия или разграничения между реакцией и ответом. Разве не существует реактивных ответов и ответных реакций?
— Это многое меняет. Не забывайте, что от вопроса об ответе Лакан переходит к вопросу «ответственности» и тому, что лежит в основании его концепции субъекта: «С этого момента появляется решающая функция моей собственной мысли, которая заключается не только в том, чтобы, как уже было сказано, быть принятой субъектом в качестве одобрения или отвержения его дискурса, но и в том, чтобы быть признанной или отвергнутой в качестве субъекта. Такова ответственность аналитика всякий раз, когда он вмешивается в ситуацию посредством речи».
— А что если, притворяясь притворяющейся, ваша кошка и дала ответ?
- Derrida J. «L’animal que donc je suis», L’animal autobiographique (Paris: Galilée, 1999).
цит. по: Деррида Ж. Животное, которым я следовательно являюсь // Социология власти Т. 3, № 31. 2019 (пер. Н. Архипова). - Derrida J. «Say the Animal Responded?» (Et si l’animal répondait?) Trad. David Wills, Zoontology, The Question of the Animal, Ed. Cary Wolfe (Minnesota Univ. Press, 2003).
- Lacan J. «Le stade du miroir», «Propos sur la causalité psychique», «Fonction et champ de la parole», «Variante de la cure-type», «Subversion du sujet», «Position de l’inconscient» in Ecrits (Paris: Seuil, 1966).
- Major R. De la démocratie en cruauté (Paris: Galilée, 2003).