Д. Г. Лоуренс. Предисловие к «Апофеозу беспочвенности».
В 1920 году под заголовком All Things are Possible вышло первое издание одной из ключевых работ Льва Шестова в переводе Самуила Котелянского. Текст издания сопровождается списком работ философа и предисловием Д. Г. Лоуренса, определяющего английского романиста ХХ века.
В части про «русский дух» Лев Шестов раскрывает загадку русской литературы. Европейская культура для русских — это вещь бескорневая. Для нас же — она кровь и плоть, самый нерв, корень нашей психики. Мы думаем и чувствуем определенным образом, поскольку вся наша сущность в этом образе заключена. Наша речь и наши чувства — органическая неизбежность.
С русскими дело обстоит иначе. Они лишь привиты вирусом европейской культуры и этики. Вирус этот действует в них как болезнь. А вызываемые им воспаления и раздражения становятся источником литературы. Этот организм по-химически шипит и булькает, усваивая чужеродный вирус. То, с чем борется, на что сетует русский, не есть сама жизнь: это европейская культура, внедренная в его психику и причиняющая ему боль. Трагедия здесь имеет не столько душевный, сколько хирургический характер. Русское искусство, русская литература все-таки не стоит на одной ступени с литературой европейской, греческой или египетской. Это не спонтанное изречение, не расцвет народа. Этот хирургический вопль, ужасающий и вместе с тем завораживающий, поначалу раздирает душу. Но стоит нам привыкнуть, он тут же перестает быть столь глубоким. Вдруг он начинает казаться несколько обрывочным и чуждым.
Поистине ценно в этой работе то, что показания против европейской культуры, вокруг которого ходили романисты, наконец-то было высказано в лоб. Со времен Петра Великого Россия принимала Европу, а Европа, в этом удивительном процессе катаболизма, от нее все больше отстранялась. Россия не выражала ничего исконно русского. Современное христианство России — и то не было русским. Ее подлинное христианство, азиатско-византийское, для нас до сих пор остается непостижимым. Так же и с ее истинной философией. Что на самом деле выражается ею, — есть её собственное, невольное, фантастическое воспроизведение европейских истин. То, что ей предстоит выразить будет услышано грядущими веками. Ибо Россия, несомненно, унаследует будущее. То, что мы сейчас называем величием России, — лишь ее предродовые муки.
Кажется, что она наконец-то переборола вирус старой Европы. Совсем скоро ее новое, здоровое и крепкое тело выйдет на арену своей реальности, больше не подражая, не протестуя и не сетуя. Настоящая Россия рождается. Она еще долго будет смеяться над нами. А пока она проходит последние стадии реакции на нас, отталкиваясь от старого лона Европы.
Шестов дает один из последних толчков. Справедливости ради, здесь он остается реакционером и разрушителем. Но он, наконец, может позабавить себя сливой на европейском носу, а потому вполне свободен. Европейский идеализм — это анафема. Более того, он комичен. Мы чувствуем независимость в его новом, полузабавном безразличии.
Он выкручивает нос европейского идеализма. Он ничего не пытается проповедовать: он снова и снова протестует. Он категорически отвергает обвинения в наличии центральной идеи. Он так страшится, что его работа окажется очередным ненавистным подпольным идеалом.
«Все возможно» — вот его главное заявление. Речь здесь не идет о нигилизме. Это освобождение человеческой психики от набивших оскомину оков. Позитивная центральная идея тогда кроется в том, что человеческая психика, или душа, истинно верит только в себя, и ни во что другое.
Облеките эту идею в изящные формы, и мы получим новый идеал, что будет служить нам в новой, долгой эпохе. Человеческая душа есть источник творческой активности. В бессознательном этой души творческое побуждение первым выходит на свет. Откройтесь этому побуждению, откиньте прочь все шлюзы, замки, плотины и каналы. Все известные вам идеалы — не больше, чем препятствие для творческой потенции спонтанной души. Прочь все идеалы. Пусть каждый человек действует спонтанно, опираясь лишь на неизмеримую силу творческого начала. Всякое существо, в его чистом выражении, — закон для самого себя, единственный и неповторимый; это Божество, фонтан неведомого.
Вот идеал, который Шестов так упорно отказывается учреждать, опасаясь, что в конце концов он окажется ловушкой, в которую попадется его же свободный дух. Так оно и есть. Но тем не менее сегодня это реальный, живой идеал, само спасение. Когда он совсем обветшает и станет подобен старому льву, что лежит в своей пещере и скулит, пожирая своих слуг, тогда его можно будет с чистой совестью прогнать. А пока Шестов — истинно освобождающее слово.
Его стиль поначалу озадачивает. Обнаружив, что ему мешают «и», «но», «потому что» и «там», он нарочито, со злостью, выкидывает их, так что мысль его становится похожа на человека без пуговиц на рубахе, нелепо бредущего по дороге на распашку. Нужно забавляться, а не раздражаться. В местах, где проймы были немного тесноваты, Шестов делает надрез. Это и впрямь сбивает с толку, но сбивает, надо сказать, особенно пикантно. Подлинная связь, единение у него заключены не в несокрушимой логике автора, но в забаве самого читателя.