𑀝ɦᥲrᥲᥴᴛᥱr
О чем? О днях. о ночах.
Или же — ничего.
Или же о вещах.
О вещах, а не о
людях. Они умрут. Все. Я тоже умру. Это бесплодный труд, как писать по ветру.
𐌽ᥲⲙᥱ ᥲᥒɗ 𐍃ᥙrᥒᥲⲙᥱ
Октябрь Верони, ударение на Е.
R᧐ᥣᥱ
Agᥱ
27 лет, 9 октября — день отражения в лужах.
𐌏riᥱᥒᴛᥲᴛi᧐ᥒ
Pᥲrᥲⲙᥱᴛᥱrs
Aρρᥱᥲrᥲᥒᥴᥱ
Худощавый молодой человек с тонкими чертами лица. Его кожа светлая, усыпанная россыпью мелких веснушек, особенно на щеках и переносице. Волосы — русые, отдающие в рыжий, густые, мягкие и слегка вьющиеся, обрамляют лицо беспорядочной шапкой, создавая ощущение лёгкой небрежности.
Глаза светло-карие, с янтарным отливом, глубокие и немного усталые, словно превращённые в зеркало для чужих эмоций. Взгляд у Октября внимательный, проницательный и в то же время немного отрешённый, пьяный.
Губы тонкие, их часто украшает едва заметная ироничная улыбка. Слегка вытянутый, острый подбородок придаёт лицу задумчивое и чуточку меланхоличное выражение. Скулы выраженные, но не грубые.
Тонкие пальцы часто перепачканы чернилами, так как все свои важные мысли и наблюдения Верони старомодно записывает в блокнот.
Одевается в классику с намеком на гламурность: однотонные свитера водолазки или рубашки спокойных оттенков, пиджаки и жилеты, классические брюки, добавляя шарфы пестрых оттенков и узоров или винтажные очки.
Поддерживает в своем вкусе минималистичную утончённость с примесью легкой небрежности.
Pᥱrs᧐ᥒᥲᥣiᴛy
Человек-хамелеон. Кажется вежливым, обходительным, обаятельным, всегда готов рассмеяться, поддержать беседу, подбодрить или сделать комплимент. Его голос мягкий, завораживающий, слова всегда подобраны идеально под собеседника. Однако за всеми жестами и улыбками скрывается холод и бесстрастный аналитичный ум. Октябрь не испытывает стыда, вины и не знает, что такое настоящая привязанность.
Ему нравится наблюдать за людьми, видеть их слабые места, анализировать мотивы, провоцировать и подталкивать к конфликту, не ради выгоды, а ради исследования человеческой природы и своего удовольствия. Все происходящее для него — набор экспонатов в собственной живой лаборатории.
Лицемерие его естественное состояние: он меняет маски без малейшего внутреннего сопротивления. Критика, унижения, насмешки не задевают его. Он давно усвоил, что любые эмоции, в том числе негатив — лишь результат после сложения нескольких факторов.
Bi᧐grᥲρɦy
Октябрь родился в Женеве и рос в холодной, внешне благополучной, но глубоко дисфункциональной семье. Его отец был психиатром, строгим, немногословным, убеждённым, что эмоции — слабость, а искренность ребёнка нужно гасить «во имя дисциплины». Все разговоры в доме велись через призму анализа. Любое проявление чувств: радости, обиды, страха — тут же разбиралось на составляющие, высмеивалось или игнорировалось. При этом отец нередко устраивал «эксперименты»: мог спровоцировать ссору между матерью и сыном, чтобы потом за чашкой чая разбирать их поведение как «казус».
Мать, переводчица и поэтесса, была женщиной отстранённой, меланхоличной, глубоко депрессивной. Она никогда не брала сторону Октября, даже когда тот становился объектом насмешек или морального давления со стороны отца. Она учила смирению, послушанию, даже если отец неправ.
К 7 годам Октябрь уже чувствовал себя не любимым ребёнком, а лабораторной мышью, на которой испытывают новые техники и смотрят, когда тот «сломается». Отец никогда не проявлял сочувствия, только искал изъяны и анализировал эмоциональные срывы сына, мать убегала в книги и никогда не защищала, только советовала не злиться и быть «разумнее и хитрее».
В 10 лет родители развелись, но сделали это публично, втянув ребёнка в свои скандалы как незаинтересованного «наблюдателя». После этого отец окончательно отдалился, а мать стала ещё более пассивной и безразличной к сыну — он навсегда усвоил: настоящие эмоции приносят только боль и унижение. Выжить можно лишь оставаясь холодным, наблюдая со стороны, манипулируя окружающими так же, как взрослые манипулировали им.
Всё, что осталось Октябрю, это научиться видеть людей насквозь, первым оценивать их уязвимость и использовать это во благо личной безопасности. Так, отталкивая чужую жестокость, он сам стал экспертом по слабостям, научился провоцировать, вызывать эмоции и тут же дистанцироваться от последствий.
Этот опыт стал фундаментом для его личности: он перестал различать собственные эмоции и реакции других, а искренность людей стал считать просто ещё одной уязвимостью, которую нужно раньше других заметить и использовать.
Но однажды Октябрь наткнулся на тетрадь с мамиными стихами, написанные на ретороманском. Эти стихи, хрупкие и пронзительные, произвели на него сильное впечатление. Они были единственным каналом, через который мальчик почувствовал живую душу своей матери. Тогда он впервые осознал, что слова способны не только разъединять, но и скрывать, лечить, обнажать — создавая слой безопасности между человеком и миром.
Он начал пробовать сочинять стихи сам. Сначала короткие, гротескные и язвительные, потом всё более сложные. Слова стали для него если не другом, то хотя бы укрытием: с их помощью можно было высмеивать других, прятаться за иронией, говорить правду, не произнося её напрямую. Поэзия превратилась для Октября в инструмент: маску, игру, способ исследовать свои ощущения, не открываясь по-настоящему никому.
С годами его стихи становились всё более изощрёнными, двусмысленными — с долей сарказма, скрытой провокацией, изломанной эмоцией. Октябрь позже публиковал их в университетских и интернет-журналах под разными псевдонимами.
В школе Верони быстро научился подстраиваться под любой коллектив, не выделяясь ярко, но всегда находя рычаги для влияния на других. Был незаметен для учителей, приятен для одноклассников, но в любом общении старался выяснить, как можно сделать человеку больно, просто из любопытства.
В университете выбрал психологию, специализируясь на манипулятивных техниках, психологии провокаций и абьюзивных отношений. Октябрь изучал их не с позиции борьбы с проблемой, а с намерением знать все слабости и слепые пятна человеческой психики. Постепенно начал применять свои знания практично — сначала в отношениях, начиная с "дальше ближе" и заканчивая самыми изощрёнными манипуляциями, потом с друзьями и коллегами, доводя людей до раздражения, паники или зависимости, лишь бы удостовериться в точности теорий. Он не искал любви — его интересовало только воздействие и реакция.
Карьера шла успешно: у него были клиенты, уверенность в себе и публикации в специальных журналах, где он писал статьи под маской заботливого специалиста.
Сначала его подходы оправдывались креативным поиском новых методов, но с годами жалоб становилось всё больше. Несколько клиентов, переживших эмоциональные срывы после его провокаций, обратились с официальными заявлениями. Была инициирована профессиональная проверка. Он с ухмылкой выслушивал обвинения на заседании комиссии, невозмутимо иронизируя и стараясь разглядеть, кто из коллег проявит к нему скрытую симпатию, а кто осудит.
В конечном итоге Октября официально лишили лицензии на ведение психологической и психотерапевтической практики за грубое нарушение этики, эмоциональное давление на клиентов и проведение "экспериментов", не согласованных с пациентом и коллегами.
Решение комиссии не стало для него трагедией, ни капли обиды или злости. Он воспринял происходящее скорее как интеллектуальное развлечение и примету того, что ему пора сменить площадку для своих наблюдений. Утрата статуса была для него не потерей, а освобождением от скучных правил и лишним вызовом: если нельзя копаться в душах людей официально, значит, пора продолжать это путешествие в полях, среди таких же живых "экспонатов", не ограниченных стенами кабинета.
На прощание он даже прочёл ироничное стихотворение в адрес комиссии, о чём потом с удовольствием вспоминал. Именно после этого поворота Октябрь продал все имущество, купил прицеп и примкнул к каравану, полностью посвятив себя вольной жизни поэта.
𑀝ᥲr
Кофейного оттенка Volkswagen Tiguan под номером — GE-390077 , тянущий за собой большой прицеп. В прицепе бюджетно оформлено все для комфортной жизни, 4 спальных места в виде двухъярусных кроватей, туалет, душ и небольшая совсем крохотная кухня. "Комнаты" разделены купейными дверями, тонкими, но держащиеся достаточно крепко. На кухонной столешнице стоит маленький кактус в белом горшочке, единственное живое в этом автодоме.