Личное дело.

— она была Лола в штанах, она была Долли в школе, она была Долорес на пунктире бланков, но в моих объятиях она была всегда Лолита.

Лолита Берелин.

Имя Лолита давно обросло чужими смыслами — лёгкостью, невинностью, кокетливостью, чьей-то чужой трагедией. Сама Лолита предпочитала другое: любить тех, кто выбирает тебя всегда, без условий и списка причин.

Она родилась в мае — в месяц, когда весна почти задыхается от обещания лета, а свет ещё не обжёгся до жёсткого июльского белого каления. Это случилось 20.05.2008 года в московском роддоме. Отец, высокий и жёсткий в своих решениях человек, настоял, чтобы роды проходили в городе. Не в деревне, сказал он, ребёнок не появится чёрт знает где. Лолиту ждали — долго, с замиранием. И с первой секунды она стала тем, кого называют долгожданной.

Восемнадцать — совершеннолетие.

Эта дата не была для неё просто цифрой на паспорте. Она вросла в ткань её жизни, ощущалась не умом, а чем-то глубже — позвонками, рёбрами, внутренним чутьём. Каждый день Лолита видела, как отец относится к матери: идеально, трепетно, безусловно. Он мог забыть о дне рождения дочери, но никогда — о годовщине свадьбы. И этот безмолвный пример, без единого наставления, проложил её путь.

Она - гетеросексуальная.

Её ориентация сложилась как гетеросексуальная — просто другого начала она не знала. Детство не оставило ей альтернатив.

Рост - 179 сантиметров.

Рост родителей был почти гротескным: отец — под два метра, мать — чуть выше полутора. Сама Лолита вытянулась ровно до 179 см — середина между двумя непохожими мирами, ничейная территория.

Она студентка КОРВИНА (ВОРОН)

Биография.

Отец — программист. Высокий, широкоплечий, с вечно уставшими глазами за тонкой металлической оправой очков. Даже дома он редко снимал строгие тёмные костюмы — будто всегда был готов к выговору или к закрытию важного проекта. Голос низкий, спокойный, почти без интонаций, но в нём всегда чувствовалась холодная отстранённость человека, который уже всё про вас понял и не впечатлён. С дочерью говорил коротко, сухо, словно ставил галочку. Он почти не участвовал в её воспитании, зато мастерски делал то, о чём его не просили — упрекал, критиковал, сравнивал. Для Лолиты он стал ровным, серым, неизбежным пятном на фоне детства.

Мать — директриса экономического предприятия. Невысокая, хрупкая, с аккуратной стрижкой каштановых волос и озабоченным взглядом, который всегда был устремлён чуть дальше дочери — в сторону отчётов, планов, цифр. На работе — строгие брючные костюмы. Дома — мягкий пушистый халат, и эта разница была почти нежной. Она действительно была хороша для своей должности: женщины-директора тогда ещё оставались редкостью. Для Лолиты мать стала лучом света, который оставался рядом до самого конца. Но говорить по душам она не умела. Когда в одиннадцать лет Лолита впервые разрыдалась при ней, мать растерянно обняла её, погладила по голове и тут же сказала, что всё будет хорошо, только не мешай, у неё отчёт через час.

Никто не бил Лолиту. Ни до последнего вздоха, ни даже просто так. Но иногда ей хотелось, чтобы были моменты, когда все по-настоящему рядом. Когда не надо выпрашивать внимание.

Ей было девять, когда она впервые поняла, что тишина бывает громче крика. В тот вечер родители снова сидели на кухне. Отец — перед ноутбуком, мать — над бумагами. Лолита стояла в дверях в пижаме с единорогами, которую уже переросла, но продолжала носить, потому что она была мягкой. Она позвала отца. Он не поднял головы. Тогда она попросила, чтобы он посмотрел её рисунок. Он ответил, что потом, даже не повернувшись. Она позвала мать. Та ответила, что не сейчас, у неё отчёт. Лолита постояла ещё минуту. Потом медленно, аккуратно разорвала рисунок — кошку с крыльями, которую рисовала два часа — на четыре части. Положила клочки на пол посреди кухни и ровным голосом сказала, что они даже не заметили. Она ушла в свою комнату и закрылась. В ту ночь она не плакала. Она просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, переключается, замыкает другую цепь. Это был не крик. Это было обещание крика.

Бунт всё же случился. Она требовала, кричала, хлопала дверью. И слышала в ответ одно: они работают ради неё, прекрати ныть.

Характер.

Родители называли её шумной. Возможно, это началось в тот день, когда она в садике разрыдалась из-за запрета прыгать по лужам. Но дело было не в шуме. Ей нужно было, чтобы её замечали. В детском саду она притягивала детей своей отзывчивостью — она клокотала в ней с младенчества. Но внутри всегда жил встречный вопрос: а что, если попробовать им нагрубить? И тогда она могла огрызнуться, бросить фразу в лицо тому, кто не уважает её принципы или её близких. Или тем, кто оказался ненастоящим другом.

В подростковом возрасте она связалась с компанией, о которой родители предпочитали не знать. Первую сигарету ей дали за гаражами. Старший мальчик с цепочкой на джинсах, которого звали Тоха, усмехнулся и сказал: слабо? Лолита взяла. Вишнёвый Marlboro оказался горьким, но она не закашлялась — заставила себя не закашляться. Голова закружилась, пальцы онемели, но она улыбнулась. Потому что впервые за долгое время она делала что-то своё. Компания собиралась в заброшенном строительном вагончике за школой. Там пахло ржавчиной и сыростью, там можно было говорить громко, материться, смеяться над учителями, курить вейп со сладкими вкусами — клубника с мятой, розовый лимонад, арбузный леденец, малиновый чизкейк, — пить дешёвое пиво из горла. Там никто не говорил, что не сейчас, у меня отчёт.

Однажды, когда ей было четырнадцать, они купили бутылку дешёвого вермута. Лолита выпила больше других — потому что хотела забыть, как отец в тот вечер сказал, способна ли она вообще на что-то, кроме истерик, — и потому что хотела запомнить, как мать промолчала. Её вырвало на школьном крыльце. На глазах у проходящей мимо учительницы по биологии, двух восьмиклассниц и дворника дяди Вовы. Лолита стояла на четвереньках, вытирая рот рукавом, и смеялась. Сквозь слёзы. Потому что это был первый раз, когда её заметили все.

На следующий день мать сказала, чтобы этого больше не было. Лолита спросила в ответ, будет ли мать её воспитывать, и помнит ли она вообще, как дочь донашивает свои кроссовки, потому что они забыли купить новые. Мать отвернулась к кофеварке. Лолита вышла, громко хлопнув дверью, и в коридоре столкнулась с отцом. Он посмотрел на неё — холодно, оценивающе — и прошёл мимо. Не сказал ни слова. Тогда она вышла на лестничную клетку, села на бетонный пол, достала вейп и сделала глубокую затяжку арбузным льдом. Вкус был сладким и мёртвым. Как всё, что её окружало.

В пятнадцать лет девочка из параллельного класса, Катя, распускала слухи, что Лолита спит со старшими, потому что дома её не трахают. Это дошло до Лолиты через два дня. Она не плакала. Она ждала. На большой перемене она подошла к Кате в столовой, взяла её поднос с супом и перевернула ей на голову. Оранжевая жидкость потекла по каштановым волосам, по лицу, на белую блузку. Катя завизжала. А Лолита сказала, что если ещё раз про неё — Катя будет есть с пола. Её вызвали к директору. Отец приехал через час, в своём вечном тёмном костюме, даже не снял очки. Выслушал директрису, которая говорила о недопустимом поведении и психологической помощи. В машине отец сказал, что она позорит фамилию. Лолита усмехнулась и спросила, какую фамилию — ту, которую он даже не дал ей нормально носить, потому что ему было всё равно. Он ударил по тормозам прямо на середине улицы. Повернулся к ней. В первый раз за много лет посмотрел внимательно. Его глаза за очками были не злыми. Они были пустыми. И он тихо спросил, думает ли она, что одна несчастна. Лолита ничего не ответила. Вышла из машины, хлопнула дверью и пошла пешком. Восемь километров. Под дождём. Дома она простудилась, пролежала с температурой тридцать девять четыре дня, и мать принесла ей чай с мёдом — молча, поставила на тумбочку и ушла. Лолита смотрела на остывающий чай и думала: они не умеют любить. Они умеют только делать вид.

У неё был день рождения. Шестнадцать. Она накрыла стол в гостиной сама — без просьб, просто набралась наглости. Расставила тарелки, зажгла свечи. Купила маленький торт с вишней — потому что вишнёвые сигареты, потому что хоть какой-то вкус. Отец не пришёл — срочный созвон с заказчиком. Мать пришла, постояла полминуты, посмотрела на свечи и сказала, какая же она молодец, сама всё организовала. Поцеловала в макушку и ушла доделывать презентацию. Лолита погасила свечи. Не задула — просто сняла фитили пальцами, не чувствуя боли. Села за стол одна, отрезала кусок торта, съела. Потом ещё один. Потом ещё. В полночь она взяла телефон и написала в общий семейный чат, что всё поняла, они не умеют и никогда не научатся, и она перестаёт ждать. Отец ответил через два часа: что за драма, ложись спать. Мать написала: дочка, ты чего? Лолита не ответила ни тому, ни другой. Она сняла с полки свой старый рисунок — кошку с крыльями, который склеила скотчем в девять лет. Долго смотрела на него. Потом аккуратно сложила и убрала в ящик стола. В тот, где лежали зажигалки и пустые пачки от вишнёвых Marlboro. Она не плакала. Она решила.

На следующий день она подошла к зеркалу, посмотрела в свои карие глаза с янтарным кольцом у зрачка и сказала вслух, что она сама себе родитель.

Она не ушла из дома — некуда было. Но она перестала просить. Перестала ждать. Перестала показывать рисунки, совать в руки табели с пятёрками, кричать, чтобы на неё посмотрели. Она стала вежливой, тихой, идеальной — настолько, что родители, кажется, даже обрадовались. Только мать однажды заметила, что Лолита больше не смеётся. Она спросила, в порядке ли дочь. Лолита ответила, что абсолютно. Улыбка была красивой, ровной и совершенно пустой. Мать на секунду замерла. Что-то кольнуло — где-то глубоко, в той части, которая ещё помнила, как дочка впервые сказала мама. Но колющая боль быстро прошла. Потому что входящих было семнадцать, а отчёт горел. Лолита вышла на балкон, достала вейп, вдохнула малиновый чизкейк и посмотрела на ночной город. Май был тёплым. Двадцатое число осталось позади. Совершеннолетие всё ещё было впереди. И она ждала его — не как праздника, а как разрешения наконец начать дышать полной грудью.

У Лолиты были фобии.

Доп. факты.

Батифобия — не просто страх глубины, а ужас перед пространством без дна, которое смотрит на неё в ответ. Она могла стоять на мосту и чувствовать, как вода внизу начинает тянуть её одним только взглядом.

Арахнофобия — не отвращение, а древний, доисторический ужас, поднимающийся из самого низа живота, когда она видела паука. Даже мёртвого.

Внешность.

Кожа у Лолиты была слегка бледной — в полумраке она казалась почти прозрачной, с лёгким голубоватым отливом на запястьях, висках и под коленями. Но стоило солнцу упасть на её лицо, плечи, руки — кожа начинала темнеть, наливаясь густым тёплым оттенком, похожим на молочный шоколад. Загар ложился ровно и быстро, будто она впитывала свет про запас. Глаза — карие, но не однотонные. Ближе к зрачку — янтарное кольцо, узкое, горячее. Дальше — тёмная, почти чёрная глубина, в которой можно потеряться. Ресницы длинные, загнутые вверх, без туши похожи на кукольные. Тело выстроено настолько идеально, что казалось — кто-то рисовал её с особым вниманием, выверяя пропорции не по учебнику, а по скрытому чувству красоты. На носу, а оттуда веером до самых щёк — веснушки. Мелкие, чуть мельче маковых зёрен, цветом от светло-золотистого до тёмно-медного. Глядя на них, любой сказал бы, что её солнце поцеловало. Волосы — чёрные, густые, без единого рыжего волоска и без седины. Они вились с самого рождения: тугие, упругие кудряшки, похожие на пружинки. На свету волосы блестели, отливая холодной синевой, будто воронёная сталь.

Это была хуевая идея, поэтому я, конечно же, решила попробовать